Чужой закон. Списан в утиль

Клаус вопросительно посмотрел на него. Я показал на закопчённое корыто.

— Another pot. Or any metal container. This one works, but it leaks and the edges are sharp.

(Ещё одну кастрюлю. Или любую металлическую ёмкость. Эта работает, но протекает, а края острые.)

Ирина посмотрела на упавшее дерево.

— We keep the night watches.

(Ночные дежурства оставляем.)

Клаус кивнул сразу.

— Yes. Every night. Two people.

(Да. Каждую ночь. По двое.)

Я посмотрел на людей вокруг костра. Я терпеть не мог собрания и всю эту организационную возню, но сейчас радовало другое: мы впервые обсуждали не ближайшую проблему, а то, что будем делать дальше всей группой. На несколько секунд у меня даже появилось ощущение, что мы действительно можем действовать сообща и быть друг другу полезны. Потом взгляд зацепился за Эву. Она сидела чуть в стороне и за весь разговор не сказала ни слова. Ощущение как-то сразу потускнело. Свет между деревьями становился всё ярче. Теперь можно было рассмотреть и вытоптанную землю возле костра, и мокрые листья, и ровный светлый срез на стволе.

Я уже собирался подняться, когда свет у края поляны изменился. Сначала решил, что солнце наконец добралось сквозь кроны. На рубашке Клауса появился тёплый желтоватый отблеск, похожий на первый луч рассвета. Только солнце находилось с другой стороны. Костёр тоже не мог дать такой свет: Клаус стоял к нему спиной. Я прищурился. Свечение шло из-под рубашки.

— Klaus, — позвал Ян.

(Клаус.)

Клаус обернулся. Свет уже охватывал грудь и плечи, проступая сквозь ткань, затем начал расходиться вниз по рукам. Сначала слабый, желтоватый, он быстро становился белее. Арджун вскочил.

— Klaus? What is happening?

(Клаус? Что происходит?)

Клаус посмотрел на свои руки.

— I don’t know.

(Я не знаю.)

На этот раз в голосе не было привычной уверенности. Магдалена что-то резко сказала Яну по-польски:

— Co się z nim dzieje?

(Что с ним происходит?)

— Nie wiem.

(Не знаю.)

Эва отодвинулась от Клауса и замерла возле дерева. Ирина поднялась на локте, забыв на секунду о ноге. Свет усиливался. Кожа Клауса уже почти не отличалась от одежды. Лицо теряло чёткие очертания, а воздух рядом с ним дрожал так, как бывает над раскалённым металлом. Только жара я не чувствовал.

— Klaus! — крикнул Ян. — Can you hear me?

(Клаус! Ты меня слышишь?)

Клаус успел кивнуть. Потом застонал и согнулся. Я поднял руку, закрывая глаза.

Не помогло.

Даже сквозь пальцы свет бил красным по векам, быстро выгорая до белого. На несколько секунд поляна осветилась ярче, чем при дневном солнце: чёрные тени от стволов легли на землю, мокрые листья вспыхнули бликами, вода в ручье стала похожа на полоску стекла. Арджун что-то выкрикнул на своём языке. Слов я не понял.

Потом свет погас.

Не ослабел постепенно — просто исчез.

После него обычное утро показалось почти тёмным. Несколько секунд перед глазами плавали пятна. Я моргал, пока снова не различил костёр, деревья и людей. Клаус стоял там же. Он медленно выпрямился. Посмотрел на руки. Сжал пальцы.

Разжал. Вчера на его предплечьях оставались царапины от леса, одна довольно глубокая. Теперь кожа была чистой. Я подошёл ближе.

— Klaus, how do you feel?

(Клаус, как ты себя чувствуешь?)

Он ещё раз осмотрел ладони.

— I don’t know.

(Я не знаю.)

Сделал несколько шагов, будто проверяя ноги, затем присел и легко поднялся.

— Any pain?

(Что-нибудь болит?)

Клаус покачал головой.

— No. I feel... good. Very good.

(Нет. Я чувствую себя... хорошо. Очень хорошо.)

Это «очень хорошо» прозвучало не намного спокойнее, чем если бы он сказал, что ему плохо. Изменилась не только кожа. Рубашка, ещё недавно пропитанная потом и испачканная землёй, стала чистой. Исчезли белёсые разводы соли. На брюках не осталось грязных пятен с вчерашней дороги. Ткань оставалась прежней, только теперь была чистой и сухой. Я обошёл Клауса сбоку и посмотрел на шею, руки, открытые участки кожи.

