Чужой закон. Списан в утиль

У самой кромки леса росло растение с зелёными кувшинами.

У кувшинов были толстые гладкие края, а внутри нескольких поблёскивала жидкость.

Я остановился. В одном кувшине плавало что-то чёрное — насекомое или то, что от него осталось. И всё равно уже сделал к растению полшага, когда поймал себя на этом.

Внутри незнакомого растения мог быть сок, какой-нибудь раствор или что-то раздражающее и ядовитое. Пить это, не зная даже, что передо мной, было безумием.

Я задержал взгляд на блеске внутри и сглотнул. Во рту от этого влажнее не стало.

— Не пей, Иванушка, — сказал я себе. — Козлёночком станешь.

Я отвернулся от растения и пошёл дальше.

Если пресной воды рядом не окажется, придётся выпаривать морскую и собирать конденсат. Для этого понадобятся костёр и подходящая ёмкость. Воды получится мало, времени уйдёт много, но это по крайней мере стопроцентный результат.

Каменный выступ впереди наконец показался целиком.

Вблизи он оказался почти отвесной стеной метров двадцать высотой. У воды камень был тёмный и гладкий от постоянного прибоя. Выше поверхность становилась светлее и грубее, в трещинах торчала жёсткая трава.

Лезть прямо здесь не стоило, поэтому я уже собирался искать обход или разлом вдоль основания скалы, когда заметил чемодан.

Он лежал боком на плоском каменном уступе чуть выше воды. Брызги до него долетали, но волна целиком не накрывала.

Жёсткий голубой пластиковый корпус был поцарапан и ободран, но выглядел целым.

Наконец что-то действительно полезное.

Я осторожно спустился.

Под ногами камень оказался скользким. Волны здесь были слабее, чем на рифе, но одного неудачного шага хватило бы, чтобы съехать вниз.

Чемодан застрял между двумя выступами, но ручка была цела. Я потянул, и он поддался легче, чем ожидал: вес почти не чувствовался. Поставил его выше, на сухой камень, открыл замки — щёлкнули оба. Сверху лежал длинный белый сюртук.

Ткань плотная, хорошая, почти вся грудь и один бок залиты красным. Судя по пятну и запаху — вином. На корабле такую вещь, наверное, уже проще было бы списать, чем отчищать.

Под сюртуком лежала запечатанная пачка влажных салфеток.

Рядом лежал небольшой футляр. Я открыл его.

Внутри оказался маникюрный набор: ножницы, пилочка, тонкая лопатка, щипчики и пинцет. Хотя находка выглядела смешно, я обрадовался. Мелкий инструмент здесь ещё вполне мог пригодиться.

На дне перекатывалась небольшая, почти полная бутылочка. Я взял её — на секунду всё равно мелькнула надежда, что внутри вода. На этикетке было написано: «Жидкость для снятия лака».

Я осмотрел сам чемодан. Корпус целый, крышка закрывается нормально. В него можно складывать найденное, а если пойдёт дождь, хотя бы часть вещей останется сухой.

Только где он, этот дождь? Сейчас бы я ему был рад.

Следом достал сюртук. Плечи и спина уже горели; ещё несколько часов под таким солнцем — и можно серьёзно обгореть.

Сюртук оказался тяжёлым и влажным от морской воды. Полы были длинноваты, рукава мешали, а мокрая белая ткань с красным пятном сразу прилипла к плечам и спине.

Со стороны я, наверное, выглядел как сбежавший дирижёр после неудачной драки. Ну и ладно. Главное, солнце больше не жарило прямо по коже.

Я подвернул рукава, сложил салфетки, маникюрный набор и бутылочку внутрь, защёлкнул чемодан, взял его за ручку и пошёл обратно.

Глава 5. Кажется, живём

Первый день после крушения • Ирина / Владимир

Ирина

Я проснулась от хруста веток совсем рядом. Кто-то продирался к пляжу без всякой осторожности.

Я замерла, потом попыталась сесть ровнее. Нога сразу ответила такой болью, что пришлось вцепиться пальцами в корень и переждать, пока перед глазами перестанет темнеть.

Шорох приближался. С такой ногой я не могла ни уйти, ни спрятаться.

Под рукой лежала сухая палка — короткая, трухлявая, больше похожая на остаток ветки, чем на оружие. Но пустые руки были хуже. Я перехватила её одной рукой, а второй подтянулась ближе к стволу.

Кусты передо мной дёрнулись, через секунду ещё раз.

Из зелени вышел человек.

