Чужой закон. Списан в утиль

(Он говорит, что у тебя особый талант есть странные вещи.)

Арджун рассмеялся.

— I’m from India. We eat things much stranger than this. It’s just habit. And on the ship I tasted worse things.

(Я из Индии. У нас едят вещи и постраннее. Это просто привычка. А на лайнере мне доводилось пробовать и похуже.)

— Seriously?

(Серьёзно?)

— Cooks must taste everything. Sometimes that is a mistake.

(Повар должен пробовать всё. Иногда это ошибка.)

— What was the worst thing you had to taste? — спросил я.

(А что было самым худшим?)

Арджун задумался.

— On the ship? One French sauce. I still don’t know if it was supposed to taste like that.

(На лайнере? Один французский соус. Я до сих пор не знаю, должен ли он был быть таким на вкус.)

На этот раз Ирина рассмеялась уже в голос. На несколько секунд даже Ян улыбнулся. Крабы постепенно краснели. От корыта пошёл густой морской запах, и люди один за другим начали подтягиваться к костру. Магдалена несколько раз поправляла выбившиеся волосы и смотрела на пар. Ян подкладывал ветки, не дожидаясь просьб. Эва пересела ближе, хотя всё равно оставила между собой и остальными небольшое расстояние. Когда крабов вытащили, ждать никто не стал. Панцири ломали камнями. Горячие осколки выскальзывали из пальцев, мясо приходилось выковыривать из суставов и клешней. В мелких крабах его почти не было, зато самих крабов хватало.

Крупных разделили. Юрию Моисеевичу оставили одного целиком. С утра он почти ничего не ел, и теперь, получив краба, сел с ним на коленях и начал разбирать панцирь с таким вниманием, будто работал с часовым механизмом. Первые несколько минут возле костра слышались только треск панцирей, дыхание и журчание ручья. Юрий Моисеевич закончил первую клешню, облизал пальцы и сказал:

— Вот теперь можно обсуждать выживание. До еды это были в основном слухи.

За крабами пришла уха. Получилась она мутной, с небольшими кусками рыбы, без овощей, соли и нормальных приправ. От корыта вода отдавала металлом, от костра — дымом. Но она была горячей. Пластиковые бутылки портить горячим не хотелось, поэтому использовали крупные половинки раковин, свёрнутые листья и всё, из чего можно было сделать хотя бы несколько глотков. Часть ухи проливалась на руки и одежду, но никто особенно не переживал. Ирина получила сложенный в несколько слоёв широкий лист.

Посмотрела на него.

— Я сегодня из корыта пила, теперь ем суп из листа. Если кто-нибудь завтра предложит мне тарелку, могу не узнать.

— Не привыкайте к роскоши, — сказал Юрий Моисеевич. — Тарелка ещё не заслужена.

— Очень мотивирует.

Последней достали запечённую рыбу. Листья почернели, глиняная корка пошла трещинами. Юрий Моисеевич разбил её камнем и развернул свёрток. Вышел пар. Мясо оказалось белым и мягким. Делили небольшими кусками, следя, чтобы досталось всем. Эва долго держала свою порцию в ладони, прежде чем начать есть. Магдалена незаметно переложила часть своего куска Яну. Я это заметил. Ян на секунду задержал взгляд на её ладони, потом посмотрел на Магдалену, но ничего не сказал.

Мы не наелись досыта, но тяжесть пустого желудка исчезла, руки больше не дрожали, а запах еды перестал заставлять машинально следить, сколько осталось у остальных. Несколько минут можно было просто сидеть у костра и никуда не спешить.

Глава 10. Холодная ночь

Второй день после крушения • Владимир

Постепенно темнело. Свет над ручьём стал мягче, тени от деревьев вытянулись, дневная жара наконец начала спадать. После еды все устроились вокруг костра кто как мог. Ирина легла у корня, вытянув больную ногу. Арджун собрал пустые панцири в отдельную кучку, не желая оставлять мусор возле воды. Клаус перебирал дрова и проверял сложенные рядом палки.

Ян и Магдалена о чём-то тихо заговорили по-польски.

— Na pewno wszystko powie. Mówiłam ci, że nie trzeba było jej ze sobą zabierać.

(Она точно всё расскажет. Говорила я тебе, не нужно было её тащить с собой.)