Ни ожогов. Ни рисунка. Ничего похожего на тёмный прямоугольник, который я прятал под рукавом. Со мной после ямы произошло что-то похожее: исчезли раны, вернулись силы, а восстановление, на которое обычно потребовались бы дни, заняло несколько часов. Только моего восстановления никто не видел. Клаус только что вспыхнул на глазах у семерых человек.

Ян подошёл почти вплотную.

— Your cuts are gone.

(Твои порезы исчезли.)

Клаус провёл ладонью по предплечью.

— I can see that.

(Я вижу.)

Магдалена сказала что-то тихо по-польски. На этот раз Ян ей не ответил. Эва продолжала стоять поодаль. Арджун подошёл к Клаусу почти вплотную.

— You are okay? Really?

(Ты в порядке? Правда?)

— Yes. I think so.

(Да. Думаю, что да.)

Клаус положил ладонь ему на плечо, и только тогда Арджун заметно расслабился. Юрий Моисеевич поправил очки.

— Я таки извиняюсь, но у меня появляются вопросы к местной системе здравоохранения.

— Только появляются? — спросила Ирина.

— Я человек терпеливый. Сначала Владимир, теперь Клаус. Хотелось бы хотя бы понимать принцип отбора.

— Может, по возрасту пропускают вперёд?

Юрий Моисеевич посмотрел на неё поверх очков.

— Тогда я требую пересмотреть очередь.

Арджун перевёл взгляд с одного на другого.

— What did he say?

(Что он сказал?)

Юрий Моисеевич ответил сам:

— Nothing important. I am jealous.

(Ничего важного. Я завидую.)

Арджун улыбнулся, и напряжение понемногу стало отпускать.

Клаус всё ещё рассматривал себя, явно не понимая, что произошло. Теперь он изучал ладони. Ещё вечером на них были мелкие порезы, царапины и въевшаяся грязь. Сейчас от этого не осталось и следа. Чистая кожа — будто прошедший день просто исчез.

Продолжая разглядывать ладони, Клаус вдруг спросил:

— Yesterday you said something similar happened to you.

(Вчера ты говорил, что с тобой произошло что-то похожее.)

Я не сразу разобрал всю фразу. Ирина повторила мне по-русски:

— Он про твоё восстановление после ямы.

Я ответил Клаусу как мог:

— Similar. Wounds gone. Tiredness gone. But no light. I was alone.

(Похоже. Раны исчезли. Усталость исчезла. Но света не было. Я был один.)

Клаус посмотрел на меня внимательнее.

— And you still don’t know why?

(И ты до сих пор не знаешь почему?)

— No.

(Нет.)

Несколько секунд все продолжали смотреть на него. Клаус неровно вдохнул, прочистил горло и заговорил первым:

— I have no idea what happened to me.

(Я понятия не имею, что со мной произошло.)

Он замолчал. Мне показалось, что Клаус просто прислушивается к каким-то своим ощущениям. Потом будто резко оборвал сам себя и уже совсем другим тоном произнёс:

— We continue with the plan. And we watch each other.

(Продолжаем по плану. И следим друг за другом.)

Ирина отодвинула ткань и потянулась за палкой, лежавшей рядом. Я решил, что она хочет пересесть, но она упёрлась палкой в землю и начала подниматься. Я шагнул к ней, но она сразу выставила ладонь.

— Подожди.

Я остановился. Ирина выпрямилась, удерживая почти весь вес на здоровой ноге. Затем осторожно поставила вторую. Я ждал, что она сразу поморщится. Она только нахмурилась. Перенесла немного веса на больную ногу. Потом ещё.

Вчера голеностоп был распухшим так, что даже лёгкое движение отзывалось болью. Отёк оставался и сейчас, но заметно уменьшился. Ирина отпустила палку одной рукой.

— Ну-ка...

Она сделала шаг — неловкий, но сама. Потом ещё один, и я пошёл рядом.

— Как?

Она прислушалась к ноге.

— Болит.

Сделала третий шаг.

— Но уже не так. Терпимо.

— Сильно прихрамываешь.

— Спасибо, я старалась делать это изящнее.

