Чужой закон. Списан в утиль

— Дно есть? — спросил я.

Ирина вытянула здоровую ногу.

— Нет.

После ещё нескольких гребков я опустил ноги — дна не было. Продвинулся дальше, и носок чиркнул по песку, а в следующий раз я уже коснулся его всей ступнёй.

— Есть.

Попытался встать. Меня повело вперёд, и только со второй попытки удалось нормально упереться ногами в дно. Вода доходила до груди, но теперь уже можно было идти.

Я сделал несколько шагов. Ирина тоже вытянула здоровую ногу, пытаясь нащупать песок.

— Достаёшь?

— Да. Пытаюсь помогать.

Чем ближе мы подходили к берегу, тем мельче становилось. Сначала вода опустилась до пояса, потом до бёдер, однако Ирина всё сильнее висела на моём плече, а сам я уже ставил ноги неровно.

Очередная волна ударила сзади под колени. Мы оба качнулись, и я едва успел перехватить Ирину за талию.

Песок под ногами становился плотнее. Вода опустилась до колен, потом до голени. Ирина машинально попыталась наступить на больную ногу и сразу вскрикнула.

Я перехватил её повыше. Теперь уже приходилось почти тащить.

Мокрые джинсы тянули вниз, а на голой спине солнце жгло так, что хотелось снова залезть в воду, лишь бы хоть ненадолго остудить кожу.

Зато под ногами наконец был нормальный песок. На него можно было наступить всем весом, не проверяя каждый раз, не уйдёт ли опора вместе с очередной волной. Волна докатилась до щиколоток.

Следующая остановилась дальше. Мы вышли. Я продолжал идти ещё несколько метров просто потому, что остановка тоже требовала усилия. Ирина почти повисла на плече.

— Владимир…

— Идём. Ещё чуть-чуть.

На следующем шаге колени сложились. Я успел повернуться, чтобы не уронить Ирину под себя, и свалился на бок. Она рухнула рядом, сразу подтянув больную ногу руками. Несколько секунд я лежал лицом в горячем сухом песке. Он прилипал к губам и щеке, но сил не осталось даже отплеваться. Повернул голову. Ирина лежала на спине с закрытыми глазами.

— Ты как?

Глаза открылись.

— Живая, — сказала она.

— Так бывает.

— В смысле?

— Хорошо, говорю.

Я снова лёг. Следующая волна остановилась в нескольких метрах от ног. За спиной шумел риф. Впереди начинался лес. Где мы оказались, я не представлял. Где лайнер, Вася, остальные люди — тоже. Воды у нас больше не было. Нормальной еды не было. У Ирины нога не работала. Я сам чувствовал себя так, словно последние часы таскал мешки, только мешки при этом били по рёбрам, топили и резали руки. Но под ладонью был сухой песок.

И впервые с момента пробуждения мне не нужно было угадывать, какой камень следующим уйдёт под воду. Мы дошли. Не спаслись. До этого было далеко. Но дошли.

Глава 4. Берег

Первый день после крушения • Ирина / Владимир

Ирина

До тени мы добрались не сразу.

Пляж оказался шире, чем выглядел из воды. У самой кромки песок был плотный, мокрый, с серыми полосами пены. Дальше становился рыхлым и горячим, каждый шаг проваливался.

Владимир держал меня под плечо и почти нёс, хотя по его лицу можно было подумать, что ничего особенного не происходит.

Я не знала, как правильно на него опираться.

Стоило опереться сильнее — Владимир сам едва держался; стоило ослабить хватку — меня тянуло в сторону, и больная нога отзывалась так, что темнело в глазах. Несколько раз я пыталась перенести вес сама, но только мешала. Он каждый раз останавливался, ждал, пока я перестану дёргаться, и молча шёл дальше.

Это молчание раздражало.

Это была не грубость или игнор — скорее, он просто экономил силы.

— Можешь поставить ногу? — спросил он.

— Сейчас.

Я попробовала.

Ступня даже не успела толком коснуться песка. Боль ударила от щиколотки до колена.

— Нет.

Владимир чуть перехватил меня выше.

— Тогда лучше нормально на меня опирайся, чем опять сорвёшься.

— Я не мешок с картошкой, чтобы на тебе виснуть.

— Конечно, не мешок. Картошку нести удобнее.

Я обиженно засопела, но послушалась.