— A co mieliśmy z nią zrobić? Przecież jej nie zabijemy.

(А куда её деть? Не убивать же?)

— Jan...

(Ян...)

— Cicho. Za dużo ludzi dookoła.

(Помолчи, вокруг слишком много людей.)

Слов я не понимал, но интонация заставила прислушаться. Магдалена на мгновение посмотрела в сторону Эвы. Эва сидела отдельно и на них не смотрела. Юрий Моисеевич устроился на мокром матрасе. Обивка продавилась под его весом и тихо выпустила воду. Он поморщился.

— Вот теперь, если не считать кораблекрушения, джунглей, могилы и постели, которая пытается меня утопить уже на суше, день почти удался.

Ирина не открыла глаз.

— Не сглазьте. У нас ещё ночь впереди.

— Человеку в вашем возрасте нельзя быть таким пессимистичным.

— А я и не пессимистична. После того как мы нашли человека без головы, я даже слегка оптимистична. Поэтому многого не прошу: хочу хотя бы проснуться утром там же, где заснула. Ну или просто проснуться.

— Требования у вас, конечно, занижены. Человек должен иметь мечту, пусть даже неисполнимую. Это я вам как повидавший жизнь говорю. И потом, скажу вам по секрету: если к мечте добавить срок, то это уже цель. А в нашем случае иметь цель — уже половина успеха.

Ирина открыла глаза.

— То есть оказаться дома сейчас — это мечта, а оказаться дома не позже чем через неделю — уже цель?

Юрий Моисеевич посмотрел на неё с одобрением.

— Вы очень смышлёная барышня. Всё-таки зря я иногда ругаю молодёжь.

После еды Клаус первым заговорил о ночных дежурствах. Костёр ещё горел ровно, возле него сохли собранные ветки, а люди, немного отогревшись горячей едой, постепенно устраивались на земле. Ян сидел, опершись спиной о дерево, Магдалена положила голову ему на плечо, Арджун несколько раз зевнул, пытаясь делать это незаметно. Клаус немного подумал и начал распределять роли. Я всё ещё не мог понять, как у него это получается. Он говорил совершенно очевидные вещи, но звучали они почему-то как приказы. И ведь не поспоришь — всё по делу. Только я каждый раз начинал чувствовать себя подчинённым, и сразу хотелось возмутиться. Хотя возмущаться, если человек говорит разумные вещи, было глупо.

— We need watches tonight. Two people at a time. Jan and Magdalena first. Then Yuri and Arjun. Vladimir and Eva before sunrise. I’ll take the last watch alone, until morning.

(Сегодня ночью нужны дежурные. По двое. Сначала Ян и Магдалена. Потом Юрий и Арджун. Владимир и Эва — перед рассветом. Последнюю смену до утра я возьму на себя один.)

Ян коротко кивнул. Магдалена сказала ему что-то по-польски:

— I tak jeszcze nie zasnę.

(Я всё равно пока не усну.)

Клаус вопросительно посмотрел на неё, но Ян уже перешёл на английский:

— First watch is fine for us.

(Первая смена нас устраивает.)

Юрий Моисеевич посмотрел на Арджуна.

— Старики и дети в одну смену?

Арджун заметил взгляд и насторожился. Юрий Моисеевич продолжил уже по-английски:

— Nothing bad. I’m just trying to understand which of us is supposed to be the responsible adult.

(Ничего плохого. Я просто пытаюсь понять, кто из нас должен изображать ответственного взрослого.)

Арджун улыбнулся.

— I worked many night shifts in the kitchen. Sometimes until morning.

(Я много раз работал в ночную смену на кухне. Иногда до самого утра.)

— И как, не засыпал? — спросил я.

Арджун не понял.

— You didn’t fall asleep? — повторил я по-английски.

(Не засыпал?)

— Usually no. If chef was angry — definitely no.

(Обычно нет. Если шеф был злой — точно нет.)

— Вот видишь, — сказал Юрий Моисеевич мне. — Ещё и опытнее.

Ирина, уже устроившаяся возле корней, подтянула к себе сложенную ткань.

— А меня, я так понимаю, освободили по состоянию здоровья?

— Считай, что ты на больничном.

— В Германии больничный из-за такой мелочи не получишь. И в конце концов, глаза-то у меня работают нормально. Наблюдать больная нога не мешает.

