Чужой закон. Списан в утиль

Когда открыл глаза, солнце уже стояло ниже. Тени вытянулись, шум прибоя стал дальше и тише. Я сел и посмотрел на берег.

Вода ушла.

Пляж стал шире. За полосой мокрого песка открылись тёмные камни, водоросли, неровные плиты, которые раньше скрывало море.

Я поднялся и прошёл ближе. Крабов у берега не было, рыбы в оставшихся лужах тоже не нашлось.

Несколько мелких раковин на открывшемся дне ничего не решали. У самого берега брать было почти нечего, а дальше темнела полоса рифа. Похоже, придётся плыть.

Я повёл плечами, наклонился. Спину ещё тянуло, но плыть можно. Кроссовки заметно потрепало. Ткань потёрлась, в подошвы набились песок и чёрная каменная крошка, но сами подошвы держались.

Арджун сидел в тени возле чемодана и сковыривал с рукава засохшую соль. Я подошёл, снял сюртук и положил его сверху на чемодан. Из-за пояса вытащил две полосы ткани и положил под сюртук, чтобы не тащить их в воду. Пластиковый обломок с острым краем оставил при себе — на рифе мог пригодиться.

У Юрия Моисеевича был складной нож. На секунду подумал взять его с собой, но передумал. Выронишь на глубине — и останемся без единственного нормального ножа.

— Arjun. Come with me.

(Арджун. Идём со мной.)

Он поднял голову, проследил за моей рукой в сторону моря и встал.

Я указал на нас обоих и на риф.

— We look for food. At the reef. Not far.

(Поищем еду. На рифе. Недалеко.)

Арджун ещё раз посмотрел туда, немного помедлил и кивнул.

Ирина приподнялась на локте.

— Сейчас?

— Пока вода низкая.

Юрий Моисеевич прищурился на риф.

— Сильно умных решений у нас сегодня не завезли, я понял. Тогда хотя бы глупые делайте аккуратно.

Мы пошли к воде.

У берега вода доходила до щиколоток, через несколько шагов — уже до колен. Песок быстро закончился, под ногами появились камни, покрытые скользкими водорослями. Даже через подошвы я чувствовал, как нога норовит съехать в сторону.

Арджуну было хуже — он шёл босиком. Перед каждым шагом он осторожно ощупывал дно ступнёй и только после этого переносил вес.

Я держался чуть впереди и показывал, куда ставить ноги.

— Here. Left. Careful.

(Сюда. Левее. Осторожно.)

В одном месте Арджун уже занёс ногу над острым краем камня. Я перехватил его за плечо и отвёл немного в сторону.

Он переставил ногу и выдохнул.

— Sorry.

(Извини.)

— Нормально.

Он слов не понял, поэтому я просто поднял большой палец.

Когда вода дошла до пояса, камни перестали так мешать. Ещё несколько шагов — и дно начало уходить из-под ног.

Я показал на риф, потом жестом дал понять: дальше плывём рядом и без спешки.

Арджун кивнул. Перед тем как оттолкнуться, ещё раз посмотрел на воду.

Мы поплыли почти одновременно.

Первые несколько гребков дались мне хуже, чем должны были. Стоило снова потерять дно, и плечи сами напряглись, дыхание стало мельче. Переход через риф ещё слишком хорошо помнился.

Я заставил себя сбавить темп и поплыл ровнее, периодически оглядываясь на Арджуна.

Плавал он неважно, но держался спокойно. Грёб тяжело, без лишних движений, и продолжал плыть в своём темпе, даже когда начал задыхаться.

Риф приближался. С берега он казался сплошной тёмной полосой, а вблизи распался на плиты, выступы и щели. Между камнями оставались небольшие чаши зеленоватой воды, через некоторые плиты перекатывались волны. В просветах мелькала мелкая рыба.

Я поднял руку.

— Stop.

(Стоп.)

Под водой я нащупал ногами широкую плиту. Камень был скользкий, но достаточно ровный, чтобы встать. Я выпрямился, чуть согнув колени.

Арджун подплыл следом. Когда он попытался поставить ноги, волна сразу качнула его вбок. Я ухватил его за предплечье.

— Easy. Here.

(Спокойно. Здесь.)

Он нащупал плиту и удержался.

Мы постояли на плите, восстанавливая дыхание. Вода доходила примерно до бёдер и время от времени толкала нас в ноги, а от бликов на поверхности приходилось щуриться.

