Чужой закон. Списан в утиль

Тем временем я уточнил у Яна, как найти их стоянку.

— Go back to the beach and walk along the water. You’ll see a big tree on the sand.

(Вернись на пляж и иди вдоль воды. Увидишь большой ствол на песке.)

— There is a blue cloth in the branches near the forest, — добавила Магдалена.

(У леса на ветках висит синяя ткань.)

Когда я вышел к берегу, солнце уже поднялось достаточно высоко, но песок ещё не успел раскалиться. Я пошёл ближе к воде, по плотной мокрой полосе, где ноги почти не проваливались.

После ночного прилива берег заметно изменился. Море набросало мусора: от бесполезных обломков пластика до вещей, которые ещё могли пригодиться. Вчера ничего этого здесь не было.

Судя по всему, всё это было с лайнера, распавшегося где-то далеко от берега.

Через некоторое время выше линии воды заметил крупный обломок. Два пластиковых листа были скреплены белым лёгким наполнителем — похоже, часть внутренней перегородки или стойки. В одной из трещин блеснул металл, и я присел.

Пластик пришлось раскачивать из стороны в сторону, прижав ногой. Он долго пружинил, потом хрустнул и разошёлся.

Внутри оказался П-образный металлический профиль длиной около восьмидесяти сантиметров — тонкий, погнутый, с острым краем на одном конце после разлома. Инструмент так себе, но лучше палки.

Саму панель я оттащил выше прилива и придавил камнями. Пластик с наполнителем тоже пригодится: крыша, подстилка, сбор дождевой воды. Тащить всё сразу не стал.

Ещё метров через пятьсот нашлась другая панель: с одной стороны пластик, с другой — тонкая жесть. Я перевернул её. Лист был помятый и грязный, но больших дыр не было. Вот уже ближе. Из него можно согнуть низкое корыто и поставить над огнём. Пусть кривое, пусть течёт по углам — если вода успеет закипеть раньше, этого достаточно.

Я спрятал панель выше линии прилива возле низкого кривого дерева и придавил край камнем. Заберу на обратной дороге. Дальше пошёл уже с металлическим профилем в руке.

Вскоре появился ориентир Яна — большой выброшенный ствол, почерневший и ободранный, с растопыренными над песком корнями. За ним возле леса трепалась синяя ткань.

Стоянка нашлась в нескольких десятках шагов. Лагерем её назвать было трудно: несколько кусков ткани на песке, примятая трава, пластиковый мусор и следы.

У корня лежала тёмная стеклянная бутылка. Я поднял её — винная и, главное, целая. Из бутылки пахнуло кислым вином и солью. Уже полезно.

Я осмотрел стоянку. Теперь меня интересовали не только вещи.

Следов было много, но они накладывались друг на друга. Песок осыпался, ветер стирал края. По ним нельзя было уверенно определить ни количество людей, ни то, сколько времени они здесь находились.

Возле кустов сохранилось несколько отпечатков. Один казался крупнее, два других — меньше, хотя я уже не был уверен даже в этом. В другом месте трава была примята полосой, но и это ничего не давало.

Я присел и провёл пальцами по песку. След коровы на влажной земле я бы прочитал. Кабана или собаки — тоже. Ветер и песок всё перемешали. Какой из меня следопыт.

Четвёртый пока оставался частью того странного сна, пусть кое-что из увиденного уже и совпало.

Я поднялся. Северный мыс отсюда виднелся хорошо. Тёмные камни выдавались в море, сверху над ними висел лес. Минут двадцать хода.

К ручью мне следовало вернуться с бутылкой и жестью. Я посмотрел на мыс ещё раз, оставил бутылку у корня и взял профиль поудобнее.

— Ладно, — сказал я и пошёл на север.

Песка становилось меньше.

Берег переходил в камни. Волны разбивались о чёрные выступы и оставляли в углублениях пену. Под ногами хрустела коралловая крошка, мокрые водоросли скользили под подошвами.

Следов человека не было. Да и какие следы я ожидал найти? Он мог уйти в лес, спуститься к воде или вообще не существовать.

У основания мыса пришлось подниматься метра три по мокрым камням.

Снизу склон выглядел проще. Пальцы соскальзывали с гладких краёв, пару раз нога уезжала вниз вместе с песком.

Наверху оказался узкий каменный уступ примерно полтора метра шириной. Он тянулся вдоль скалы в глубь острова. С одной стороны почти отвесная стена, с другой — спуск к зарослям и камням. Я пошёл по нему.