— Ну, может, ты и права. Но заставлять тебя не будем, чисто по-человечески. Захочешь подежурить — сама присоединяйся к Клаусу.

Через несколько минут она уже спала. Я привалился спиной к дереву. Ладони саднили от песка, металла и соли. Под рукавом скрывалась метка, в кармане лежала чужая карта-ключ, а далеко к северу оставалась могила без имени. Но сейчас у костра пахло дымом и варёными крабами, рядом текла пресная вода, а все, кого мы привели сюда, были живы. Я лёг ближе к костру, положив металлический профиль возле правой руки. Под голову ничего подкладывать не стал — сложил руки под затылком. Земля здесь была неровной, один из корней давил под лопатку, но после сегодняшнего дня это уже не имело значения.

Вокруг ещё разговаривали. Ян и Магдалена тихо переговаривались по-польски. Клаус что-то объяснял Арджуну, показывая, сколько дров оставить возле огня. Юрий Моисеевич возился с сумкой. Потом голоса начали уходить куда-то дальше. Я закрыл глаза. Москва приснилась неожиданно. Не дом, не станица, не семья.

Обычная зимняя Москва, какой я её помнил ещё со времён института: серое небо между домами, грязный снег вдоль бордюра, мокрый асфальт, по которому машины тащили за собой чёрную кашу из воды и реагентов. Я шёл по тротуару в одной рубашке. Почему без куртки — не знал. Сначала было просто неприятно. Ветер заходил под ткань, обжигал спину, пальцы постепенно немели. Потом холод усилился. Он пробирался от кончиков пальцев, миллиметр за миллиметром захватывая тело. Зубы застучали. Я в попытке согреться засунул руки под мышки.

Не помогло.

Мимо проходили люди в тёплой одежде, изо рта у них вырывался пар. Из открывшейся двери магазина на несколько секунд дохнуло тёплым воздухом, и я повернул туда, но дверь закрылась раньше, чем успел подойти. Холод был уже везде. Тело постепенно наливалось тяжестью, а под грудиной будто поселилась воронка, которая втягивала в себя тепло. Вместе с теплом уходили силы, дыхание становилось тяжёлым, словно после долгого бега.

Очень хотелось согреться.

Я рванулся к очередной двери, но кто-то схватил меня за плечо.

— Vladimir. Wake up.

(Владимир. Просыпайся.)

В свете костра я увидел склонившегося надо мной Арджуна. Глаза у него блестели, лицо было встревоженным — похоже, он испугался.

— Something is wrong.

(Что-то не так.)

Я ещё не понимал, где нахожусь, куда делись городские улицы и почему мне так холодно. Рядом потрескивали угли, от них тянуло тёплым воздухом. Парадоксально: тепло я чувствовал кожей, но согреться не получалось. Под грудиной всё ещё сидел тот же холод, будто часть московской зимы я каким-то образом притащил с собой из сна.

У костра сидел Юрий Моисеевич. Смотрел перед собой, почти не двигаясь.

— Давно это началось?

Он ответил не сразу:

— Минут пять где-то. Не уверен. Всё постепенно началось.

Говорил он непривычно отстранённо и смотрел куда-то мимо меня.

Арджун тем временем отошёл к остальным и начал будить Эву и Клауса.

Ян сел рядом с Магдаленой, подтянув колени к груди. Магдалена растирала руки и что-то быстро говорила ему по-польски.

— To nie jest normalne. Powietrze jest ciepłe.

(Это ненормально. Воздух тёплый.)

Эва почти сразу придвинулась к костру. Клаус сел, осмотрел людей, потом протянул ладонь к углям.

— Why is everyone cold?

(Почему всем холодно?)

Я тоже вытянул руку к огню. Кожу начало припекать почти сразу. Холод внутри остался.

— It’s not the air. The fire is hot.

(Дело не в воздухе. Огонь горячий.)

Эва обхватила себя руками.

— I feel weak too. Like I haven’t slept at all.

(Я ещё и слабость чувствую. Будто совсем не спала.)

— Same, — ответил Ян. — My arms feel heavy.

(У меня то же самое. Руки стали тяжёлыми.)

Клаус поднялся. Движение далось ему заметно тяжелее, чем должно было. Он расправил плечи, сделал несколько шагов и остановился возле костра.