Она прошла до костра и остановилась. На лице появилась улыбка, которую она явно пыталась спрятать.

— Я могу ходить.

Затем повторила уже для остальных:

— I can walk.

(Я могу ходить.)

Арджун сразу оживился.

— Really?

(Правда?)

— Slowly, but yes.

(Медленно, но да.)

Клаус посмотрел на её ногу.

— Don’t push it. Not far today.

(Не перегружай её. Сегодня далеко не ходи.)

— I know.

(Я знаю.)

Сказала спокойно, но мне показалось, что спорить ей хотелось. Юрий Моисеевич перевёл взгляд с неё на Клауса, потом на меня.

— Всё. Я официально начинаю нервничать. Ещё вчера один заживает неизвестно от чего, сегодня второй светится, третья встаёт на ногу. А я как был человеком, так и остался.

— Трагедия, — сказала Ирина.

— Вы ещё молоды. Не понимаете, насколько это обидно.

— Всё равно далеко не ходи.

— Владимир, я услышала с первого раза.

— Знаю, что занудничаю, но всё равно — не форсируй.

Она посмотрела на меня чуть дольше.

— Ходить я всё-таки буду.

Я лишь тяжело вздохнул.

Клаус хлопнул ладонью по бедру, возвращая внимание к делу, и показал в сторону пляжа.

— Food first while the tide allows it. Jan, Magdalena, Eva — beach. Stay close to the camp. Food, bottles, cloth, useful things.

(Сначала еда, пока позволяет прилив. Ян, Магдалена, Эва — на пляж. Держитесь рядом с лагерем. Еда, бутылки, ткань, полезные вещи.)

Эва подняла голову.

— I can stay at the camp. Help with the water.

(Я могу остаться в лагере. Помогать с водой.)

Клаус покачал головой.

— Yuri and Irina are enough here. Three people on the beach is safer.

(Юрия и Ирины здесь достаточно. На пляже втроём безопаснее.)

Эва ответила не сразу.

— Okay.

(Хорошо.)

Почему ей не понравилось такое распределение, я не понял. Ян кивнул.

— We also take the cloth for the net.

(Мы ещё соберём ткань для сети.)

Магдалена сказала ему по-польски:

— I paski. Wszystko, co można związać.

(И ремни. Всё, что можно связать.)

Ян перевёл:

— Belts too. Anything we can tie together.

(И ремни. Всё, что можно связать.)

— Good, — сказал Клаус.

(Хорошо.)

Он повернулся к Ирине:

— You stay here. Rest the leg.

(Ты остаёшься здесь. Дай ноге отдохнуть.)

Ирина открыла рот. Потом посмотрела вниз, сделала пробный шаг и поморщилась.

— Fine. But I’m not lying down all day.

(Хорошо. Но весь день лежать я не буду.)

Клаус собирался ответить, но Юрий Моисеевич опередил его:

— Я прослежу, чтобы пациентка нарушала режим в разумных пределах.

— Вас никто не назначал врачом.

— А мы таки будем ждать, когда это произойдёт?

Клаус русской перепалки не понял. Когда Ирина вернулась к костру, он больше к вопросу не возвращался. Юрий Моисеевич остался с ней — костёр, вода, вещи и всё, что требовалось делать рядом с лагерем. Оставались Клаус, Арджун и я. Клаус показал на лес.

— We check close around the camp. Trees, fruit, water, paths. No deep jungle. We return before the heat.

(Осмотрим ближайшие окрестности лагеря. Деревья, плоды, воду, проходы. Глубоко в джунгли не идём. Вернёмся до жары.)

Я понял почти всё, кроме одного слова, но общий смысл был ясен.

— Near camp, — сказал я. — Not far.

(Возле лагеря. Недалеко.)

— Yes.

(Да.)

Арджун кивнул. Ирина, услышав разговор, добавила:

— И до полудня все обратно.

Я посмотрел на Юрия Моисеевича. Он понял без просьбы и перевёл:

— Everyone back before noon.

(Все возвращаются до полудня.)

Клаус кивнул.

— Before noon.

(До полудня.)

Пока солнце не поднялось выше, оставалось привести в порядок воду, взять всё, что могло пригодиться в лесу, и разойтись по своим направлениям. Я потянулся за металлическим профилем, а рядом Клаус поднял свою палку. На его чистом рукаве по-прежнему не было ни одного пятна. Я ещё раз невольно задержал на нём взгляд, потом отвернулся. Арджун вернулся к костру и первым занялся водой.

