Притяжение больше чем любовь

— Да. Госпожа Рина купила тебя вчера. Позвала доктора. Отдала кучу денег, чтобы ты быстрее встал на ноги. Уже завтра будешь полностью здоров, — и от каждого слова — новый слой, и слои эти — не складываются, а наслаиваются, и от наслаивания — не ясность, а путаница, потому что «купила» — одно, «позвала доктора» — другое, «отдала кучу денег» — третье, и от этих трёх — не картина, а вопрос, и вопрос — один: зачем? Что же она потребует за столь щедрое лечение? Вот главный вопрос, и от него — не любопытство, а страх, потому что щедрость — не доброта, а инвестиция, и инвестиция — требует возврата, и возврат — всегда дороже вложения, и от этого — холодно, потому что цена — неизвестна, а неизвестная цена — самая высокая, и от неё — не откупиться, не отбиться, не отбросить.

— И какая она? Как с тобой обращается? Чего мне ожидать? — засыпал парня вопросами, и каждый — как выстрел, не в цель, а в темноту, и от каждого — отдача, и от отдачи — усталость, но останавливаться нельзя, потому что незнание — хуже боли, и от боли — хотя бы знаешь, где болит, а от незнания — не знаешь ничего, и от этого не видно ни стен, ни пола, ни потолка, и ты — посередине, и от середины — не вверх, не вниз, не в стороны, а только на месте, и на месте — самое страшное, потому что на месте — ждёшь, а ожидание — хуже действия, и от ожидания — нервы натягиваются, как струны, и от натяжения — дрожь, и от дрожи — неточность, и от неточности — ошибка, и от ошибки — всё.

— Она добрая. Ко мне относится хорошо. А как с тобой будет, не знаю. Меня ей подарили только вчера. Она с Виарана, — и от каждого слова — новое, и новое это — не складывается, а валяется, как обломки, и от обломков — не картина, а мозаика, и мозаика — не сложена, и от этого — не понять, а догадываться, и догадки — не знание, а предположение, и от предположения — не уверенность, а тревога, и от тревоги — не страх, а ожидание, и от ожидания — усталость.

Совпадение? Не думаю. Рина… Рина… Валерина? — и мысль эта пришла не как озарение, а как удар, не снаружи, а изнутри, и от удара — остановилось всё, не сердце, нет, а время, и от остановки — тишина, и в тишине — два слова, и два слова — одно, и от этого — не удивление, а ужас, потому что если это она, то всё — не просто плохо, а безнадёжно, и от безнадёжности — не сдаться, нет, но — застыть, и от застывания — не лёд, а камень, и от камня — не сдвинуться, не пошевелиться, не дышать.

— Валерина?! Её имя Валерина? — спрашиваю, приподнимаюсь на локтях, не обращая внимания на боль, и боль — отступает, не потому что прошла, а потому что её — задавило, раздавило, вытеснило чем-то более сильным, чем боль, — страхом, и от страха — не оцепенение, а ясность, острая, как лезвие, и от этой ясности — всё видно, всё слышно, всё ощутимо, и от этого — хуже, потому что лучше — не видеть, не слышать, не ощущать, а знать, что — видишь, слышишь, ощущаешь, — от этого — тошнит. Затаил дыхание, ожидая ответа, и от этого ожидания — секунды тянутся, как часы, и в каждой секунде — жизнь, и жизнь эта — не моя, а чужая, и от чужой — не отказаться, не отказаться, не отказаться.

— Да. Но мне сказала звать её Риной, — и от этого «Риной» — всё, не ответ, а всё, и от всего — не страх, а то, что после страха, — пустота, густая, тяжёлая, как свинец, и в этой пустоте — не мысль, а одно слово, и слово — одно: бездна.

Ну вот и всё. Добрая, как же. Не успела прилететь — уже двумя рабами обзавелась. Конечно, лечит — как над полутрупом издеваться? Никак. Чувствую, ждёт меня бездна — и от этой бездны — не страх, а усталость, потому что страх — это когда не знаешь, что будет, а я — знаю, и от знания — не легче, а тяжелее, потому что не знать — надежда, а знать — приговор, и приговор этот — не смерть, а жизнь, и от жизни этой — не сбежать, не спрятаться, не забыться, потому что притяжение — не отпускает, даже во сне, и от этого — бездна, и бездна — не метафора, а место, и место это — моё, и от него — не уйти.