— Everyone stay close.

(Все держитесь рядом.)

Юрий Моисеевич посмотрел на него.

— Куда уж ближе. Ещё немного — и начнём греться друг об друга.

Голос оставался привычным, но говорил он через короткие вдохи. Холод продолжал усиливаться. Пальцы начали мелко дрожать. В плечах появилась тяжесть, будто после нескольких часов физической работы, хотя я только проснулся. После последних суток без привычной усталости эта тяжесть ощущалась особенно резко. Юрий Моисеевич попытался подняться.

Ладонь соскользнула с матраса, и он остался сидеть. Посмотрел на свои руки. Потом в темноту за костром. Шутить перестал.

— Володя...

— Что?

Он не ответил. Повернул голову немного выше, будто услышал что-то среди ветвей. Сверху раздался сухой щелчок. Юрий Моисеевич вскинул руки, закрывая голову. Следом зашумела листва. Клаус резко обернулся.

Верхушка дерева слева от костра качнулась. Сначала медленно, затем быстрее, цепляясь за соседние ветви и увлекая их за собой.

— Move!

(Отойдите!)

Я схватил профиль и оттолкнулся от земли. Клаус дёрнул Арджуна за плечо. Ян потянул Магдалену в сторону ручья. Эва отскочила от костра. Верхушка рухнула на край поляны. Толстые ветви ударили по земле, разметав пустые панцири и несколько сложенных рядом сучьев. Одна задела край матраса, другая перевернула пустую бутылку. Поток воздуха прижал пламя к углям, а потом оно вспыхнуло выше, выбросив россыпь искр. Позади кто-то вскрикнул. Ирина уже сидела, придерживая больную ногу и пытаясь понять, куда смотреть.

— Что произошло?

— Пока не знаю.

Все ещё двигались, проверяя, никого ли не задело. Арджун стоял рядом с Клаусом. Ян удерживал Магдалену за предплечье. Эва отошла почти к самому ручью. Юрий Моисеевич медленно опустил руки. Через несколько секунд я понял, что дрожь стала слабее.

Холод не исчез сразу, однако перестал нарастать. Ледяная тяжесть под грудиной постепенно отпускала, пальцы снова начали нормально слушаться. Клаус первым подошёл к стволу. Я направился следом. Он подобрал горящую ветку и поднял её выше.

Древесина на срезе была светлой, влажной и почти ровной. Не торчало длинных щепок, не было расщеплённых волокон, которые остаются, когда тяжёлая верхушка ломается под собственным весом. Ствол словно пересекли одной плоскостью. Клаус провёл пальцем возле края.

— This was cut. It didn’t break.

(Это срезали. Оно не сломалось.)

Я приложил металлический профиль к древесине и сильно надавил. Даже заточенный край оставил только неглубокую борозду.

— We can’t cut it like this. Not with our tools.

(Мы не можем так срезать дерево. Не нашими инструментами.)

Ян подошёл ближе. Магдалена остановилась чуть позади него, осматривая не срез, а тёмный лес.

— Może ktoś tam jest.

(Возможно, там кто-то есть.)

Фразу я разобрал, несмотря на польский, но Ян продублировал её на английском для остальных:

— Magdalena thinks someone may be in the forest.

(Магдалена думает, что в лесу может кто-то быть.)

Клаус моментально начал раздавать приказы:

— We check around the camp. Not far.

(Проверим вокруг лагеря. Далеко не уходим.)

Ирина осталась у огня — с её ногой быстро подойти к остальным она не могла.

— Владимир, что там?

— Непонятно. Дерево не сломано, ствол срезан ровно. Настолько ровно, что кажется, будто его отшлифовали.

— Чем такое вообще можно сделать? — с тревогой спросила она.

— Если найдём, кто это сделал, обязательно спрошу, — негромко пробормотал я, действительно пытаясь представить, какой инструмент или вообще какое явление способно оставить такой срез.

Клаус тем временем уже распределял направления:

— Vladimir, left side. Jan, right side. Arjun, near the stream. Look for broken branches, large tracks, anything unusual. Stay where we can hear each other.

(Владимир — слева. Ян — справа. Арджун — возле ручья. Ищите сломанные ветки, крупные следы и всё необычное. Оставайтесь так, чтобы мы могли слышать друг друга.)