Он споткнулся о корень, ухватился за ствол, шумно втянул воздух и только после этого увидел меня.

Невысокий, плотный, весь мокрый от пота. Короткая борода торчала неровно, над висками блестели большие залысины. Клетчатая рубашка прилипла к животу, брюки были в грязи и листьях, через плечо висела потёртая коричневая сумка.

В этом лесу он выглядел так же неуместно, как рыбак в болотных сапогах в банке. Казалось, он шёл на какую-то деловую встречу, но где-то заблудился и оказался здесь.

Он посмотрел на палку в моих руках.

— Ой, только не надо, — прохрипел он. — Я сегодня с деревьями уже достаточно близко познакомился.

Палку я не опустила и не придумала ничего умнее, чем спросить:

— Вы с лайнера?

— Если честно, я сам уже не совсем уверен, откуда я. Но начиналось всё с лайнера, да.

Он поправил очки, оглянулся на лес и только потом опустился на корень чуть в стороне от меня, оставив между нами приличное расстояние.

— Юрий Моисеевич, — представился он. — В других обстоятельствах я бы встал, поклонился и постарался произвести впечатление получше. Но сегодня давайте без церемоний.

— Ирина.

— Очень приятно. Хотя сегодня слово «приятно» звучит слегка инородно.

Он попытался улыбнуться.

Получилось устало.

Я всё ещё смотрела на лес за его спиной.

— Вы оттуда вышли?

— Да. Но с пляжа я туда не заходил. Очнулся прямо в лесу — лицом в землю, очки в грязи, вокруг корни и листья.

Он провёл ладонью по лицу.

— Первое, что подумал: меня после крушения занесло туда водой. Только рядом не было ни берега, ни следов, что туда вообще доходила волна.

Мне стало не по себе.

— Далеко от моря?

— Не знаю. Если бы очень далеко, я бы сюда не дошёл. Но море увидел не сразу. Когда очнулся, вокруг никого не было, по дороге тоже никого не встретил. Просто пошёл под уклон. Иногда ошибался, снова спускался, пока в какой-то момент не стало слышно море.

Он помолчал.

— Как я там оказался — понятия не имею.

Шутки в голосе больше не было.

Я посмотрела на его брюки, рукава, ссадины на руках. К ткани прилипли листья, колени были в грязи.

Юрий Моисеевич заметил мой взгляд.

— Если вы спрашиваете, был ли у меня более умный план, то нет.

Я чуть ослабила хватку.

— А по дороге хоть что-нибудь попалось? Другие люди, обломки? Может, вода?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Обломков не видел. Людей тоже. Земля местами влажная, листья мокрые. Но нормальной воды не нашёл. Со следами ещё хуже. Я всю жизнь матрасами занимался, а не охотой. Свои следы там оставил точно. Чужие мог пройти и не понять.

Он не пытался додумывать то, чего не видел.

Это мне понравилось.

— Здесь ещё человек, — сказала я. — Владимир. Ушёл на разведку вдоль берега.

— Случайный попутчик?

Я помолчала.

— Он помог мне выбраться через риф.

Юрий Моисеевич посмотрел на ногу.

— Тогда вовремя вам попался.

Сказал уже без поддёвки.

Он осторожно опустил сумку между коленями и открыл.

— Давайте посмотрим, что у меня вообще осталось.

Первой достал литровую пластиковую бутылку. На дне плескалось совсем немного воды.

От одного её вида во рту стало ещё суше.

Я заставила себя не тянуться за бутылкой.

Юрий Моисеевич посмотрел на воду, потом на меня. Сделал маленький глоток. Ещё один, меньше. Закрутил крышку, подержал бутылку в руке и протянул.

— Пейте.

— Вам самому вода нужна.

— Мне самому сейчас много чего нужно. Вы пейте, пейте.

Я взяла бутылку, спорить не хотелось.

Вода была тёплая, с привкусом пластика. Первый глоток сделала слишком быстро. Второй тоже.

На третьем заставила себя остановиться.

Вернула.

Юрий Моисеевич оценил остаток, тяжело вздохнул и убрал бутылку.

— Спасибо.

— Вот и хорошо. Пустую не выбрасываем. Здесь она уже имущество.

Потом начал доставать остальное.

Из сумки появились тканевый платок, маленькая коробочка таблеток, запасные очки в жёстком футляре, неполная упаковка галет, блокнот с ручкой и папка с документами. Из бокового кармана Юрий Моисеевич достал кошелёк, а следом — телефон с кабелем. Попробовал включить его, но через несколько секунд оставил эту затею.