ГЛАВА 10

Валерина.

Просыпаюсь от чувства, что на меня кто‑то смотрит — липкого, тяжёлого, будто воздух в комнате сгустился и стал давить на веки. Открываю глаза. От неожиданности резко сажусь, и кровать отзывается тихим, ворчливым скрипом, словно тоже не рада столь резкому пробуждению. У кровати стоит Билтар. Стоит и нагло разглядывает меня — в его взгляде смешались дерзость и холодная насмешка, а поза будто нарочно выстроена так, чтобы подчеркнуть: он здесь, он на виду, и ему плевать, уместно это или нет. Тени ложатся на его лицо резкими, угловатыми мазками — в полумраке комнаты черты кажутся жёстче, будто высеченными из камня.

— Что ты тут делаешь? — выпаливаю, забывая спросить о самочувствии. Голос звучит хрипло, ещё не проснувшийся, чужой.

— Благодаря стараниям врача, жив, здоров и готов получать приказы хозяйки, — отвечает он, и в интонации звенит едва сдерживаемая ирония, как лезвие, которое нарочно проводят по краю чашки, чтобы услышать этот тонкий, режущий звук.

— Какие приказы? — нахожусь в полном непонимании ситуации. Мозг ещё не до конца проснулся, мысли ворочаются медленно, будто сквозь густой сироп, и каждое слово приходится выдёргивать с усилием.

— Ну как же? Госпожа меня купила, вылечила. Я готов к работе. Жду ваших указаний, — произносит он с преувеличенной почтительностью, которая царапает слух, как наждачная бумага по стеклу.

Сижу, хлопаю глазами. Какая муха его укусила?

— Уж извините, на колени встать пока не могу, вчера настоялся, — добавляет он ехидно и при этом так гаденько улыбается — уголок рта ползёт вверх, а в глазах пляшет упрямое, колючее веселье. Всё ясно, точно издевается!

— Покинь мою комнату СЕЙЧАС ЖЕ! — произношу с плохо скрываемой злостью. В груди поднимается горячая волна раздражения, смешанного с усталостью — будто кто‑то нарочно трясёт меня за плечи, не давая досмотреть последний, самый нужный сон.

— Как прикажете, госпожа, — кланяется он демонстративно, с театральным изяществом, и выходит, нарочито чеканя шаг. Дверь закрывается с тихим, но отчётливым щелчком — как финальная точка в неприятном разговоре.

Соскакиваю с кровати, чуть не падаю, запутавшись в одеяле — оно цепляется за ноги тяжёлыми складками, словно не хочет отпускать в этот день. Чертыхаюсь по дороге в ванную. Холодный кафель неприятно отдаёт сыростью, а зеркало встречает усталым отражением: под глазами залегли тени, в уголках рта — упрямая жёсткость, которую я сама не замечаю, пока не увижу со стороны.

Как можно было испортить настроение с самого утра? Что ему спокойно не сиделось? Накрутил меня с утра пораньше. Будто и без него желающих мало. Нет, ну что за человек? Я ему жизнь спасла. Так сказать, отблагодарила за свою спасённую два раза, а он?!

Принимаю контрастный душ в попытке успокоиться. Струи воды бьют по плечам, сначала обжигая, потом остужая, и с каждой секундой напряжение понемногу сползает, как старая, пересохшая корка. Душ относительно помог. Уже более собранная и настроенная на новые свершения, выхожу в гостиную.

Билтар и Вилл сидят на диване и мирно беседуют. Свет из окна ложится на них косыми, золотистыми полосами, выхватывая из полумрака отдельные детали: прядь волос Вилла, небрежно упавшую на лоб, напряжённую линию плеч Билтара, которую он старается скрыть под показной расслабленностью.

— Собираемся на завтрак, — говорю бодро, стараясь вложить в голос столько уверенности, сколько смогу выжать из себя в эту минуту.

Вилл тут же подскакивает и идёт к двери — в его движениях столько лёгкости, что на секунду становится теплее на душе. Билтар поднимается неспешно. По его напряжённому лицу видно, что раны всё ещё приносят ему дискомфорт: он чуть морщится, когда выпрямляется, и старается не делать резких движений, будто боится, что боль снова схватит его за рёбра и не отпустит.