У леса воздух изменился. От песка шёл жар, от зелени тянуло влажной тяжёлой прохладой. Пахло землёй, гнилыми листьями и чем-то сладким, прелым.

Лес начинался сразу: низкие ветви, широкие листья, корни поверх земли, тёмные щели между стволами. Владимир остановился у кромки и посмотрел вниз. По коре бегали муравьи, между корнями лежали сухие листья.

Я смотрела вглубь леса и представляла, какие твари там могут обитать. А вот Владимир, похоже, об этом совсем не думал. Он разглядывал корни и сухие места у стволов.

— Давай вон туда, — сказал он.

Я не сразу поняла.

— Куда именно?

Он показал подбородком на дерево чуть левее. У ствола корни расходились широкой дугой, между ними было сухое место, почти без травы.

— Здесь сухо. На корень обопрёшься спиной, ногу вытянуть сможешь.

Мы дошли до дерева, и Владимир начал меня опускать.

Получилось неловко: я слишком рано отпустила его плечо, тело ушло назад, он перехватил меня за талию, сам пошатнулся и тихо выдохнул сквозь зубы.

— Извини.

— Сначала сядь. Потом будешь извиняться.

Села я некрасиво: почти свалилась между корней, подтянула больную ногу руками и только потом смогла нормально вдохнуть.

В тени стало легче: солнце перестало бить прямо в лицо.

Владимир сел не сразу. Сначала оглянулся на пляж, потом на лес и только после этого задержал взгляд на мне. Похоже, хотел убедиться, что я не отключусь, но спрашивать не стал. Наверное, и хорошо — я бы всё равно соврала.

Наконец он опустился рядом, спиной к стволу.

Теперь я впервые смогла его рассмотреть.

На плечах и спине были ссадины — длинные, красные, местами забитые песком. Синяя обмотка на ладони промокла и потемнела от крови. Русые волосы слиплись от соли. Короткая щетина казалась почти чёрной на загорелом лице.

Обычный мужчина: крепкий, но не огромный, ничем особенно не выделялся.

Лицо выглядело усталым.

Его взгляд всё время двигался: пляж, лес, моя нога, собственная ладонь — и снова лес.

Я вдруг поняла, что почти ничего о нём не знаю.

Я знала его имя, голос и то, как он держал меня в воде.

— Что теперь? — спросила я.

Вопрос получился резче, чем я хотела.

Владимир посмотрел на меня, потом на свою руку, словно собирался с мыслями.

— Сначала надо немного прийти в себя.

— «Немного» — это сколько?

— Минут десять. Может, пятнадцать. Потом я всё равно пойду осматривать пляж и край леса: нужна вода, еда и всё, что можно использовать, — ткань, пластик, бутылки, палки, камни.

Он говорил спокойно, но уверенности в голосе я не слышала.

— Ты уже всё решил?

— Нет.

Он поднял глаза.

— Я просто называю то, без чего мы долго не протянем.

От этого стало неприятно.

Пока я сидела в тени, он говорил о воде, еде и том, что можно использовать.

В другой ситуации я бы назвала это холодностью.

Сейчас не была уверена.

Я посмотрела в сторону рифа.

Где-то там осталась бутыль.

Большая пластиковая дура, которая несколько часов держала меня на воде. Её столько раз било о камни, что трещина в конце даже не удивила.

— Бутыль всё-таки жалко, — сказала я.

— Воду — да.

— Я не только про воду.

Владимир посмотрел на риф.

— На берегу пригодилась бы.

— Зато по ней там хорошо прилетало.

Он хмыкнул.

— Это да.

Я вспомнила, как пластик хрустел между мной и камнями.

— Если бы её не было, мог ведь не пластик треснуть, а я.

Владимир посмотрел на меня, потом коротко кивнул.

— Мог. И слава Богу, этого не случилось.

Немного помолчал.

— Свою работу она сделала.

На этом мы бутыль оставили.

В лесу что-то шевельнулось и замерло.

— А если там кто-то есть? — спросила я.

— Люди?

— Я не о людях. Змеи, хищники, насекомые… Мы вообще не знаем, что здесь водится.

Он тоже посмотрел в зелень.

— Змеи и насекомые здесь и так везде.

— И тебя это не беспокоит?

— Беспокоит. Просто смотри под ноги, не суй руки, куда не видишь, и постарайся ни на кого не наступить. А если там что-то крупнее — сейчас мы ему всё равно ничего не сделаем.