— Промок, — с сожалением констатировал Юрий Моисеевич.

Он убрал телефон обратно.

На галетах мой взгляд задержался дольше, чем хотелось бы.

Юрий Моисеевич это заметил и сначала посмотрел, сколько их осталось.

— Не бог весть какая еда. Пока оставим. Владимир вернётся — посмотрим, что он нашёл, и решим.

Последним Юрий Моисеевич достал складной нож.

Нож был небольшой и самый обычный, но лезвие осталось целым и острым.

Я посмотрела на нож, потом на ногу. Юрий Моисеевич проследил за взглядом.

— Перевязать хотите?

— Да, эта повязка ослабла. Ткань есть?

Он поднял платок.

— Есть вот это. Стерильностью там не пахнет.

— Сейчас и операционной нет.

— Тоже верно.

Он протянул мне платок, а сложенный нож положил на корень между нами. Я это отметила.

Я взяла нож. Раскрыть получилось не сразу: пальцы дрожали, ноготь соскальзывал с выемки.

Юрий Моисеевич чуть подался вперёд, но остановился и не полез помогать. Хорошо.

Платок оказался плотным, с мелкими цветами по краю. В другой жизни я бы, наверное, ещё подумала, жалко ли его резать.

Здесь просто разрезала на полосы.

Сняла старую мокрую ткань.

Голеностоп выглядел хуже, чем раньше. Отёк расползся вокруг щиколотки, кожа натянулась.

Я попробовала намотать новую полосу.

Первый раз не получилось. Ткань легла слишком высоко, я затянула её и почти сразу почувствовала, как сильнее запульсировала стопа.

Пришлось снять.

— Давайте помогу, — сказал Юрий Моисеевич.

— Не надо, спасибо.

Он поднял руки.

— Хорошо. Не трогаю.

Я выдохнула через зубы и попробовала снова.

Обвела ткань ниже, потом крестом через подъём стопы и закрепила вокруг лодыжки.

Новая повязка зафиксировала стопу, и нога перестала болтаться при каждом движении.

Я сложила нож и положила его обратно на корень между нами.

Юрий Моисеевич взял его и посмотрел на повязку.

— Ну как, лучше?

— Немного.

— Это обнадёживает.

Он положил нож рядом с коленом, чтобы можно было быстро взять.

— Если вы очнулись прямо в лесу, туда могло выбросить и других людей с корабля.

Юрий Моисеевич ударил себя по руке, убивая какое-то насекомое, затем посмотрел в сторону деревьев.

— Могло. И если они очнулись в таком же состоянии, как я, далеко не ушли.

— Вы кричали?

— Конечно. Пока здоровье голосовых связок позволяло. Потом организм решил, что спасательная операция с моей стороны окончена. Если кто-то отвечал издалека, я уже мог не услышать.

Я сразу вспомнила отмели: ветер, волны и то, как быстро там терялся любой крик.

Юрий Моисеевич взял галету, повертел в пальцах, разломил пополам и одну часть протянул мне.

— Ешьте.

— Вы же сказали подождать.

— Остальные оставим на чёрный день. Хотя есть подозрение, что он уже наступил. Так что эту съешьте, будем надеяться, хуже не станет.

— А вам?

— Я вторую половину съем. Большого праздника не получится ни у кого.

Пришлось взять.

Галета была сухой, крошилась во рту и сразу потребовала воды, которой почти не осталось.

Но после первых крошек пустой желудок болезненно сжался, а потом немного отпустил.

Юрий Моисеевич ел медленно и время от времени поглядывал на пляж.

— Давно он ушёл?

— Не знаю.

После рифа я совсем потеряла чувство времени. Десять минут могли оказаться двадцатью, полчаса — часом.

— В какую сторону?

Я показала вдоль берега.

— Туда. Сказал, сначала пройдёт по пляжу и краю леса.

Юрий Моисеевич посмотрел в указанную сторону.

— Логично. По лесу сейчас без нужды лучше не гулять.

Мы некоторое время сидели молча.

Пляж слепил впереди.

Юрий Моисеевич складывал вещи обратно без спешки, но каждую на своё место: бутылку сбоку, таблетки глубже, очки в футляре.

Нож оставил ближе.

Сильным Юрий Моисеевич не казался и через риф вряд ли смог бы кого-то вытащить, но растерянности в нём тоже не было.

Потом на пляже появилась фигура.

Сначала тёмное движение на белом песке.