Через сотню с лишним метров на сером камне лежал кусок плотной ткани, когда-то белой. Один край был оборван, на другом остался шов. Я сразу вспомнил порванный передник Эвы и подошёл к краю уступа.

Внизу на широких листьях тянулись несколько крупных тёмных пятен, вокруг темнели мелкие брызги. Я нагнулся.

Кровь.

Спуск был неудобным: мокрая земля, корни, камни. Я сполз почти боком, стараясь не выпустить металлический профиль.

Внизу уже отчётливо пахло кровью. Наверху пятна успели потемнеть, но у самой земли ещё оставались густыми, тёмно-красными.

Я поднял профиль перед собой и пошёл дальше. В траве нашлось ещё несколько капель, потом след почти пропал, но впереди зелень была примята сильнее. В одном месте листья легли длинной полосой, будто по ним протащили что-то тяжёлое.

Шагов через десять из-под кустов показалась босая нога. Грязная ступня, ободранная пятка, сероватая кожа.

Я остановился и раздвинул листья профилем.

Под кустом лежал молодой мужчина без головы.

Меня качнуло назад. Я отвернулся и несколько раз сглотнул. Через несколько секунд заставил себя посмотреть снова.

На вид ему было чуть больше двадцати. Худой, в грязных шортах и чёрной футболке. На груди ещё можно было разобрать знакомые кривые буквы и шутовской рисунок. «Король и Шут». Я почему-то задержался взглядом именно на футболке.

Ниже плеч тело выглядело почти целым. Одежда порвана и испачкана, на коже ссадины, но на груди и животе не было глубоких ран, крупных следов когтей или укусов.

Я заставил себя посмотреть на шею. Голову не отрезали. Края были рваными. Её оторвали.

Я медленно выдохнул. Похоже, четвёртый всё-таки был. Не только в моей голове. Профиль в руке сразу стал казаться гораздо тоньше.

Я осмотрел кусты. Несколько листьев были разорваны, возле корней сбита земля, на зелени осталась кровь. Следов долгой борьбы не видно.

Я не видел, что здесь произошло. Значит, не знаю. Прислушался. Ничего подозрительного.

Оставаться здесь одному не хотелось. Где-то на острове находилось то, что смогло сделать такое с человеком.

Я ещё раз осмотрел место и запомнил ориентиры: уступ, тёмный камень возле корня, куст с широкими листьями и белую ткань наверху.

Оставить тело вот так было неправильно, но один я его не похороню: нечем нормально копать, да и остальные должны увидеть место.

Я выбрался обратно на уступ. Подъём оказался неприятным: земля осыпалась, корни гнулись под руками. Но дыхание почти не сбилось. Вот это продолжало раздражать. Под кустом лежал парень, которому явно не помогло то, что он был молодым и здоровым.

На уступе вытер ладони о брюки. Белый кусок ткани оставил там, где нашёл. Пусть будет ориентиром.

До стоянки Ковальских дошёл быстро. Бутылка лежала у корня.

На стоянке всё выглядело по-прежнему: отпечатки, примятая трава, куски ткани. Но теперь я знал, что в двадцати минутах отсюда лежит ещё один человек.

Подозрение стало почти уверенностью: Ян, Магдалена, Эва и, возможно, парень в чёрной футболке. Если он был тем четвёртым, о нём они не сказали ни слова. Я подобрал бутылку. Разберёмся позже.

На обратной дороге забрал панель с жестью, потом вторую, с белым наполнителем. Металлический профиль положил сверху, бутылку зажал между рваными краями. Получилось неудобно: панели съезжали, стекло стучало о пластик, жесть дребезжала при каждом шаге.

По мокрому песку ещё можно было тащить, в лесу стало хуже. Края цеплялись за корни и траву. Несколько раз груз вставал намертво, приходилось возвращаться и освобождать застрявший угол. Пару раз останавливался, чтобы поправить съехавшие панели и проверить бутылку.

Когда впереди послышался ручей, я замедлился. Нужно было решить, что говорить. Про тело — определённо да, про то, что их было четверо, — пока нет. Сначала хотелось услышать Ковальских.

Я вышел к воде, волоча панели за собой. Жесть ударила о камень, и разговоры стихли. Клаус повернулся первым, Арджун поднялся, Юрий Моисеевич осмотрел мой груз.

— Ну что, бутылка нашлась?