— Ты так спокойно это говоришь.

Владимир провёл ладонью по лицу.

— Я не спокоен. Просто стараюсь не паниковать и думать рационально.

Я не сразу ответила. Фраза раздражала, но по сути возразить было нечего.

— Значит, в лес всё равно придётся идти?

— Глубоко — нет. Сначала осмотрюсь рядом: есть ли сток, ручей, влажная низина. Земля здесь не сухая, вода где-то может собираться.

Я вытянула больную ногу осторожнее.

Повязка намокла и потемнела, голеностоп распух ещё сильнее.

— Ты один был на корабле?

Владимир повернулся ко мне.

Вопрос, кажется, удивил его больше, чем разговор о хищниках.

— В круизе я был один.

— А вообще?

Он помолчал.

— Дома семья: жена, родители, двое детей.

Сказал коротко, без подробностей.

— Дети маленькие?

— Сыну десять. Дочке пять.

Имена он не стал говорить — не знаю, умышленно или просто посчитал это неважной информацией. Ну раз не сказал, значит, и мне спрашивать не стоит.

Владимир посмотрел на меня.

— А ты? Одна была?

— Нет. С… подругой.

Слово вышло не совсем правильным.

Я поморщилась.

— Хотя подругой — это, наверное, слишком.

Он нахмурился.

— Хелен?

Я повернулась к нему.

— Откуда знаешь?

— Ты на палубе кричала. Хелен. Несколько раз.

Точно.

Я кричала так долго, что потом собственного голоса почти не слышала.

— Да. Хелен.

Провела пальцами по песку.

— Наши родители давно дружат. Поэтому мы и поехали вместе. Круиз был подарком после университета.

— Вместе учились?

— Нет. Просто родители решили, что вдвоём будет веселее. И безопаснее.

Я коротко усмехнулась.

Владимир промолчал.

Я была ему за это благодарна.

— Мы нормально общались, — продолжила я. — Не ругались. Просто… не были близкими. Знаешь, бывает, человек хороший, всё нормально, но не твой.

Он кивнул.

— Если бы не родители, скорее всего, отдельно бы отдыхали.

Я замолчала. После корабля всё это звучало мелко: ещё вчера можно было раздражаться из-за того, сколько Хелен выбирает платье или фотографирует еду, а сейчас я даже не знала, жива ли она.

— Я не видела, что с ней стало.

Владимир промолчал и снова посмотрел на пляж.

— Я пойду с тобой, — сказала я.

Он повернулся.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Ты даже не подумал.

— Подумал. Ещё пока мы сюда шли.

Это задело сильнее самого «нет».

— То есть ты уже всё решил за меня?

Владимир посмотрел на мою ногу.

— Я решил, что с такой ногой тебе туда идти нельзя. Хочешь проверить — встань и попробуй сама дойти до воды и обратно, не опираясь на меня.

Я уставилась на него.

— А если не смогу?

Он чуть развёл руками.

— Тогда сама поймёшь, почему я против.

Я отвернулась.

От этого разговор становился только хуже. С неправым человеком хотя бы можно нормально ругаться.

— Я просто не хочу оставаться здесь одна.

Голос стал выше, я сама это услышала и разозлилась ещё сильнее.

Владимир не ответил сразу.

Посмотрел на песок перед нами, потом снова на ногу.

— Я понимаю. Но если ты сейчас пойдёшь со мной, через десять метров либо упадёшь, либо окончательно добьёшь щиколотку. А потом мне придётся тащить тебя обратно, если сам ещё останусь на ногах.

— Можно было сказать это немного мягче.

— Можно. Но смысл от этого не изменится.

— И куда ты вообще собрался?

— Недалеко, — сказал Владимир уже мягче. — Для начала проведу небольшую разведку вдоль пляжа и по краю леса. Может, удастся понять, куда нас выбросило, найти следы других людей или что-нибудь полезное.

— Следы людей? Ты уже что-то видел?

Я сразу посмотрела на песок.

Он заметил.

— Пока нет. Здесь только наши следы и мелкий мусор у воды.

Пока я думала о том, что находится между деревьями, Владимир уже успел проверить песок.

Я оглядела пляж внимательнее.

Наши следы действительно тянулись от кромки воды к дереву кривой рваной линией. Его — глубже. Мои местами исчезали совсем, там, где он почти нёс меня.