В углублениях между плитами шевелилась всякая мелочь. По камням ползали тёмные улитки, среди водорослей мелькали почти прозрачные рыбёшки и тут же исчезали в щелях.

Я присел и провёл рукой по камню под водой. Пальцы зацепились за что-то шершавое.

Раковина была крупная, с неровными серыми створками, намертво прижатая к плите. Рядом сидела ещё одна, а чуть дальше целая гроздь таких же уходила под воду.

Устрицы. Я сразу подумал о еде.

Я коснулся плеча Арджуна и показал вниз.

— Oysters.

(Устрицы.)

Он наклонился, разглядел раковины и сразу оживился. Что-то быстро сказал на своём языке — по интонации скорее от удивления, — а затем несколько раз показал на устрицы и на берег.

После этого стянул через голову рубаху.

Арджун расстелил рубаху на мокрой плите, прижал два угла ступнями и показал, чтобы добычу складывали на ткань. Потом собрал края вместе и изобразил узел. Стало понятно — получится мешок.

Я кивнул. Через некоторое время заметил, что Арджун тихо напевает себе под нос какой-то незнакомый мотив. Похоже, сам этого не замечал.

Я ухватился за ближайшую устрицу и попробовал оторвать её руками. Она даже не сдвинулась. Потянул сильнее — острый край скользнул по костяшке и содрал кожу.

В воде сразу потянулась тонкая розовая полоса.

Арджун заметил её раньше меня.

— Blood.

(Кровь.)

Я посмотрел на руку. Царапина была мелкая.

— Just a scratch.

(Просто царапина.)

Арджун всё равно перевёл взгляд с моей руки на воду вокруг.

Мне эта кровь тоже не понравилась. Да и голыми руками отрывать устрицы явно не получится.

Я вытащил из-за пояса пластиковый обломок и попробовал подсунуть острый край под основание раковины. Пластик упёрся, раздался хруст, и острый край отломился. Я выбросил его. Возле щели нашёлся плоский каменный обломок с достаточно тонким краем — под основание раковины он проходил.

Я показал его Арджуну.

— Use the stone. Hit here.

(Камнем. Бить сюда.)

Подсунул край обломка под устрицу и ударил по нему другим камнем. Первый удар соскользнул, второй неприятно отдался в пальцах, а после третьего раковина хрустнула, но с места не сдвинулась.

Арджун присел рядом и несколько секунд смотрел, как я пытаюсь подлезть под неё камнем. Потом ткнул пальцем чуть ниже, почти в самое основание.

— Here.

(Здесь.)

Я переставил обломок и ударил ещё раз. Раковина шевельнулась. Ещё два удара — и устрица отскочила от плиты прямо на разложенную рубаху.

Арджун улыбнулся.

— Good?

(Хорошо?)

— Very good.

(Очень хорошо.)

После первой устрицы дело пошло быстрее. Я поддевал и сбивал раковины, Арджун подхватывал их, пока очередная волна не утащила добычу обратно, разбитые отбрасывал, а целые складывал на ткань. Несколько раз он сам показывал место, куда удобнее подсунуть камень, а вскоре уже пробовал поддевать те, что держались слабее.

Камень то срывался, то застревал между створкой и плитой, острые края цепляли пальцы, а волны каждые несколько минут заставляли останавливаться и придерживать рубаху ногами. Арджуну приходилось ещё следить, куда ставить босые ступни.

Через некоторое время я перестал считать устрицы. На ткани их уже лежало достаточно, чтобы не возвращаться с пустыми руками.

Арджун посмотрел на оставшиеся раковины.

— More?

(Ещё?)

Я собрал края рубахи и приподнял добычу. Из ткани потекла вода, и свёрток сразу ощутимо потянул руки вниз. До берега его ещё предстояло дотащить.

— Enough. It's heavy. Let's go back.

(Хватит. Тяжело. Возвращаемся.)

Арджун кивнул без возражений.

Мы стянули рубаху как получилось, стараясь закрыть устрицы тканью и не оставить снаружи слишком много острых краёв. Узел вышел кривой, но держался.

До мелководья нужно было снова плыть.

Я взял свёрток первым. Пока он оставался в воде, вес чувствовался меньше, но плыть с занятыми руками было неудобно. Пришлось прижать добычу одной рукой к боку, а второй грести. Через несколько метров я передал свёрток Арджуну.