Вилл снова исполняет роль гида и приводит нас в кафе недалеко от гостиницы. Заходим, осматриваюсь. Миленько: стены выкрашены в приглушённый бежевый, столики накрыты скатертями с неброским узором, а в воздухе висит тонкий аромат свежей выпечки — тёплый, уютный, почти домашний. Нахожу глазами пустой столик — это было нетрудно, тут больше половины пустуют, и тишина кажется почти неестественной, будто кафе ждёт, когда его наполнят голосами и смехом.

Собираюсь уже идти к нему, как слышу едкое замечание Билтара:

— Я думал получить завтрак, а ты приготовила для нас порцию унижения.

Поднимаю на него непонимающие глаза. Он смотрит в сторону. Прослеживаю за его взглядом и морщусь. За дальним столиком сидит девушка, попивает напиток в красивом бокале, а рядом на коленях стоит раб. Его поза — неестественно прямая, будто он изо всех сил старается не показать, как тяжело ему так стоять; на лице — пустота, старательно выстроенная маска, за которой прячется всё, что он чувствует. Картина бьёт по глазам, как резкий свет после темноты, и внутри всё сжимается от неловкости и злости — не на девушку, а на сам этот порядок вещей, который делает такие сцены обыденными.

Надо было заказать завтрак в номер, мелькает запоздалая мысль. Не думала, что можно наткнуться на подобную картину. Признаться честно, я вообще старалась не думать о рабстве — чтобы не свихнуться окончательно. Но раз уж пришли… Делаю глубокий вдох, натягиваю на лицо непроницаемую маску и целенаправленно иду в её сторону. Сажусь за соседний столик. Парни продолжают стоять.

— Что стоим? Присаживайтесь, — указываю напротив себя.

Вилл садится, уже перестал бояться — это радует, в его глазах мелькает что‑то похожее на уверенность. Билтар смотрит с недоверием, но всё же опускается на стул — осторожно, будто стул может оказаться ловушкой. Подошёл официант. Беру меню, бегло просматриваю строчки, но буквы сливаются в одно пятно, и я выбираю почти наугад. Заказав сок с омлетом, протягиваю меню парням. Бил быстро заказал какую‑то кашу и кофе. Вилл долго листал страницы, в итоге взял то же, что и я, но добавил пирожное. Сладкоежка? Или не ел сладкого лет десять? Скорее второе.

Заказ принесли быстро. Тарелки мягко звякнули о столешницу, чашки источали лёгкий пар, и на секунду показалось, что всё нормально, что мы просто компания друзей, собравшаяся позавтракать. Уже хотела приступить к трапезе, как раздался визгливый голос:

— Ты что делаешь?! Как ты могла посадить рабов за стол?!

Оборачиваюсь. В голосе женщины столько возмущения, что он режет слух, как скрежет металла постеклу. Она смотрит на меня так, будто я совершила нечто чудовищное, нарушила неписаный закон, который она сама же и придумала.

— Я же не за твой стол парней посадила. В чём проблема? — не совсем понимаю её претензию. В воздухе повисает напряжение, густое и тяжёлое, как грозовая туча, готовая разразиться ливнем.

— Какая разница?! Это же рабы!!! Им нет места за столом!!! Ты позоришь себя, меня и всех женщин!!! — и визжит с каждым словом всё громче, и от этого крика хочется закрыть уши, спрятаться, исчезнуть. На нас начинают поглядывать немногочисленные посетители — взгляды скользят по нам, как холодные пальцы, и каждый такой взгляд добавляет ещё одну каплю в чашу неловкости.

Поднимаюсь, подхожу к этой истеричке. Ставлю одну руку на стол, другую — на спинку её стула, наклоняюсь и шиплю сквозь стиснутые зубы:

— Закрыла быстро рот!

Она замолкает от неожиданности, и в этой внезапной тишине слышно, как звенит чашка на её столе — тонкий, дрожащий звук, похожий на всхлип.

— Это ты позоришь всех своими воплями и поведением в целом! Мои парни выглядят хорошо и вполне могут сидеть за столом. Ты даже не сразу поняла, что они рабы. Иначе начала бы орать гораздо раньше. Не так ли? Если тебе хватает денег только на напиток, это не значит, что у всех проблемы с гало‑единицами. Я могу себе позволить и приличную одежду, и еду рабам. И кто кого здесь позорит? Ммм? Может, тебе денег дать? Сама поешь и мальчика своего покормишь, — специально унижаю её, чтобы вывести из равновесия, сбить эту напыщенную уверенность, которая держится только на привычке считать себя выше других.