Чужих отпечатков на этом участке не было.

Но дальше берег изгибался, а в другую сторону мы вообще толком не смотрели.

Некоторое время мы молчали.

Лес шуршал за спиной. На пляже было больно смотреть на белый песок без прищура.

— Нас будут искать? — спросила я.

Вопрос вырвался быстрее, чем я успела решить, хочу ли услышать ответ.

Владимир провёл рукой по лицу.

— Будут. Только я не знаю, где именно нас будут искать.

Внутри что-то сразу отпустило, но ненадолго.

— Что значит — где именно? Есть маршрут. Есть координаты. Круизный лайнер не может просто исчезнуть.

Я заговорила быстрее и сама слышала, что уже не могу остановиться.

— Там связь, спутники, аварийный сигнал, береговые службы. Они найдут место крушения, обломки, людей в воде. Сейчас не девятнадцатый век.

Владимир слушал и не перебивал.

И чем дольше молчал, тем сильнее я раздражалась.

— Для обычного крушения — да, — сказал он наконец.

— А это какое?

Я и сама услышала, что почти огрызнулась.

Он посмотрел на море.

— Ты видела, что происходило.

Я тоже посмотрела.

Риф белел на солнце. За ним вода казалась обычной. Отсюда вообще было трудно поверить, что несколько часов назад там находился огромный лайнер.

— Это не было похоже на шторм, — сказал Владимир. — И на обычную аварию тоже. Корабль куда-то тянуло. Потом я очнулся на камнях и понятия не имею, сколько меня несло и куда.

— Но это ещё не значит, что нас не найдут.

— Не значит.

— Тогда почему ты говоришь так, будто всё плохо?

Он посмотрел на меня.

Взгляд был усталым и сухим, но не равнодушным.

— Потому что пока нас не нашли, нам всё равно надо пить и есть. Ну, если спасатели появятся через час — отлично. Если вечером — тоже неплохо. А если позже? Долго мы здесь без воды не протянем.

Я вдруг поймала себя на том, что всё ещё жду какого-нибудь знакомого звука: вертолёта, сирены, голосов. Как в фильмах, где после катастрофы обязательно появляются спасатели, полиция, врачи и ещё десяток каких-нибудь служб. Тебя укутывают в плед, суют в руки горячее какао, а дальше уже кто-то знает, что делать.

Но никто не появлялся. Вокруг шумели только прибой и лес.

— Значит, надеемся, что нам помогут, но сами тоже что-то делаем, — сказала я.

Владимир неожиданно улыбнулся. Кажется, впервые за всё время.

— Что?

— Да ничего особенного. Просто понял, что ничего не изменилось. Я и до крушения всегда так делал. На Бога надейся, а сам не плошай, как говорится.

Я уставилась на него. Он сейчас шутит? По лицу не похоже.

Он начал подниматься, упёрся ладонью в корень и перенёс вес на колено. Когда выпрямился, его качнуло, и пришлось расставить ноги шире.

— Ты сам-то нормально дойдёшь? — спросила я.

— Дойду. Если станет хуже, сразу вернусь.

— Тогда ладно.

Он наклонился, подобрал полосы ткани, оставшиеся от майки, свернул и сунул за пояс.

Полумёртвый человек — и всё равно не оставляет тряпку, если она может пригодиться.

Потом проверил синюю обмотку на ладони и подтянул узел зубами.

Он ещё раз оглядел корни, просвет к пляжу, нижние ветки и мою ногу, словно запоминал место.

— Если услышишь что-нибудь в лесу, не лезь смотреть.

Я посмотрела на голеностоп.

— Не переживай, с такой ногой я далеко не уйду.

Он задержался ещё на секунду.

— Всё равно будь осторожна. Я недалеко.

Владимир вышел из тени.

На рыхлом песке первые шаги получились неровными. Потом он спустился ближе к воде, туда, где песок был плотнее, и пошёл быстрее.

Я смотрела ему вслед.

На корабле я бы его, скорее всего, не заметила. Здесь взгляд держался за него до самого изгиба пляжа. Пока Владимир оставался в поле зрения, я была не одна.

Он скрылся за поворотом.

Сразу на первый план вышли волны за рифом, стрёкот насекомых, короткие крики птиц и шорох листьев над головой.

Я прислонилась затылком к стволу.

Мне очень не хотелось оставаться одной. Почему-то показалось, что с Владимиром уходит часть моих сил; даже захотелось окликнуть его, но я себя остановила.