Я с довольным видом вытащил её из панелей и услышал смех Ирины. Не понял, что тут смешного. Видимо, недоумение было написано у меня на лице.

— Извини, просто ты сейчас напомнил мне сцену из детства. Когда я жила в России, мальчишки из моего двора с таким же довольным видом собирали бутылки и пивные банки.

Я тоже улыбнулся. Да, было дело. Ирина помоложе меня, но, похоже, в её детстве такое ещё встречалось.

Клаус сразу подошёл к листу жести, присел и провёл пальцами по краю.

— Can you make something to boil water in?

(Сможешь сделать из этого посуду?)

— I hope so. It should work.

(Надеюсь, должно получиться.)

Арджун заинтересовался второй панелью и нажал пальцем на белый наполнитель. Тот оказался лёгким и почти не впитал воду. Пригодится позже. Сейчас меня больше интересовали Ковальские.

Юрий Моисеевич посмотрел на меня внимательнее.

— Что случилось?

Я перевёл взгляд на Ковальских. Ян стоял у ручья, Магдалена сидела на камне, Эва держалась чуть в стороне, возле дерева.

— Я дошёл до мыса, — сказал я. — Там погибший.

Ирина сразу перестала смотреть на найденные вещи.

Я продолжил уже по-английски, чтобы не переводить дважды:

— There is a dead young man near your old camp. Maybe twenty. His head is gone. It was not cut off.

(Возле вашей старой стоянки лежит мёртвый парень. Лет двадцать. Головы нет. Её не отрезали.)

Ирина подняла на меня глаза.

— В смысле? Это как? Я имею в виду, а что же с ней сделали?

— Не уверен, но, похоже, оторвали.

Арджун застыл возле панели. Клаус выпрямился. Юрий Моисеевич снял очки, протёр их краем рубашки и снова надел.

Я смотрел на троих новых. У Яна сжались губы. Магдалена почти не изменилась, только пальцы сильнее прижали ткань платья к колену. Эва вцепилась в край передника, коротко посмотрела на Яна и опустила глаза.

Я ничего не спросил. Хотел сначала услышать, скажет ли кто-нибудь из них что-то сам.

— I don't know what killed him. You need to see the place. We should go together.

(Я не знаю, что его убило. Вам нужно увидеть это место. Пойдём вместе.)

Клаус посмотрел в сторону леса.

— Now?

(Сейчас?)

Я оглядел остальных. Ирина сидела с вытянутой распухшей ногой, Арджун после рифа выглядел выжатым, Эва едва держалась на ногах. Юрий Моисеевич тоже сильно сдал за последние часы.

Мёртвый никуда не денется. Я, по крайней мере, на это надеюсь.

— Not now.

(Не сейчас.)

Клаус тоже посмотрел на остальных.

— First water. Then we go.

(Сначала вода. Потом идём.)

Я кивнул. Теперь у нас была жесть. Оставалось превратить её в посуду.

Глава 9. Первая вода

Второй день после крушения • Владимир

Я подтащил панель с жестью на ровный участок и перевернул металлической стороной вверх. Лист держался на загнутых краях и нескольких креплениях. Пальцами не снять. Вставил П-образный профиль между металлом и пластиком и нажал. Пластик хрустнул. Изнутри посыпалась белая крошка наполнителя. Арджун поднялся с земли.

— Need help?

(Нужна помощь?)

Я показал на другой край панели.

— Hold it there.

(Держи там.)

Он прижал пластик ногой, потом навалился сверху обеими руками. Я снова нажал на профиль. Крепление заскрипело, жесть выгнулась дугой.

— Fingers.

(Пальцы.)

Арджун сразу убрал руки дальше от рваного края. Я дёрнул металл на себя, и лист оторвался с резким треском, оставив на одном краю несколько острых зубцов.

— Пить из этой железки — так себе удовольствие, конечно, — сказала Ирина.

Я посмотрел на лист.

— Это да. Но, извини, фарфоровую посуду сюда из Китая не доставляют.

Она вздохнула, окинула жесть ещё одним взглядом, но больше ничего не сказала. Юрий Моисеевич хмыкнул.

— Девушка явно воспитывалась в очень богатой семье. Требования завышены.

Ирина всё слышала, но не отреагировала. Только облизнула пересохшие губы. У ручья снова начали разговаривать, но заметно тише, чем раньше. Я разложил жестяной лист на земле. Кусок неровный, чуть меньше метра по длинной стороне. Тонкий металл промят возле креплений.