— С чего ты решила, что у меня нет денег? — вконец растерялась эта пигалица. Её голос уже не звенит, а дрожит, как струна, которую слишком сильно натянули.

— Посмотри на мой стол и компанию, а теперь на свой — ответ очевиден. Готова выкупить у тебя раба и облегчить тебе жизнь, назови любую сумму, — делаю попытку спасти ещё хоть одну жизнь. Понимаю, что всем не помочь, но, увидев мальчишку, уйти спокойно уже не смогу. Пока она в растерянности, может получиться забрать его.

Недолго думая, девушка произносит сумму — так же тихо, как мы вели всю беседу. Нас никто не слышит, кроме её раба: в этот момент он гулко сглотнул, выдавая себя. Сумма, должна признать, немаленькая. На эти деньги можно купить вполне приличный двухэтажный дом. Только жизнь всегда дороже.

Активирую браслет и отправляю своей новой знакомой озвученную сумму. Её браслет пиликает — короткий, резкий звук, похожий на испуганный вскрик. Она смотрит на него, на меня, снова на браслет. Не может поверить своим глазам. Ни один здравомыслящий человек не купит раба так дорого, тем более обычного, ничем не уникального. Спустя минуту всё же медленно кивает и отправляет мне документы на парня. Как я и думала: её жадность взяла верх. Я бы ни за какие деньги не отдала мальчика первой встречной. Вдруг я маньячка и убью его в этот же день. Её явно не посещают такие мысли. Ей плевать, что с ним будет. Главное — количество нулей.

Мальчишка оказался моложе Вилла, почти ребёнок. Для меня так точно — я всё ещё смотрю с высоты прожитых лет, и эта высота делает его ещё более хрупким, почти прозрачным.

— Пойдём, — говорю парню, направляясь к своему столу. — Садись, — указываю на стул рядом с собой.

Пододвигаю ему свой завтрак и прошу официанта принести кофе и пирожное. Сладкое отдаю мальчишке, сама потягиваю горький напиток. Вкус отличается от привычного, но вкусно — в нём есть что‑то общее, какая‑то знакомая нота, которая цепляет и не отпускает.

— Почему не стала есть? — вдруг интересуется Билтар. Его голос звучит неожиданно мягко, без привычной колкости, и от этого на секунду становится не по себе.

— Сыта по горло, — отвечаю равнодушно, но в груди всё равно шевелится что‑то похожее на усталость, тяжёлое и вязкое, как мокрый песок.

Эта планета выжимает из меня все силы. Хочу уже убраться с неё поскорее. Нет сил смотреть на происходящее и осознавать, что ничего не можешь исправить — или можешь, но только по крохам, по одному человеку, по одной спасённой судьбе, и этого так мало, что иногда кажется, будто ты черпаешь океан чайной ложкой.

Возвращаемся в номер. Тишина здесь кажется почти благом — она не давит, не кричит, не требует ответа.

— Как тебя зовут? — спрашиваю новенького. И как только он открывает рот, чтобы ответить, останавливаю его и вношу уточнения: — Давай опустим ту часть, где мне угодно, и перечисление кличек, даваемых прошлой госпожой. И перейдём сразу к твоему настоящему имени.

— Марк, — почти шепчет он, смотря в пол. Его голос тихий, но не сломленный — в нём ещё живёт что‑то, какая‑то упрямая искорка, которую не смогли вытравить ни приказы, ни ошейник.

— Отлично, Марк. Начинай вливаться в наш маленький и дружный коллектив. Сейчас с Виллом пойдёшь в магазин.

Прошу Вилла сходить с Марком за одеждой и на обратном пути купить пирожков для всех — тех, что мы ели вчера на улице. Аппетит всё‑таки проснулся, как только мы переступили порог нашей комнаты, будто само пространство номера снимало напряжение и позволяло телу вспомнить, что оно просто хочет есть. Перевожу деньги. У рабов тоже есть браслеты, но их блокирует рабский ошейник. Они могут пользоваться только теми деньгами, что переводит хозяин. Этот шнурок как‑то даёт команду браслету — сложная схема, как по мне, но рабочая и удобная. Можно отправить одних и не ходить везде самой. Парни уходят, и в комнате становится тише, но не спокойнее — тишина теперь наполнена ожиданием, как воздух перед грозой.