Он продержался недолго. Дыхание быстро стало тяжелее, и я забрал груз обратно.

— Slow. Breathe.

(Медленно. Дыши.)

Арджун кивнул и поплыл рядом.

Мы передавали свёрток друг другу, давая свободному отдышаться. До берега оставалось уже заметно меньше, когда я снова передал свёрток Арджуну.

Через несколько гребков груз неожиданно дёрнул его руку вниз. Арджун ушёл следом, хлебнул воды и закашлялся.

Я сразу перехватил груз и подтолкнул Арджуна плечом в сторону мелководья.

Он попытался что-то сказать.

— Потом извиняться будешь.

Слов Арджун не понял, но тон уловил и вместо ответа занялся дыханием.

Когда ступни наконец коснулись дна, захотелось рассмеяться от облегчения.

Мы выбрались на мокрый песок и дальше потащили свёрток вдвоём. Он оставлял за собой борозду, раковины внутри глухо стучали друг о друга.

У лагеря первой нас заметила Ирина. Следом поднял голову Юрий Моисеевич. Он сидел возле собранных веток и смотрел, как мы тащим добычу.

— Живые, — сказал он. — Уже неплохо. А это что за кладбище ракушек?

Арджун опустился прямо на песок. Он сидел мокрый, голый по пояс, с красными ладонями; плечи всё ещё подрагивали после плавания. Между нами тяжёлым узлом лежала его рубаха.

— Еда, — сказал я и развязал рубаху.

Раковины вывалились на песок. Серые, неровные, с острыми краями и обрывками водорослей, они выглядели совсем не так, как то, что хотелось бы сейчас положить в рот.

— Устрицы, — сказала Ирина.

Арджун сидел рядом и смотрел на добычу с заметным удовлетворением. Я пересчитал раковины — тридцать одна. На пятерых немного.

Я посмотрел в сторону леса. Клауса всё ещё не было видно, а из-за деревьев доносились только шорох листьев и стрёкот насекомых.

— Делим на всех. Его часть пока отложим.

— Благородно. Особенно если он вернётся не один.

Я отложил для Клауса шесть устриц в тень, ближе к корням.

Остальные разложили перед собой.

Открыть устрицы оказалось отдельной работой.

Юрий Моисеевич достал складной нож, посмотрел на створку и покачал головой.

— Нет. Такой раковиной лезвие сломаем.

Он убрал нож обратно, и пришлось снова использовать камень, подбивая край понемногу и стараясь не раскрошить створку и не набрать внутрь песка.

Первую я открыл сам. Внутри лежала влажная серо-белая мякоть, блестящая и скользкая. Пахло резко морем, но тухлого запаха не было.

Юрий Моисеевич скривился.

— Ну?

— Похожа на съедобную.

— Великолепная формулировка. На надгробии потом выбьем: «похожа на съедобную».

Я поднёс раковину ко рту и съел устрицу.

Сначала почувствовал соль, следом — мягкую скользкую мякоть. Неприятно, но пустой желудок быстро напомнил, что сейчас не ресторан.

Я проглотил и прислушался к себе. Сразу ничего не произошло. Конечно, если отравишься, через десять секунд об этом не узнаешь, но ждать несколько часов, пока первая устрица пройдёт клинические испытания, никто не будет.

— Нормально.

Арджун следил за мной. Я показал большой палец.

— Eat.

(Ешь.)

Арджун понюхал свою устрицу, скривился ещё сильнее меня и проглотил. По лицу было видно, что вкус ему не понравился, но вскоре он всё равно потянулся за следующей.

Ирина ела медленнее. С вытянутой ногой ей было неудобно наклоняться, поэтому несколько раковин я открыл для неё. Каждый раз она без всякого восторга смотрела внутрь, но от еды не отказывалась.

Юрий Моисеевич свою часть отодвинул.

— Мне не надо.

Я поднял глаза.

— Аллергия, — сказал Юрий Моисеевич. — На устриц точно. На прочую элитную мерзость, возможно, тоже, но проверять желания нет.

— Сильная?

Юрий Моисеевич посмотрел на меня поверх очков.

— Володя, если человек один раз начинает задыхаться после ресторана, он потом довольно хорошо запоминает, что ел.

— У меня в сумке ещё галеты остались, — сказал Юрий Моисеевич. — Немного, но на сегодня хватит.

На сегодня галет ему хватит.