Через несколько секунд я узнала Владимира.

В одной руке он нёс голубой чемодан на колёсиках — настолько неуместный здесь, что на мгновение снова вспомнились аэропорты и багажные ленты. Под мышкой торчал большой плоский камень. На голом теле был длинный белый сюртук с огромным красным пятном.

Я уставилась на него.

Владимир подошёл ближе.

Сюртук был грязный, мокрый, рукава подвёрнуты. Чемодан катить по песку он не пытался — просто нёс за ручку.

Камень выглядел тяжёлым. Зачем Владимир тащил его обратно, я пока не понимала.

У тени Владимир остановился.

Взгляд сразу прошёл по мне, новой повязке, бутылке возле корня.

Потом он увидел Юрия Моисеевича.

— Добрый день.

Юрий Моисеевич поднялся.

С кряхтением, но вполне достойно. Одёрнул пиджак и протянул руку.

— Юрий Моисеевич.

Владимир поставил чемодан.

— Владимир.

Они коротко пожали руки.

Юрий Моисеевич успел осмотреть сюртук, чемодан, камень и разбитую ладонь.

Владимир тем временем скользнул взглядом по его сумке, бутылке, моей новой повязке и ножу возле корня.

— Скажите, Владимир, — Юрий Моисеевич кивнул на сюртук, — это находка или новая форма одежды для потерпевших кораблекрушение?

Владимир посмотрел на себя.

— От солнца.

— А. Тогда никаких вопросов.

Юрий Моисеевич ещё раз посмотрел на красное пятно.

— Хотя один всё-таки есть. Красное — кровь?

— Вино.

— Уже лучше.

Владимир ничего не ответил.

Положил плоский камень рядом с чемоданом и сел на корень.

Я посмотрела на его руки и лицо.

Свежей крови я не увидела, и это уже было хорошо.

— Как сходил?

— Воду не нашёл. Зато есть следы. Два человека прошли по пляжу и ушли в лес.

Начал с воды — именно о ней я думала перед сном, — а потом заметил повязку.

— Ногу перевязали?

— Да. Юрий Моисеевич дал платок. И немного воды.

Владимир посмотрел на него.

— Хорошо.

— Воды там было несколько глотков, — сказал Юрий Моисеевич.

Владимир кивнул и снова повернулся к нам.

— Я по следам немного прошёл. На песке всё было понятно, а вот в лесу дело обстояло иначе. Метров через пятнадцать уже начал скорее угадывать, куда они двигались.

— Значит, прошли недавно, — сказал Юрий Моисеевич.

— Не факт. Вроде не очень давно, но точнее не скажу.

— Ты их звал? — спросила я.

— Покричал, конечно, но никто не ответил. В лесу на голос надежды нет. Пока выбирался, чуть не охрип, а толку никакого.

Владимир немного помолчал.

— Меня, честно говоря, больше взволновал треск. Похожий я слышал перед крушением.

Юрий Моисеевич сразу посмотрел на него.

— А я подумал, что мне показалось. Уже даже сомневаться начал.

— А я не слышала.

Похоже, проспала. У меня неприятно сжалось внутри. В памяти сразу всплыли металл, крики и палуба, уходившая из-под ног.

— Я так и не понял, откуда он шёл. Сначала показалось, что сбоку, со стороны берега, потом уже не был уверен. И на дерево не похоже. Звук тяжёлый, будто ломается что-то большое.

Юрий Моисеевич кивнул.

— У меня то же самое. Громко, а направления нет.

На этот раз он говорил совсем без улыбки.

— Может, обвал? Или дерево? — спросила я.

— Обвал — может быть. На дерево не очень похоже, но исключать не буду.

Я посмотрела на Владимира.

— Когда мы пойдём искать людей по следам?

— После того как найдём воду. Место я запомнил. Но если сейчас полезу глубже, через несколько минут опять потеряю след и просто уйду в лес без воды и без направления. Сначала найдём, чем утолить жажду. Потом вернёмся.

Мне это не понравилось.

— Раз уж заговорили о воде, у меня есть к вам кое-что, — сказал Юрий Моисеевич.

— Когда выбирался из леса, мне какое-то время казалось, что я слышу воду.

— Почему раньше не сказали? — спросила я.

— Потому что слово «вода» здесь пока слишком громкое. Я слышал звук, похожий на ручей. Самого ручья не видел. На море не похоже: оно здесь гудит со всех сторон, а там звук шёл будто из одного места. Как будто вода течёт по камням или земле.