Собираюсь пойти к себе в комнату, как Билтар меня останавливает:

— И долго это будет продолжаться? — говорит он, складывая руки на груди. Его поза — закрытая, напряжённая, будто он готовится к спору, к обороне, к чему угодно, лишь бы не показывать, что ему не всё равно.

— Что именно? — не понимаю претензии. В голове мелькает усталое: «Ну что ещё?»

— Игра в добренькую, — выплёвывает он, и слово звучит как оскорбление, как камень, брошенный в спокойную воду.

— Я не играю. Я такая и есть, — парирую, глядя ему прямо в глаза. В них мелькает сомнение, смешанное с чем‑то ещё — с уважением, которое он не хочет признавать, или с раздражением, которое не может скрыть.

— Мне можешь не врать. Я изучал твоё досье и «дневник жизни» после твоего спасения. Я знаю тебя настоящую, — говорит с презрением, но в голосе проскальзывает усталость — будто ему самому надоело быть таким колючим, но он не знает, как иначе.

— Мне всё равно, что ты знаешь и думаешь обо мне. Могу сказать лишь одно: потерпи до вечера. Вечером мы улетаем на Виаран. Только поднявшись на корабль, я смогу снять с тебя ошейник. Тогда ты сможешь делать всё, что хочешь, идти туда, куда хочешь. Сейчас же извини, придётся потерпеть, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть равнодушной, хотя внутри всё сжимается от понимания, насколько хрупка эта надежда — надежда на свободу, которая ждёт нас за пределами планеты.

Он открывает рот, желая ответить, но потом передумывает, закрывает его и уходит в свою комнату. Провожу его взглядом, вздыхаю и опускаюсь на диван. Ткань чуть пружинит под весом, и на секунду кажется, что она обнимает, даёт короткую, обманчивую иллюзию поддержки.

Точно! Улетаем! Надо купить ещё одно место для Марка. Вовремя меня осенило. Купила билет.

А про ошейник я не соврала. Узнавала вчера у Вилла: кто стал рабом, тот будет им всю оставшуюся жизнь. Если освободить, данные тут же уходят в общую базу. Человека тут же отслеживают, забирают и надевают новый ошейник. Вот так. Считается, раз тебе не нужен, найдутся те, кому нужнее. Правило действует в пределах планеты. Так что только на корабле парни будут в безопасности. И эта мысль — единственная, за которую я могу держаться, как за тонкую, но прочную нить, ведущую из темноты к свету.

ГЛАВА 11

Вернулись парни — и в номер будто ворвался поток свежего воздуха: с ними пришли запах улицы, лёгкий шум города, прилипший к одежде, и какое‑то тихое, но ощутимое оживление. Марк нёс пакет с пирожками бережно, словно в нём было что‑то хрупкое, не булочки, а, скажем, птичьи яйца, готовые треснуть от неловкого движения. Вилл шёл следом, чуть впереди, будто прокладывал путь, и в его походке уже не было той скованности, что сквозила в первые дни — плечи опустились, шаг стал увереннее, и от этого на душе становилось теплее.

Мы перекусили пирожками — тёплыми, с золотистой корочкой, которая хрустела и тут же рассыпалась на мелкие крошки. В воздухе поплыл густой, обволакивающий аромат свежей выпечки, смешанный с пряным запахом корицы и чуть сладковатым — ванили. Я смотрела, как Марк осторожно откусывает кусочек, как его глаза на секунду закрываются от удовольствия, и в груди что‑то сжималось — не от жалости, а от тихой радости: вот он, момент, когда простая еда становится счастьем.

Поговорили о будущем — и разговор этот шёл не гладко, а с паузами, с неловкими взглядами в сторону, с попытками подобрать слова, которые не ранили бы и не звучали бы как подачка. Я предлагала после освобождения помочь финансово и с жильём — говорила спокойно, стараясь вложить в голос столько уверенности, сколько могла выжать из себя, чтобы они не чувствовали себя обязанными. Но они отказались — твёрдо, без долгих оправданий, просто переглянулись, и этого короткого, почти безмолвного обмена взглядами хватило, чтобы понять: они предпочли остаться со мной. Споры ни к чему не привели — слова кружились в воздухе, как сухие листья на ветру, и никак не могли лечь ровно, найти своё место.