Нормальной кастрюли из этого листа всё равно не сделать, да она и не требовалась. Достаточно поднять борта и свести углы так, чтобы вода продержалась до кипения.

— Юрий Моисеевич, найдите плоский камень. И ещё один, поменьше.

Он посмотрел на жесть.

— Значит, посуду всё-таки делаем.

Вернулся быстро: принёс широкий плоский камень и второй, размером с кулак.

С первым краем пришлось повозиться. Я прижал жесть профилем, наступил ногой и потянул, но середина сразу пошла волной. Пришлось выровнять её на камне и попробовать ещё раз. Второй борт поддался легче, зато на углах металл собирался складками и норовил развернуться обратно.

Клаус присел напротив.

— It will leak?

(Будет протекать?)

— Probably. We test.

(Наверное. Проверим.)

Он обернул ладонь куском ткани и без всяких указаний прижал борт именно там, где мне не хватало второй руки.

Я уложил складку на камень и несколько раз ударил сверху. Жесть постепенно смялась и удержала форму. На одном сгибе появилась короткая трещина, но дальше металл не пошёл.

Для кипячения должно было хватить.

Через несколько минут вместо плоской жести перед нами стояло низкое кривое корыто: один борт выше другого, углы мятые, края острые. Ирина посмотрела на результат и, словно возвращаясь к прежнему разговору, сказала:

— Ну, богатая не богатая, а из корыта я раньше точно не пила. Судя по всему, сегодня получу этот бесценный опыт.

— Ну, барышня, скажите спасибо, что у нас есть хотя бы такая посуда.

— Я понимаю. Правда. Просто после всего этого... ещё и труп. До сих пор мурашки.

Я, слушая их, зачерпнул воду из ручья и налил внутрь. Большая часть воды осталась внутри, только из одного угла потянулась тонкая струйка. Я слил воду, снова положил угол на камень и несколько раз отбил складку. После этого течь почти прекратилась: вода всё ещё сочилась, но настолько медленно, что до кипения должно было хватить. Оставалось развести огонь. Клаус поднялся и сразу показал Арджуну и Яну на лес.

— Dry wood. Thin branches. Bark.

(Сухие дрова. Тонкие ветки. Кора.)

Я добавил:

— From under roots and bushes. As dry as possible.

(Из-под корней и кустов. Как можно суше.)

Они разошлись недалеко от ручья. Клаус тоже пошёл собирать ветки, но оставался в пределах видимости. Я осторожно провёл пальцем вдоль загнутого края корыта. Он оставался острым, так что переносить его можно было только через ткань. Рядом на широком листе лежало то, что успели добыть в моё отсутствие: несколько устриц и небольшой краб размером с кулак. Одна клешня заметно крупнее другой. Он медленно шевелил ногами, пытаясь отползти с листа. Арджун вернулся с охапкой веток, увидел краба и сразу переложил его подальше от воды.

— Later. We cook later.

(Позже. Приготовим позже.)

Юрий Моисеевич уже протянул к нему руку, но остановился. Арджун сел возле будущего костра и занялся дровами. Снаружи почти всё оказалось сырым. Но под корой нашлись сухие участки, под густыми кустами — мёртвые тонкие ветки. Ян ломал более толстые сучья о колено. Клаус расчистил землю возле ручья. Огонь занялся не сразу. Сначала пошёл густой белый дым. Он бил в глаза, заставлял отворачиваться. Арджун сидел на корточках и осторожно подсовывал под кору самые тонкие щепки. Пламя появлялось, исчезало под дымом, потом наконец зацепилось за сухую сердцевину ветки.

Арджун добавил ещё несколько. Огонь удержался. Я установил корыто на двух камнях. Между ними оставил место для пламени. Один край пришлось подпереть плоским осколком, иначе вода сразу собиралась у низкого борта. Арджун принёс воду в бутылке Клауса. Наполнили корыто чуть больше чем наполовину.

Больше нельзя. Тонкий металл мог сложиться, а любое неловкое движение отправило бы воду прямо в костёр. В одном углу снова появились капли. Редкие. Жить можно. Жесть быстро почернела снизу от копоти. Мы ждали.

Влажные ветки шипели, дым то становился гуще, то уходил вверх. Арджун подбрасывал сухую мелочь. Ян ломал сучья. Клаус пару раз поправил камни, когда корыто начинало крениться. Я помогал им и время от времени смотрел на остальных. Ирина сидела у корня, вытянув распухшую ногу. Она то смотрела на воду, то почти сразу отводила взгляд. В какой-то момент наши взгляды встретились.