В корыте оставалось немного вчерашней, но за ночь туда нападали мелкие листья и несколько насекомых. Он выплеснул остаток, сполоснул металл у ручья, потом набрал свежую воду и установил корыто над огнём. Я подложил ещё несколько веток. Жесть успела потемнеть от копоти, один из углов окончательно повело, но воду она пока держала. Пока ждали кипения, каждый занялся своим. Я сел на камень и снова принялся править металлический профиль о шероховатую поверхность. После вчерашних камней и копки край местами загнуло. Настоящего лезвия из него всё равно не сделать, но для травы, лиан и молодых веток хватит. Звук получался мерзкий — сухой скрежет, от которого сводило зубы. Клаус стоял возле ручья. Несколько раз я замечал, как он рассматривает ладони или проводит пальцами по предплечью. Стоило кому-то повернуться в его сторону, он сразу переключался на палку, бутылки или костёр.

Ирина сидела рядом с Юрием Моисеевичем и осторожно двигала стопой: сгибала, разгибала, пробовала чуть сильнее опереться пяткой о землю. Иногда лицо напрягалось, но палку она больше не держала обеими руками. Когда вода закипела, Арджун снял корыто с огня и оставил остывать. Ян, Магдалена и Эва начали собираться к пляжу. Ян выбрал длинный прямой сучок, Магдалена и Эва взяли палки покороче. Кроме еды им предстояло искать ткань, бутылки, ремни и всё, что можно было использовать для будущей сети. Клаус поднял тяжёлую ветку, которую ещё вчера выбрал себе вместо оружия.

Арджун сунул за пояс пластиковый обломок с острым краем и взял бутылку. Я закрепил профиль за спиной и машинально подтянул рукав ниже. Тёмная метка на запястье скрылась под тканью. Когда вода достаточно остыла, её разлили по бутылкам. Большую часть оставили тем, кто уходил дальше от моря, остальное — в лагере и пляжной группе. Разошлись у ручья. Ян с женщинами направился к берегу, Юрий Моисеевич остался возле костра рядом с Ириной.

Перед выходом в лес я зачем-то сказал Ирине:

— Мы постараемся вернуться до обеда. Никуда особо лезть не будем.

Ирина, как мне показалось, ответила с лёгкой ехидцей:

— Ты вчера тоже много куда не собирался.

Я лишь пожал плечами.

— Фигня случается. Сегодня постараюсь не импровизировать. Да и не один я — наш педантичный офицер не сможет смириться с любым своеволием.

— Ну, в данном случае его, как ты говоришь, педантичность вам только в плюс.

— Кто знает. Знаешь, как говорится: что русскому хорошо, то немцу смерть.

Ирина посмотрела на меня.

— Это где такое говорится?

— Классику знать надо, — усмехнулся я.

Юрий Моисеевич поднял бутылку.

— А я вот тут с Володей соглашусь. Все почему-то гиперболизируют наши еврейские «особенности», но с вашим русским авось никакая немецкая логика и еврейская хитрость не сравнится. А всё почему?

— Почему? — заинтересованно спросила Ирина.

— Да потому что ваш авось никак не просчитаешь, — как будто даже с некоторой обидой сказал Юрий Моисеевич. — Ладно, Володя, идите уже. За лагерь не волнуйтесь, справимся.

Я махнул рукой и пошёл вслед за Клаусом.

Глава 11. Лагерь у водопада

Третий день после крушения • Владимир

В лес мы вошли втроём. Первым шёл Клаус, и после утреннего свечения разница бросалась в глаза особенно сильно. Вчера он двигался уверенно, но всё же как человек после кораблекрушения, жары и нескольких дней почти без нормального сна. Сейчас шаг стал легче, плечи расправились, даже дыхание почти не менялось, когда приходилось продираться через густые заросли.

Ветви он отводил руками, тонкие стволы пригибал весом тела. Там, где я потратил бы несколько ударов профилем, Клаус иногда просто наваливался плечом и освобождал проход. Арджун держался следом за ним, с пластиковым «ножом» в одной руке и бутылкой в другой. Иногда он пригибался раньше Клауса и показывал, где между кустами оставался свободный промежуток, а я шёл последним.