Владимир посмотрел на лес.

— Направление помните?

Юрий Моисеевич повернулся к лесу и некоторое время смотрел между стволами.

— Очень приблизительно. Где-то там. Я мог петлять: тогда моей главной задачей было выйти из леса, а не запомнить дорогу обратно.

Мы с Владимиром ещё несколько секунд смотрели между стволами. По его лицу я так и не поняла, поверил он Юрию Моисеевичу насчёт ручья.

— Зато пальму я помню точно, — сказал Юрий Моисеевич. — Кокосовую, с плодами. Недалеко от места, где я вышел. Я ещё постоял под ней и подумал о несправедливом устройстве природы. Еда есть, но располагается с явным неуважением к людям моего роста.

Владимир поднялся, всё-таки оперевшись рукой о ствол. Я это заметила, но ничего не сказала.

— Покажете, где она? Далеко отсюда? — спросил он.

— Покажу. Если правильно помню, несколько минут.

Владимир посмотрел на лес, потом на Юрия Моисеевича.

— Тогда сначала туда.

— А возможный ручей? — спросила я.

— Пальму он видел. Ручей только слышал.

— Кокосы хотя бы дадут жидкость?

— Если нормальные — должны. Сначала доберёмся до них, потом разберёмся, как открыть.

Владимир присел возле чемодана и подвинул его глубже между корней.

— Это оставим здесь. Внутри влажные салфетки, маникюрный набор и жидкость для снятия лака.

Он коротко посмотрел на мою ногу и сразу отвёл взгляд.

— Мы недалеко. Если со стороны пляжа кто-нибудь появится — крикни. И в лес лучше не заходи: там и на здоровых ногах легко потерять направление.

На этот раз в его словах слышался собственный опыт.

— Поняла. В лес не полезу.

Владимир кивнул.

Юрий Моисеевич убрал нож, без дальнейших слов закинул сумку на плечо.

— Ну что, проводник из меня сегодня сомнительный, но пальму постараюсь не потерять второй раз.

— Показывайте, — сказал Владимир.

Они ушли в лес.

Владимир впереди, Юрий Моисеевич немного позади — тяжелее, осторожнее, временами цепляясь пиджаком за ветки.

Листья быстро закрыли сначала спины, потом движение плеч, а через несколько секунд из зарослей доносился только треск веток.

Я подтянула голубой чемодан ближе и положила ладонь на крышку.

Владимир

Юрий Моисеевич шёл медленнее, чем хотелось, но быстрее, чем я ожидал. Он то и дело освобождал рукав, придерживал сумку, переступал через корни и вполголоса ругался, когда очередная ветка хлестала по лицу, однако не отставал.

Учитывая, что совсем недавно он сам неизвестно откуда выбирался через этот лес, держался нормально.

Пока мне от него требовалось немного: показать дорогу и не потеряться второй раз, и с этим он справлялся.

— Сюда? — спросил я.

Юрий Моисеевич остановился.

Перед нами стояли два почти одинаковых ствола. Между ними расходились два просвета, один темнее, другой чуть шире.

Он посмотрел сначала направо, потом налево.

— Если я сейчас скажу уверенно, вы ведь всё равно мне не поверите?

— Нет.

— И правильно. Кажется, левее.

Мы пошли левее.

Лес здесь был плотнее, чем у пляжа. Земля влажная, под листьями мягкая. Толстые корни местами лежали поверх неё, и приходилось постоянно смотреть под ноги.

В одном месте кроссовок провалился в тёмную гниль почти по щиколотку.

Я выдернул ногу с чавканьем.

Пахло соком раздавленных стеблей. Воздух был тяжёлым, почти неподвижным.

Воды не было слышно, хотя мы шли примерно через тот участок, откуда, по словам Юрия Моисеевича, мог доноситься её звук.

Мы познакомились меньше часа назад, а Юрий Моисеевич уже говорил со мной слегка панибратски. Я такое не люблю. В другой ситуации, наверное, осадил бы. Сейчас только отметил про себя: привычка это у него или такая манера прощупывать человека — не время разбираться.

— Вы точно слышали воду? — спросил я.

— Владимир, я точно слышал что-то, что очень хотел принять за воду. Это всё-таки не одно и то же. Честность неприятная вещь, зато потом меньше претензий.

Прошли ещё немного.

Зелень впереди стала светлее. Между деревьями появился небольшой просвет.

Юрий Моисеевич остановился.

— Вот.