Магдалена сразу сказала Яну:

— Nie idź daleko. Pamiętaj, że tutaj może być bardzo niebezpiecznie.

(Не уходи далеко. Не забывай о том, что здесь может быть очень опасно.)

В этот раз я понял только то, что Магдалена просит не уходить далеко.

Юрий Моисеевич посмотрел на Клауса.

— А я?

Клаус показал на костёр.

— Stay here.

(Оставайтесь здесь.)

Юрий Моисеевич оглянулся на лес.

— Первый разумный приказ за ночь.

Я взял профиль и пошёл в заросли. Первые несколько метров ещё освещал костёр. Оранжевые отблески ложились на стволы, блестели на мокрых листьях и позволяли различать землю между корнями. Дальше помогала луна. Свет пробивался через кроны неровными пятнами: где-то земля была видна достаточно хорошо, чтобы различить крупный отпечаток или примятую листву, а через несколько шагов всё снова превращалось в серо-чёрную массу. Искать отдельные следы обуви в таком освещении было бессмысленно.

Вместо отдельных следов я искал свежие крупные изломы, сильно примятую траву, сдвинутые ветви — что-нибудь достаточно большое, чтобы заметить даже ночью. Возле ручья земля была мягкой, и в отблесках костра я различал наши собственные отпечатки: кто-то несколько раз прошёл к воде, кто-то поскользнулся, возле костра песок был истоптан почти полностью. Чужого следа среди них не нашёл.

Чуть дальше попалась сломанная ветка. Свежий излом светлел в лунном пятне, но рядом угадывался мой собственный след. Скорее всего, зацепил её ещё днём. На соседнем стволе тянулась тёмная полоса. Я подошёл ближе и провёл пальцами. Грязь от лианы. В кустах впереди что-то резко зашуршало.

Я вскинул профиль перед грудью. Из листвы вылетела небольшая птица, прошла почти над плечом и исчезла в кронах. Я выдохнул.

— Тьфу ты. Напугала, зараза.

Лес вокруг продолжал шуршать, стрекотать и время от времени отзываться короткими криками сверху, но ничего крупного между деревьями не двигалось. Через несколько минут я увидел Арджуна. Он показался в светлом промежутке между стволами, держа палку обеими руками.

— Did you find anything?

(Ты что-нибудь нашёл?)

— Nothing. Near the fire, only our tracks. Farther away it’s too dark. I can’t see small tracks there.

(Ничего. Возле костра только наши следы. Дальше слишком темно. Мелкие следы там не разглядеть.)

Арджун покачал головой.

— Same near the stream. Small tracks, but nothing big.

(У ручья то же самое. Мелкие следы есть, но ничего крупного.)

Мы вернулись вместе. Ян появился почти одновременно с нами.

— Nothing.

(Ничего.)

Он сказал ещё что-то Магдалене по-польски. Она коротко ответила и покачала головой. Пока мы ходили, ночь начала отступать. Сначала просто стало легче различать лица возле огня. Потом между верхушками деревьев появилось серое небо, стволы отделились друг от друга, и то, что ещё несколько минут назад выглядело одной тёмной стеной, снова превратилось в обычный лес. Хотя слово «обычный» после ровно срезанного дерева подходило ему всё хуже. Клаус ещё раз осмотрел срез.

— We should check again in daylight.

(Нужно будет проверить ещё раз при дневном свете.)

— Yes. We might be missing something now.

(Да, сейчас мы можем что-то упустить.)

Холод прошёл, но слабость осталась. Я чувствовал, что тело восстанавливается достаточно быстро, почти как после обычной физической нагрузки. В лагере понемногу успокоились, люди снова расселись возле костра. Правда, похоже, это было только внешне — спать уже никто не собирался.

— Так дальше не пойдёт, — сказал я Юрию Моисеевичу и Ирине. — Нам нужен нормальный план. Хотя бы на несколько дней. Вчера мы только и делали, что ждали очередной проблемы, а потом бросались её решать.

Юрий Моисеевич поправил очки.

— Очень своевременная мысль. Ещё дня два в таком режиме — и можно будет официально считать это образом жизни.

Остальные смотрели на нас, ожидая перевода. Я решил попробовать сам:

— We need a plan. For today and next days. Yesterday we only...