Но они закончатся, а устрицы пока оставались единственным, что мы смогли добыть здесь сами.

Юрий Моисеевич заметил, куда я смотрю.

— Не смотри так. Я не фарфоровый. До завтра доживу.

И добавил:

— Если ничего нового не случится.

— Мою часть отдайте барышне с ногой.

Ирина сразу подняла голову.

— Не надо, я...

Юрий Моисеевич выставил ладонь.

— Не надо делать лицо. Ешь. У тебя нога размером с мою совесть, а совесть у меня, как известно, внушительная.

Ирина посмотрела на него, но возражать не стала.

Его долю разделили между ней, Арджуном и мной.

Шесть устриц для Клауса так и остались лежать отдельно у корней.

Глава 7. Неправильный лес

Первый день после крушения. Владимир

После еды стало легче. Сытостью это, конечно, не назовёшь — несколько сырых устриц нормального обеда не заменят, — но пустая судорога в животе ушла и голова заработала яснее. На пальцах саднили новые порезы, во рту оставалась соль.

Я ещё раз посмотрел на лес.

Клаус не возвращался.

Юрий Моисеевич сидел возле собранных веток и ковырял палкой песок. Арджун давно перестал смотреть на устрицы. Теперь он всё чаще поглядывал туда, где Клаус исчез между деревьями.

— Что-то нашего разведчика слишком долго нет, — сказал я.

Юрий Моисеевич тоже посмотрел на лес.

— Да, я тоже уже об этом подумал. Уж не случилось ли чего? До ночи не так уж и далеко. В этом лесу и днём-то сложно ходить, а ночью заблудиться как два пальца.

Я поднялся.

— Пойду-ка поищу его, лес и правда незнакомый, да и ещё эта живность — от змей до скорпионов...

Юрий Моисеевич перестал ковырять песок.

— Володя, ты сейчас серьёзно?

— Да.

— Один немец ушёл в лес и задержался. Теперь туда пойдёт один русский. Хорошая схема. Международное сотрудничество в действии.

— Он должен был метить дорогу. Проверю, куда ушёл. Если потеряю метки — вернусь.

Ирина ничего не сказала. Сидела у ствола, вытянув больную ногу, и смотрела туда, где между деревьями исчез Клаус.

Арджун тоже не сводил глаз с леса.

— Klaus?

(Клаус?)

— I’ll look for him.

(Я его поищу.)

Арджун сразу подался вперёд, собираясь встать.

— I go too.

(Я тоже пойду.)

— No. Stay here.

(Нет. Оставайся здесь.)

Он нахмурился, но всё-таки попытался подняться. Руки упёрлись в землю, плечи напряглись, и почти сразу его повело в сторону. Я придержал его за плечо.

— Sit. You can’t stand.

(Сиди. Ты стоять не можешь.)

Арджун несколько секунд смотрел на меня, потом выдохнул и опустился обратно. Спорить дальше он не стал.

— Я вон там палку приметил, — сказал Юрий Моисеевич. — Возьми, она крепкая, в джунглях не помешает.

Возле корней валялось несколько сухих веток. Я выбрал одну потолще, обломил тонкий боковой сучок и пару раз взвесил её в руке. Для драки сомнительно, зато раздвигать кусты и проверять землю перед собой сойдёт.

— Да я и не собираюсь далеко лезть. Вы тоже тут аккуратнее.

Я раздвинул веткой первые листья и вошёл в лес.

У самого входа след Клауса ещё читался легко. Трава была примята, тонкая ветка сломана, а на мягкой земле остался широкий отпечаток подошвы.

Через несколько метров всё стало хуже. Листья постепенно возвращались на место, влажная подстилка скрывала отпечатки, а среди корней и старых веток любое нарушение могло оказаться случайным.

Но Клаус действительно оставлял метки.

Первую метку я заметил на стволе в нескольких шагах от края леса. На коре была короткая свежая царапина, глубокая и ровная, а чуть ниже кто-то надломил крупный лист.

Дальше нашлась ещё одна царапина, потом следующая, и вскоре я перестал искать сам след, двигаясь уже от отметки к отметке. Получалось медленнее. Приходилось останавливаться, осматривать ближайшие стволы, иногда проходить несколько метров вперёд и возвращаться. Клаус метил дорогу нечасто, но достаточно аккуратно, чтобы за ним можно было пройти.