— Я вообще не тороплю, — сказала она. — Просто если эта штука закипит сегодня, будет приятно.

— Ты же не хотела пить из корыта, — улыбнулся я.

— В наших обстоятельствах твой хендмейд вполне может поспорить со столовым серебром.

Магдалена сидела, сцепив руки на коленях, иногда проводила языком по губам. Эва устроилась отдельно. Когда Ян поворачивался в её сторону, она почти сразу опускала взгляд к огню. Первые пузырьки появились на дне.

Мелкие, цеплялись за металл, росли и отрывались. Потом вода задвигалась у краёв. Ещё немного — и поверхность пошла рябью. Корыто наконец закипело. Арджун подался ближе. Магдалена теперь смотрела прямо на корыто, уже не отводя взгляда.

Ирина облегчённо выдохнула.

— Никогда не думала, что буду так радоваться кипятку.

— Let it boil a little longer.

(Пусть ещё немного покипит.)

— Вот сейчас было жестоко, — сказала она.

Возражать, впрочем, никто не стал. Через несколько минут мы с Арджуном обернули руки тканью и осторожно взялись за края.

— Slowly.

(Медленно.)

Стоило приподнять корыто, как тонкая жесть прогнулась. Вода качнулась и плеснула через низкий борт, а Арджун инстинктивно дёрнул свой край вверх, отчего выплеснулось ещё немного.

— Put it down.

(Опускай.)

Мы сразу поставили корыто обратно. На песке расплылось тёмное мокрое пятно и быстро начало исчезать. Арджун смотрел на него с таким сожалением, будто мы действительно умудрились потерять половину всей добытой воды.

— Sorry.

(Прости.)

— It’s fine. Most is here.

(Нормально. Большая часть осталась.)

— Больше не трогайте, — сказала Ирина. — Пусть стоит. Мы как-нибудь сами к нему придём.

На этот раз спорить с ней не хотелось. От воды всё ещё поднимался пар, так что оставалось дождаться, пока она остынет. Пока мы ждали, я то и дело вспоминал парня под кустом. В памяти всплывали грязная босая ступня, чёрная футболка, кровь на листьях и рваный край шеи. Я взял профиль и отошёл к плоскому камню. Попытался сделать его удобнее. Загнул конец, потом отбил изгиб камнем, делая край хоть немного острее. Сталь оказалась слишком мягкой, особо подтачивать и не пришлось.

До ножа далеко, конечно, но ветку перерубит. Металл скрипел о камень и оставлял светлую полосу.

— Владимир.

Я поднял голову. Ирина осторожно коснулась пальцем воды.

— Кажется, уже можно воду пробовать. Не такая она и горячая.

Я отложил профиль. Корыто так и осталось на земле. Поднимать его второй раз не стали. Ирина сидела ближе остальных. Юрий Моисеевич помог ей немного развернуться, чтобы не тревожить ногу. Она наклонилась к корыту, придерживая волосы рукой, и осторожно выбрала место у более ровного края.

— Борт острый, — предупредила она остальных.

Наклонилась ниже и сделала несколько маленьких глотков, стараясь не коснуться губами металла. Отстранилась. Закрыла глаза и выдохнула.

— Господи... обычная вода.

Следующим к корыту опустился Арджун. Встал на колени и наклонился к воде. Клаус придержал его за плечо, когда парень слишком поспешно потянулся к краю.

— Slow.

(Медленно.)

Арджун выпил несколько глотков и отполз в сторону. Потом подошёл Юрий Моисеевич. Посмотрел на закопчённую жесть. На воду. Опустился перед ней на корточки.

— Человек всю жизнь думает, что ему нужны деньги, здоровье и уважение. А потом выясняется — нужна тёплая вода из жестянки.

Наклонился и выпил. Дальше мы подходили по очереди. Восемь человек по одному склонялись над низким жестяным корытом, почти как животные у водопоя. Каждый выбирал место поудобнее и следил, чтобы не приложиться губами к острому металлу. После Юрия подошли Клаус, Ян, Магдалена и Эва. Никто не спорил, кто следующий; мне место оставили последним. Пить почти не хотелось. Совсем отказаться было бы слишком заметно.