Первые минуты ещё слышался ручей, потом шум воды потерялся в стрекоте, птичьих криках и хрусте веток под ногами. Мы двигались по диагонали от пляжа, постепенно уходя к центру острова. Земля оставалась влажной после ночной росы, но ноги не вязли; между корнями лежал толстый слой тёмных листьев, а крупная зелень свисала до плеч, и стоило задеть её, как по рукам и шее стекала холодная вода.

Чем дальше отходили от лагеря, тем плотнее становились кроны. Свет пробивался пятнами, а подлесок местами превращался в перепутанную стену из молодых стволов и лиан.

Арджун посмотрел на всё это и с какой-то обречённостью сказал:

— We need better tools.

(Нам нужны инструменты получше.)

Я пожал плечами и заметил:

— We need many things.

(Нам много чего нужно.)

Клаус чаще раздвигал растения руками, профилем старались работать только в крайнем случае — мягкая сталь слишком уж легко гнулась. Я безбожно потел, а воздух вокруг был настолько неподвижным, что не чувствовалось даже малейшего ветерка. Запах джунглей — сырой земли, прелой листвы и растительного сока — уже стал привычным, и, наверное, поэтому новый запах я почувствовал сразу.

Я остановился и втянул воздух.

— Wait. Do you smell that?

(Стойте. Чувствуете запах?)

Кажется, пахло цитрусами. Арджун нагнулся и сорвал длинный узкий лист, растёр между пальцами и улыбнулся.

— Lemongrass. We use it in India. Tea, soup, food. Young stems. This white part is better. Stronger smell.

(Лемонграсс. В Индии мы используем его для чая, супа и еды. Молодые стебли. Эта белая часть лучше. Запах сильнее.)

Я потянулся к траве.

— Это мы удачно зашли. Травка-то полезная. Ай, режется, зараза.

Арджун увидел палец.

— Careful. Leaves are sharp.

(Осторожно. Листья острые.)

Я срезал несколько стеблей профилем, но Арджун тут же остановил меня и показал на другие — молодые, более светлые у основания. Старые он оставлял. Клаус тоже включился в работу, и вскоре мы собрали несколько небольших пучков. Арджун связал их тонкой лианой, поднял один и понюхал.

— Yuri can make soup.

(Юрий может приготовить суп.)

— Вот повар обрадуется.

Арджун посмотрел на траву и улыбнулся.

Клаус оглянулся в сторону, откуда пришли.

— We should continue a little more. Then turn back.

(Пройдём ещё немного. Потом возвращаемся.)

Пучки распределили между собой и пошли дальше. Минут через двадцать зелень начала меняться: широких листьев стало меньше, под ногами появились сухие твёрдые обломки, которые ломались с полым треском. Впереди посветлело, и я решил, что заросли наконец заканчиваются.

Но вместо поляны перед нами поднялась стена бамбука. Стебли росли так плотно, что между некоторыми не проходило даже плечо. Молодые ярко-зелёные перемешивались с более тёмными, почти серыми; тонкие стояли вплотную к толстым, а самые крупные поднимались выше соседних деревьев. Верхушки шуршали где-то далеко над нами.

Клаус подошёл ближе, просунул руки между двумя стеблями и попытался раздвинуть их. Бамбук согнулся на несколько сантиметров и тут же вернулся обратно.

— No way through.

(Здесь не пройти.)

Я ударил профилем по ближайшему стеблю. Раздался сухой полый звук, а на зелёной поверхности осталась неглубокая отметина. Чтобы прорубить здесь проход, этим куском железа пришлось бы работать до вечера; скорее профиль окончательно согнётся.

Но сама находка была полезной. Я постучал по стеблю ещё раз. Бамбук мог дать нам почти всё, чего сейчас не хватало: прямые жерди для навеса, стойки, каркас лежанок, ручки для инструментов. Из толстых полых участков можно сделать небольшие ёмкости, а при достаточном количестве верёвок — даже плот. Единственная проблема заключалась в том, что всё это стояло перед нами плотной стеной, а нормального инструмента не было.

Арджун тем временем присел у края зарослей. Из земли торчал молодой побег — плотный зелёный конус примерно до колена. Парень потрогал его, достал пластиковый обломок и начал подрезать основание. Клаус несколько секунд наблюдал.

— What are you doing?

(Что ты делаешь?)

Арджун продолжал пилить пластиком, пока побег не отделился, и только тогда поднял его.