Через несколько десятков метров шум прибоя исчез, а от влажной земли и прелых листьев потянуло сладковатой гнилью. Лианы цеплялись за плечи, широкие листья били мокрой стороной по лицу, на корнях скользили подошвы.

Клаус шёл более-менее прямо. Держать направление мешали стволы, кусты и корни, поэтому приходилось постоянно обходить препятствия и возвращаться к прежней линии.

Метки тянулись примерно в одну сторону, так что Клаус явно не кружил. Но возле раздвоенного ствола след оборвался. Справа стояла плотная стена листьев, слева земля выглядела немного примятой, а прямо между кустами оставался узкий проход. Выбирать приходилось из трёх вариантов.

Я присел и раздвинул палкой мокрые листья. Под ними нашёлся широкий след подошвы. Вернувшись к дереву, заметил на высоте плеча тонкую лиану, переброшенную через соседнюю ветку. Её не ломали и не срезали, просто убрали с прохода. Для случайности слишком аккуратно.

Я пошёл прямо и через несколько шагов увидел следующую зарубку. Направление выбрал правильно.

Дальше слышались только насекомые, шорох листвы и редкие щелчки птицы где-то высоко.

Если потерять метки, обратно придётся идти по памяти.

А после всего сегодняшнего я своей памяти настолько не доверял.

Начал оставлять собственные отметки.

Ножа у меня не было, поэтому ломал палкой тонкие ветки примерно на уровне груди и оставлял их свисать вниз. На мягкой земле иногда ставил рядом с корнем глубокий отпечаток носком кроссовка.

Получалось грубо, зато обратную дорогу будет проще найти.

По меткам Клауса я шёл уже минут сорок. Из-за постоянных остановок, обходов и возвращений к последней зарубке расстояние по прямой определить было трудно, но от лагеря я ушёл далеко.

След Клауса продолжался впереди, когда слева появилось странное ощущение. Поначалу настолько слабое, что я почти его проигнорировал — просто захотелось посмотреть в сторону. Я остановился. Между деревьями был всё тот же лес. Зелень и лианы ничем не отличались, только кустарник рос немного плотнее.

Я снова посмотрел вперёд.

Там были метки Клауса.

Именно туда я решил идти.

Сделал несколько шагов.

Ощущение осталось.

Возникло неприятное чувство, будто я прохожу мимо чего-то важного. Никаких слов или ясной мысли — скорее упорная уверенность, засевшая где-то внутри и совершенно не имевшая причины.

Я остановился ещё раз.

— Ну и что это такое...

Палкой раздвинул листья слева.

За листьями был такой же лес, как и везде вокруг. И чего меня туда тянет?

Я простоял несколько секунд.

Потом выругался и свернул в сторону.

Первые метры пришлось почти продираться.

Тонкие лианы цеплялись за сюртук. Колючая ветка зацепила рукав, пришлось возвращаться на полшага и снимать её рукой. Где-то совсем рядом с шумом сорвалась с ветки птица, и я дёрнулся раньше, чем понял, что произошло.

След Клауса остался позади, но вернуться было ещё не поздно. По своим отметкам я без труда найду место поворота и снова пойду по нормальному маршруту. Я оглянулся туда, откуда пришёл, потом на заросли впереди. Ощущение не исчезло, и я всё-таки продолжил.

Метров через двадцать я уже пожалел, что полез сюда. Воздух стоял тяжёлый и влажный, почти как в бане; пот стекал по спине, листья то и дело касались лица, и после каждого прикосновения хотелось проверить, не ползёт ли что-нибудь по коже. Палкой приходилось раздвигать ветки и широкие листья, иначе они сразу лезли в лицо.

Ни следов Клауса, ни людей, ни воды — вообще ничего, ради чего стоило сюда сворачивать.

— Молодец, — пробормотал я. — Клауса искать пошёл.

Я всё равно продолжил продираться в ту же сторону. Минут через двадцать впереди стало светлее. Сначала я решил, что просто редеют заросли, но свет между стволами постепенно потерял привычный зелёный оттенок. Широких листьев становилось меньше, лианы попадались всё реже, а влажная каша под ногами сменилась более сухой землёй.

Я прошёл ещё немного и остановился. Впереди росли высокие тёмные сосны с прямыми стволами, между ними белели берёзы и попадались ели, а землю покрывали хвоя, сухие ветки и мох.

Я обернулся. В нескольких десятках метров по-прежнему стояли джунгли — пальмы, лианы, широкие листья. Между двумя лесами не было никакого постепенного перехода.