Передо мной стояла высокая пальма. Ствол уходил вверх почти без изгиба, ровный, с поперечными рубцами от старых листьев. Крона поднималась над соседними деревьями, а под ней висело несколько крупных зелёных плодов, тяжёлых на вид. Кокосы могли дать хоть немного жидкости, поэтому находка была кстати.

Я подошёл ближе, провёл ладонью по влажной коре и прикинул высоту. До нижних плодов было метров десять, может, больше. Длинной палкой не достать. Камнем можно попытаться сбить, но плоды держались крепко, а сил на десятки бросков у меня не было. Лезть по стволу без какой-либо страховки тоже не хотелось: если сорвусь с такой высоты, одними ушибами вряд ли отделаюсь.

Где-то я видел, как на такие пальмы забираются, кажется, в какой-то передаче про тропики, местных жителей или сбор урожая. Человек одной петлёй связывал ноги, чтобы упереть ступни в пальму с двух сторон, а вторую держал руками вокруг ствола.

Я посмотрел на свой ремень, потом на Юрия Моисеевича.

Он перехватил взгляд и сразу положил ладонь на пряжку.

— Нет.

— Да. Нужен второй ремень.

— Владимир, вы сейчас смотрите на последний бастион цивилизации.

Я снял свой ремень и показал ему. Кожа промокла, но держала нормально, а длины должно было хватить на петлю для ног. Второй ремень нужен был для рук вокруг ствола.

Юрий Моисеевич посмотрел на кокосы, потом на свой ремень и снова на меня.

— Я хочу зафиксировать: передача недобровольная.

— Зафиксировали.

Он вздохнул, расстегнул ремень и сразу придержал брюки рукой.

— Вот. Пользуйтесь.

Я взял его и проверил кожу и пряжку. Ремень был крепкий, пряжка металлическая, не декоративная. Для задуманного должно хватить.

Я связал ноги своим ремнём так, чтобы ступни могли упираться в ствол с двух сторон, а ремень Юрия Моисеевича пустил вокруг пальмы для рук. Проверил обе петли, несколько раз потянул. Вроде держат.

Юрий Моисеевич отошёл чуть в сторону. Одной рукой придерживал сумку, второй — брюки.

Я поставил ступни к стволу и подал вес вперёд, но ноги почти сразу съехали. Ремень врезался через мокрые джинсы, разбитая ладонь вспыхнула под обмоткой, и я сполз почти туда же, откуда начал.

Юрий Моисеевич деликатно кашлянул.

— Это вы так задумали?

— Нет, это я так попробовал.

— Это, конечно, меняет суть дела, но, к сожалению, не результат.

Я переставил ноги шире. В первый раз слишком много тянул себя руками. Теперь сильнее упёрся ступнями в ствол, а верхней петлёй только удерживал корпус.

Попробовал снова: упёрся ногами, подтянулся, передвинул ручной ремень выше и следом переставил ноги. На этот раз поднялся — немного, но получилось. Повторил движение, потом ещё раз.

Ритм постепенно нашёлся. Я упирался ступнями в кору, выпрямлял ноги, переставлял ремень выше и подтягивал корпус. Сюртук мешал: длинный край цеплялся за ствол, пару раз ткань потянула назад, поэтому пришлось зажать полу локтем. Рёбра отзывались на каждое движение.

Я старался не смотреть вниз. Крона медленно приближалась, метр за метром, и главное — способ работал. В какой-то момент заметил, что Юрий Моисеевич внизу перестал разговаривать. Лучше бы шутил. Если уж он молчал, я решил, что и ему высота кажется вполне достаточной.

До нижних листьев оставалось совсем немного. Я передвинул ноги, и ремень чуть пополз вниз. Сдвинулся всего на несколько сантиметров, но подошвы сразу потеряли часть упора. Я сильнее вжал их в ствол и замер, повиснув между двумя петлями. Разбитую ладонь затрясло.

— Владимир, всё хорошо? — донеслось снизу.

— Тихо.

Юрий Моисеевич замолчал.

Я медленно выдохнул через зубы, подтянул ручную петлю выше и снова нашёл ступнями опору. Ещё одно движение, последний рывок — и я добрался до нижних листьев.

До ближайшего плода можно было дотянуться одной рукой. До следующего тоже, но пришлось бы слишком сильно отклоняться от ствола.

Не стоит.

Я закрепился как мог и схватил первый плод.

Дёрнул вниз — ничего. Попробовал ещё раз, но черешок держал крепко. Нож остался у Юрия Моисеевича.