В кустах справа что-то прошуршало у самой земли.

Я замерла.

Шорох прошёл между листьями и исчез.

Ничего не вышло.

Рядом лежала сухая палка.

Я подтянула её к себе.

Короткая, лёгкая, местами трухлявая. Если понадобится отбиваться от чего-то крупного, толку немного.

Всё равно положила рядом.

Через некоторое время глаза начали закрываться сами.

В голове путались куски последних часов: белая пена на рифе, открытые глаза Кристофа, треснувшая бутыль, лицо Владимира, Хелен, его слова про сына и маленькую дочь и вертолёт, которого я всё ещё почему-то ждала.

Мысли начали расползаться, но одна удержалась дольше остальных: когда Владимир вернётся, первым делом надо спросить про воду.

Владимир

Я шёл вдоль кромки леса уже несколько минут.

Старался держаться между водой и зарослями. Ближе к морю песок был мокрый, местами проваливался под пяткой и забирал силы. Под деревьями было больше тени, зато ветки висели низко, а под слоем листьев не всегда видно, куда ставишь ногу.

В одну сторону пляж уходил далеко, белой дрожащей полосой. В другую довольно быстро упирался в тёмный каменный выступ.

Я пошёл к мысу, это был удобный ориентир, хотя, по сути, разницы, куда двигаться, не было.

Пляж не был совсем пустым.

Прибой выносил мелочь: обрывки пластика, щепки, куски внутренней отделки, тонкую серебристую полоску, похожую на часть упаковки. Всё лёгкое, небольшое, разбросанное далеко друг от друга.

После крушения лайнера такого размера я ожидал увидеть спасательные жилеты, кресла, панели, чемоданы, бутылки, куски дерева и ткани.

Хотя это имело смысл только в том случае, если нас вынесло недалеко от места крушения. А где оно осталось и сколько меня тащило водой, я до сих пор понятия не имел.

Я поднял пластиковый обломок и провёл пальцем возле края.

Край оказался острым: им можно было скоблить, надрезать мягкий материал или что-нибудь поддеть.

Сунул за пояс к полосам ткани и пошёл дальше.

У леса приходилось смотреть под ноги чаще.

Низкие листья свисали почти до лица, корни выходили из земли, по влажной коре ползли чёрные муравьи. На одной ветке лежала зелёная змея — тонкая и ровная настолько, что сначала я принял её за молодой побег.

Она подняла голову, быстро показала язык и замерла.

Я обошёл ветку шире.

Яркая зелёная окраска ничего мне не говорила наверняка, но проверять змею руками всё равно не хотелось.

Над кустами мелькнула крупная стрекоза. Крылья блеснули на солнце, длинное тело отливало синим металлом. Следом в ветках дёрнулась небольшая рыжая птица с острым клювом.

Живности здесь хватало, а значит, теоретически была и еда. Практически я пока не знал, что из местной живности или растений можно есть без последствий.

Растения попадались разные: широкие листья, похожие на комнатные, только раза в три крупнее, пальмы, лианы и мясистые кусты, на сломанных стеблях которых выступал сок. Высокие стебли с плотной зеленью напомнили мне что-то, что жена когда-то пыталась вырастить у веранды. Она постоянно ругалась, что ему не хватает влажности.

Я искал признаки воды: участок более тёмного песка, влажную полосу от леса к морю, понижение между корнями — любой след того, что после дождя сток собирается в одном и том же месте. Пока ничего, только прибой, песок и мелкий мусор.

Через несколько минут рисунок на песке изменился.

Я прошёл мимо, остановился и вернулся на два шага.

Ровные полосы от ветра и мелких ракушек были сбиты.

Я присел. Следы человеческие, и людей было двое. У одного пятка продавлена глубже, шаг широкий. Второй шёл легче: отпечаток меньше и короче, местами неровный.

Они прошли здесь не только что. Края отпечатков успели подсохнуть и начали осыпаться, но прилив до них ещё не добрался.

Я некоторое время рассматривал песок. После пустого берега человеческие следы меня сильно обрадовали, и я пошёл вдоль цепочки.

Отпечатки несколько раз подходили к самой воде, потом возвращались ближе к деревьям. В одном месте расходились, снова сходились. Может, люди что-то искали. Может, выбирали направление.

Потом шаги стали ровнее и ушли к лесу.