— Это что ещё за фокусы...

Пахло смолой, хвоей и влажным мхом. Запах был настолько знакомым, что на мгновение напомнил лес после дождя где-нибудь недалеко от дома.

Я осторожно пошёл дальше. После скользких корней и лиан двигаться здесь было непривычно легко. Метров через двадцать подошёл к ближайшей берёзе и провёл ладонью по стволу. Кора оказалась шероховатой и прохладной. Подцепил ногтем тонкий белый слой — тот легко отделился.

Обычная береста.

Я снова посмотрел в сторону джунглей. Граница никуда не делась.

Попытался подобрать хоть какое-то нормальное объяснение. Высота отпадала сразу: я никуда заметно не поднимался. Какой-нибудь старый ботанический эксперимент звучал немного правдоподобнее, но не объяснял ни почву, ни мох, ни такую резкую границу.

Вариантов у меня больше не было, а стоять и придумывать их можно было долго. Я пошёл дальше.

Ощущение, из-за которого я вообще свернул в лес, стало заметно сильнее. Теперь меня тянуло почти прямо вперёд.

Возле старого пня я остановился. На трухлявой древесине росли небольшие жёлтые грибы, ещё несколько торчали из мха рядом. Выглядели совершенно обычно.

Под деревьями становилось прохладнее. После душных джунглей даже дышалось легче.

Минут через пять ощущение изменилось снова. Тянуть сильнее не стало, зато теперь я почти точно понимал, куда нужно идти. Я сбавил шаг и вскоре увидел впереди яму.

Она была небольшой, метра два в ширину, с неровными краями, заросшими мхом и травой. С первого взгляда ничего необычного. Корни сгнили, земля просела и образовала неглубокую воронку.

Только изнутри шёл слабый синий свет.

Я остановился.

Свечение поднималось откуда-то снизу — холодное, ровное, с едва заметным мерцанием. Корни возле дна казались в нём почти белыми.

Стоило подойти ближе, и знакомое ощущение стало сильнее.

Мне это совсем не понравилось.

Я отступил на шаг.

— Нет уж.

Подходить к краю не стал и начал обходить яму по кругу. Перед каждым шагом сначала продавливал землю палкой и только потом переносил вес. Синее свечение то скрывалось за краем, то снова появлялось между корнями.

Пока шёл, пытался понять, что вообще может так светиться. Электричество, какая-то химическая реакция, светящаяся плесень — варианты находились, но ни один нормально не вязался с тем, что я видел.

С другой стороны яма оказалась глубже. Мох свисал с края рваными пластами, из земли торчали тонкие корни, а под ними угадывалось что-то неровное, частично засыпанное землёй.

Камнем это не выглядело.

Чтобы рассмотреть лучше, нужно было подойти ещё хотя бы на шаг, но после этого леса и непонятного света лезть ближе мне совсем не хотелось. Я уже почти закончил круг и собирался уходить, когда земля под левой ногой чуть подалась.

Я сразу перенёс вес назад, но снизу хрустнуло.

Не ветка. Почва.

Мох пошёл трещинами, и пласт земли под ногой пополз вниз. Я упёр палку в край и другой рукой схватился за тонкую сосенку. Ствол согнулся, корни с треском полезли из земли, и через мгновение я поехал вниз вместе с ними.

Плечом ударился о край. В лицо полетели хвоя, песок и мокрый мох. Я попытался зацепиться локтем, только содрал кожу и перевернулся на бок.

Синий свет резко приблизился.

Спиной я ударился обо что-то твёрдое, так что из груди вышибло воздух, а следом затылок встретился с камнем или корнем.

В глазах вспыхнуло белым.

Успела только одна нормальная мысль.

Сам свернул.

Сам полез.

Синий свет расплылся перед глазами.

Потом всё исчезло.

* * *

Сознание возвращалось медленно.

Сначала была темнота.

Я куда-то двигался, но не чувствовал ни тела, ни скорости. Не было давления, холода, ожидания удара. Даже собственного дыхания не слышал. Просто тёмное пространство без верха и низа, в котором меня несло неизвестно куда.

Потом темнота начала расходиться.

Первым появился берег.

Светлая полоса песка, тёмная дуга рифа, море за ним. Только теперь была ночь. Вода казалась почти чёрной, и лишь по гребням волн время от времени проходил тусклый блеск.