Я присел у корыта и сделал два глотка. Вода тёплая, с запахом дыма и лёгким металлическим привкусом. После суток соли, жары и жажды я должен был почувствовать её всем телом. Не почувствовал. Только вкус. Когда воды почти не осталось, Клаус показал на ручей.

— More.

(Ещё.)

— Вот теперь поддерживаю господина майора безоговорочно, — сказала Ирина.

На этот раз всё пошло быстрее. Камни уже стояли. Под первым слоем дров остались угли. Ветки возле огня успели немного подсохнуть. Ян снова наполнил корыто. Арджун подложил мелочь. Пока вода грелась, занялись едой.

Устрицы положили возле углей. Краба Арджун долго осматривал, затем устроил между камнями так, чтобы тот не свалился в пламя. Юрий Моисеевич потянулся что-то поправить. Арджун отвёл его руку.

— Wait. Not yet.

(Подождите. Ещё рано.)

Юрий Моисеевич посмотрел на него, потом убрал руку. Возле огня Арджун менялся. На пляже перед каждым новым делом он поглядывал на Клауса. Здесь этого почти не было: Арджун сам раскладывал ветки, поправлял угли и отводил чужие руки, если кто-то лез раньше времени. Ко второй порции воды люди уже относились спокойнее. Клаус подошёл ко мне, посмотрел на металлический профиль, потом указал в сторону берега.

— How far to the body?

(Далеко до тела?)

— Недалеко от ночёвки поляков. Прямо под мысом, немного в глубине леса. Думаю, отсюда часа полтора идти.

Ирина начала переводить, но, едва дошла до дороги через лес, Клаус перебил её новым вопросом:

— And bringing him back?

(А обратно с телом?)

— Это да, с телом будет куда сложнее, — сказал я. — Там склон, кусты, корни. Но думаю, справимся. Вынести сможем, только тащить его сюда смысла нет. Лучше похоронить на пляже.

— На пляже хотя бы копать легче, — добавила Ирина и уже после этого перевела Клаусу весь ответ.

Юрий Моисеевич покачал головой:

— Легче — понятие относительное. Нормальной лопаты у вас всё равно нет.

— Ну, песок действительно копать несложно. Выкопаем.

Клаус кивнул. Вторая вода закипела быстрее. Дали ей покипеть, сняли с огня и оставили на месте остывать. Теперь никто не следил за каждым пузырьком. Арджун занялся открывшимися устрицами.

Ирина помогала Эве смыть грязь с рук и края передника. Клаус взял мой переделанный профиль, осмотрел загнутую ручку и заточенный край. Провёл большим пальцем рядом с кромкой, не касаясь её. Ян и Магдалена тихо заговорили по-польски. Говорили недолго. Из слов я разобрал только одно:

— Ciało.

(Тело.)

Магдалена заметила, что на них смотрят, и перешла на английский.

— I go with Jan.

(Я пойду с Яном.)

Больше ничего не объяснила. Когда вода остыла, мы попробовали перелить её в бутылки. Стоило наклонить корыто чуть сильнее — вода шла сразу в две стороны, а через острый край нормально направить струю не получалось. Я держал корыто через ткань, Арджун подставлял бутылки. Часть всё равно пролилась на землю и по стеклу.

Но большую часть сохранили. Пластиковая бутылка Клауса наполнилась почти полностью. Бутылка Юрия Моисеевича — тоже. Третьей стала винная. Запах вина после промывки почти исчез; теперь от неё пахло дымом и тёплой водой. Остатки оставили в корыте. К нему снова по очереди наклонились те, кому хотелось пить.

После этого Клаус поднялся.

— Vladimir, Jan, Magdalena and I go to the body. Others stay here.

(Владимир, Ян, Магдалена и я идём к телу. Остальные остаются здесь.)

Ирина перевела для тех, кому это было нужно, уже без всяких украшений:

— Клаус, Владимир, Ян и Магдалена идут к погибшему. Мы остаёмся здесь.

Клаус показал на лес вокруг ручья.

— Stay close. No one goes alone.

(Держитесь рядом. Никто не ходит один.)

Ирина проводила взглядом его руку.

— С этим даже спорить не буду.

Содержимое голубого чемодана выложили у костра, а пустой чемодан взял Ян — пригодится, если у мыса удастся что-нибудь собрать. Я взял металлический профиль, бутылку воды и кусок ткани. Клаус — крепкую палку. Ян поднялся рядом с Магдаленой. Эва осталась у дерева.