(Нам нужен план. На сегодня и ближайшие дни. Вчера мы только...)

Слово застряло.

— Reacted, — подсказала Ирина.

(Реагировали.)

— Yes. Reacted. One problem comes, we fix it. Then another one. We need to prepare before it happens.

(Да. Реагировали. Возникает одна проблема — мы её решаем. Потом появляется следующая. Нужно готовиться заранее, до того, как что-нибудь случится.)

Клаус посмотрел на упавшую верхушку.

— I agree. But first we make the camp safer. We move away from the big trees. We don’t know why that tree fell.

(Согласен. Но сначала нужно обезопасить себя. Перенести лагерь подальше от больших деревьев. Мы не знаем, почему это дерево упало.)

Ян сразу кивнул.

— I agree. That tree fell too close. It could have crushed us.

(Согласен. Это дерево упало слишком близко. Нас могло придавить.)

— Но совсем из-под деревьев мы уйти не можем. Днём это тень, без которой мы сгорим на солнце. Да и от ручья далеко не уйдёшь, — возразила Ирина.

Она перевела свою мысль:

— But we can’t move completely away from the trees. We need shade during the day, or we’ll burn in the sun. And we can’t go too far from the stream.

(Но совсем от деревьев мы уйти не можем. Днём нам нужна тень, иначе мы сгорим на солнце. И от ручья далеко уходить нельзя.)

Арджун, до этого слушавший молча, показал на тёмную полосу влажной земли возле берега.

— But not too close. Look here.

(Но и не слишком близко. Смотрите.)

Он подошёл к ручью и провёл палкой по границе между сухой и более тёмной землёй.

— I think the water was higher before. Maybe after rain. If we sleep here and the stream rises...

(Мне кажется, раньше вода поднималась выше. Может быть, после дождя. Если мы будем спать здесь и ручей поднимется...)

Он не закончил, только показал палкой на наши вещи. Клаус прошёл несколько шагов вверх по склону и задрал голову, разглядывая кроны.

— Here. Higher up the slope. Close to the stream, but above that line. There are no large branches over us here, mostly leaves. If something falls, it shouldn’t hurt anyone badly.

(Думаю, здесь. Выше по склону. Рядом с ручьём, но выше этой отметки. Больших веток над нами тут нет, в основном листья. Даже если что-то упадёт, серьёзно навредить не должно.)

— Sounds good, — сказал Ян.

(Нормально.)

Юрий Моисеевич постучал пальцами по колену.

— Допустим, этот вопрос мы решили. А завтрак завтра где брать будем?

Эта привычка Юрия Моисеевича говорить по-русски, хотя он знал и немецкий, и английский, уже начинала меня забавлять. Ведь ему ничего не стоило сразу говорить на английском, но нет.

Ирина перевела Клаусу общий смысл, заодно показав в сторону пляжа:

— We can’t do this every day.

(Мы не можем каждый день тратить столько времени и сил на добычу еды.)

Клаус немного подумал.

— Fishing is probably the fastest way.

(Наверное, самый быстрый способ — рыбалка.)

— A net, — сказал я. — Maybe.

(Сеть. Может быть.)

Ян не согласился:

— With what? We don’t have anything strong enough.

(Из чего? У нас нет ничего достаточно прочного.)

— There is a lot of cloth on the beach. Pieces from the ship, bags, straps. We cut it into...

(На пляже много ткани. Обрывки с корабля, сумки, ремни. Нарежем её на...)

Слово вылетело из головы.

— Как «полосы»?

— Strips, — подсказала Ирина.

(Полосы.)

— Strips. Tie them together. Make something like a net.

(Полосы. Связать их вместе. Сделать что-то вроде сети.)

— Cloth will tear. Especially when it gets wet.

(Ткань порвётся. Особенно когда намокнет.)

Возможно. Нормальной сети из того, что валялось на берегу, я и сам пока не представлял.

— We still have to try.

(Всё равно надо попробовать.)

Клаус на этом спор закончил: обсуждать конструкцию сети дальше смысла не было.

— Then look for anything useful on the beach. Cloth, rope, whatever you find.

(Тогда ищите на берегу всё, что может пригодиться. Ткань, верёвки — что найдёте.)

Юрий Моисеевич поднял палец.

— И кастрюлю.