— Food.

(Еда.)

Я вспомнил банки с маринованным бамбуком, которые когда-то видел в магазинах. Ну да, молодые побеги едят.

Клаус, судя по всему, до этой мысли не дошёл. Он отломил маленький кусок от светлого основания и поднёс ко рту.

Арджун мгновенно ударил его по руке.

— No! Not raw.

(Нет! Не сырым.)

Клаус замер и посмотрел сначала на кусок, потом на Арджуна.

Парень забрал его и показал на живот.

— Raw bamboo can make you sick. Stomach pain. We must cook it. Boil it and change water.

(От сырого бамбука может стать плохо. Будет болеть живот. Его нужно приготовить. Сварить и сменить воду.)

Клаус медленно опустил руку.

— You could have said that before hitting me.

(Можно было сказать это до того, как ударить меня.)

Арджун на секунду растерялся.

— You were already eating it.

(Вы уже собирались его съесть.)

Я отвернулся, чтобы не улыбнуться.

Клаус посмотрел на побег, потом на Арджуна.

— Fair enough.

(Справедливо.)

Арджун, похоже, не до конца понял выражение, но заметно расслабился.

Он нашёл ещё несколько молодых побегов и показывал нам, какие брать: светлые, плотные, ещё не вытянувшиеся. Большие и потемневшие не трогал. Его пластиковый обломок быстро затупился, поэтому я подключился с профилем, подрезая основания, а Клаус расшатывал побеги и выдёргивал их руками.

Через некоторое время добычи стало больше, чем имело смысл нести. Побеги связали лианами: Арджун взял маленькую связку, я — побольше, самую тяжёлую без разговоров поднял Клаус.

Я ещё раз посмотрел на бамбуковую стену.

— We come back with good tools.

(Вернёмся с хорошими инструментами.)

Клаус хлопнул ладонью по толстому стеблю и кивнул.

Обходить рощу не стали: солнце уже поднялось выше, под кронами становилось душнее, а от первоначального «осмотрим окрестности лагеря» мы и так ушли дальше, чем собирались.

Возвращаться тем же путём Клаус не захотел. Он показал в сторону, где, по его расчёту, должен был находиться пляж.

— We go this way. If we reach the sea, finding the camp is easy.

(Пойдём здесь. Если выйдем к морю, найти лагерь будет легко.)

У моря сложно потерять направление. Я отдал ему профиль и забрал часть бамбука.

— Careful. The metal bends.

(Осторожно. Металл гнётся.)

Клаус осмотрел край.

— I see.

(Вижу.)

В его руках дело пошло быстрее и заметно грубее.

Клаус рубил лианы почти с размаха. Профиль звенел, иногда застревал, край постепенно уходил в сторону, зато проход появлялся быстрее.

Арджун несколько раз показывал, что густой участок можно обойти, и Клаус без спора менял направление.

Я нёс бамбук и лемонграсс. Тонкие лианы, которыми мы стянули связку, впивались в пальцы, острые листья травы царапали руки. Через несколько сотен метров плечи начали ныть.

Впереди стало светлее, и я решил, что мы почти вышли к морю. Но вскоре потянуло тухлой водой, тёплой грязью и растительной гнилью, а через несколько шагов деревья разошлись.

Перед нами лежало болото.

Тёмная вода стояла между кочками и торчащими корнями. Поверхность местами затянула зелёная плёнка. Провалившиеся стволы лежали под углом, а высокая яркая трава росла прямо из воды, скрывая глубину.

Я поставил связку бамбука на землю.

— No way.

(Не пройти.)

Клаус ткнул профилем в ближайшую кочку.

Трава просела, из-под неё выступила чёрная вода, а по поверхности разошлись мутные круги.

— Swamp.

(Болото.)

— Это я догадался.

Клаус русского не понял. Арджун посмотрел на воду без особого желания приближаться, а я вспомнил их первый рассказ.

— Same swamp? Near the cape?

(То же болото? Возле мыса?)

Клаус осмотрелся.

— I think so. We found it from the other side.

(Думаю, да. Мы нашли его с другой стороны.)

Я понял достаточно — болото тянулось дальше, чем казалось, — и посмотрел вдоль края.

Слева чёрная вода уходила глубже между деревьями. Справа болото постепенно изгибалось, и лес там выглядел светлее.