Хотелось сразу пойти по следам дальше, но Ирина всё ещё сидела одна под деревом, а воды у нас не было.

Я выпрямился.

— Эй!

Крик быстро потерялся в шуме прибоя.

Подождал.

Ничего.

Крикнул громче:

— Люди! Есть здесь кто-нибудь?!

Только волны.

Я прошёл ещё несколько метров по следам.

— Ау! Отзовитесь!

Никто не отозвался.

Следы привели к зарослям.

Здесь уже можно было видеть, что кто-то действительно входил в лес: мелкая поросль примята, тонкая ветка сломана, несколько листьев раздвинуты на уровне бедра.

На песке всё было понятно, а вот под деревьями нет. Под ногами вместо песка оказались влажная земля, корни и прелые листья. А в глазах даже слегка потемнело после перехода с яркого солнца на пляже в лесную тень.

Первые несколько метров направление ещё угадывалось по смятой траве, грязному отпечатку на корне и сломанному молодому стеблю.

Потом след потерялся.

Листья лежали повсюду. Корни тоже. Примятая трава могла остаться после человека, зверя, дождя — чего угодно.

Я остановился и снова крикнул:

— Эй! Люди! Отзовитесь!

Голос быстро затих между деревьями.

Никто не ответил.

Я присел и ещё раз осмотрел землю.

Сначала можно было решить, что они пошли вправо, через минуту — что влево. Если посмотреть подольше, чудился прямой маршрут между двумя стволами.

Я уже скорее гадал, чем читал следы. На песке оставались понятные отпечатки, здесь передо мной были только листья, корни и грязь. Опыта следопыта у меня не было.

Запомнил место: два кривых ствола рядом, сухая пальмовая ветка на земле и плоский серый камень у входа в заросли.

— Чем дальше в лес, тем толще партизаны, — пробормотал я.

Кто оставил следы и сколько времени прошло, я не знал. Если сейчас полезу глубже и сам потеряю направление, от такой разведки пользы не будет.

Я крикнул ещё раз:

— Если слышите — отзовитесь!

Я подождал, но из леса никто не отозвался, и вернулся на пляж.

После полумрака под деревьями солнце ударило в глаза. Зато пространство снова читалось целиком: песок, вода, каменный выступ впереди.

Я продолжил путь к нему.

Теперь смотрел не только на возможные следы воды.

Искал новые отпечатки, ткань, крупные обломки, вещи — любое подтверждение, что эти двое не единственные люди, прошедшие здесь.

Несколько раз что-то похожее на след заставляло остановиться.

Каждый раз это оказывались раковины или крабьи ямки — ничего человеческого.

Потом пришёл звук.

Резкий, без предупреждения.

Я остановился.

Сначала показалось, что он пришёл справа. Через мгновение — что слева. Определить направление не получалось.

Звук был тяжёлым, ломким и широким.

Так могла бы треснуть под нагрузкой огромная плита, толстая балка или другая часть конструкции.

И почти сразу вспомнил, где слышал нечто похожее: на корабле, перед тем как всё пошло к чёрту.

Птицы в зарослях смолкли. Даже постоянный шорох листьев на несколько секунд почти исчез — или мне так показалось.

Я поочерёдно повернулся к морю и к лесу, но ничего не увидел.

На воде не было новой волны или крупного движения. Со стороны камней ничего не осыпалось. В лесу тоже ничего заметного не произошло.

Но такой звук не мог возникнуть сам по себе.

Я ждал.

Повтора не было.

Между лопатками стянуло знакомым напряжением.

— Ну вот, — сказал я тихо. — Не было печали... Нууу... так бывает.

В принципе, можно было уже возвращаться, но каменный выступ был совсем рядом. Я решил дойти до него и потом повернуть обратно.

Через несколько минут я заметил, что идти стало ощутимо легче. Не просто привык к движению — слабость, с которой я вышел на берег, действительно отступала. Шаг стал увереннее, и с каждой минутой тело словно возвращало силы.

Это было ненормально. После нескольких часов в воде и перехода через риф я должен был слабеть, особенно без отдыха, еды и воды. Вместо этого состояние довольно быстро улучшалось. Я отметил это про себя, но объяснения у меня не было.

Горло высохло и стало шершавым. Язык ощущался тяжёлым. Всё чаще взгляд цеплялся за влажный блеск на листьях и тёмные участки земли.