Так как навыков особо у них нет, с работой возникнут проблемы — эта мысль висела между нами, незримая, но тяжёлая, как свинцовый груз. Мы остановились на том, что они будут следить за моим домом: приготовить, убраться, всё по мелочи. Будут получать зарплату, а потом уже сами решат, поступать ли куда‑нибудь учиться. Когда определятся с нормальной профессией и захотят уйти, держать не стану — сказала это вслух, и слова прозвучали твёрдо, без намёка на обиду или упрёк. Первое время будут привыкать к новым реалиям — это я понимала лучше, чем кто‑либо. Проведя столько времени в рабстве, конечно, парням нужно время на социализацию и адаптацию. И мне будет спокойнее — буду уверена на сто процентов, что у них всё хорошо, а не гадать, как они там устроились, не прокручивать в голове сотни тревожных сценариев, каждый из которых был хуже предыдущего.

Марк поведал о своей трагичной истории — голос его звучал тихо, ровно, будто он старался не дать словам набрать силу, не дать им превратиться в крик. Его в рабство отдала мать за долги, когда ему было двенадцать. Рабом он прожил шесть лет, у той девушки из кафе. Особо не обижала, но и не баловала — говорил он, и в этих простых словах слышалась целая жизнь: не жестокость, но и не тепло, не холод, а какая‑то равнодушная серость, в которой дни сливались друг с другом, как капли дождя на мокром стекле. «Не успела ещё пресытиться благами мира. Не слишком испорченная», — добавил он, и от этих слов внутри что‑то дрогнуло: радость от того, что не все одинаковые, и попадаются более или менее нормальные женщины. Может, для таких планет ещё не всё потеряно? — мелькнула мысль, лёгкая, почти невесомая, как перо, подхваченное ветром.

Хорошие парни, молодые совсем. Судьба с детства не баловала, а они всё равно держались. Хорошими людьми выросли, не озлобились — в этом было столько тихой гордости, что хотелось просто сидеть и смотреть на них, впитывать эту их несломленность, как солнце, которое греет даже сквозь тучи. А поживут в спокойной обстановке и станут достойными мужчинами — всем сердцем желала, чтобы смогли найти и реализовать себя, чтобы их путь был не борьбой за выживание, а поиском своего места в мире, где их ценят не за то, что они могут сделать, а за то, кто они есть.

Спросила у Вилла, что такое «дневник жизни». Оказывается, это аналог наших социальных сетей — «Одноклассники», «ВКонтакте»: общая космо‑сеть. Там ведут дневники в основном молодые девушки, ну и все, кто хочет похвастаться. Он рассказывал об этом просто, без пафоса, а я слушала и пыталась представить этот мир — бесконечную ленту коротких записей, фото, видео, где каждый старается показать себя чуть лучше, чуть ярче, чуть счастливее, чем есть на самом деле. И в этом странном, далёком мире кто‑то изучал моё прошлое, читал мои слова, смотрел на мои фото — и от этой мысли становилось не по себе, как от чужого взгляда в спину.

За разговорами время пролетело незаметно — часы будто ускорились, минуты слиплись в одну длинную, тёплую полосу, и только когда солнце, пробиваясь сквозь щель между шторами, легло на пол косым, золотистым прямоугольником, я поняла, что уже поздно. Заказала обед в номер — не стала больше искушать судьбу. Пусть хоть этот вечер пройдёт без сцен, без криков, без чужих осуждающих взглядов. Не хотелось снова чувствовать на себе эти взгляды — холодные, оценивающие, будто я каждый раз должна доказывать, что имею право просто быть.

Не стала выходить, ждала, пока принесут еду. Запах горячего супа и жареной курицы медленно расползался по комнате, смешиваясь с запахом свежего хлеба, и на секунду показалось, что мы не на чужой, враждебной планете, а дома — там, где стены помнят твой голос, а тишина не давит, а обнимает. Быстро поела — не потому что не хотелось, а потому что внутри всё ещё гудело от напряжения, и кусок не шёл в горло. Уходя к себе в комнату, попросила Вилла пригласить к обеду Билтара: «Не хочу оставлять его голодным из‑за наших разногласий». Слова прозвучали просто, буднично, но в них пряталось что‑то большее — нежелание, чтобы обида становилась стеной, за которой люди перестают видеть друг друга. Пусть хотя бы поест. Пусть хотя бы это будет нормально.

Рабы слева Марк, справа Вилл.

Улеглась на кровать — пружины тихо скрипнули, принимая мой вес, а матрас чуть прогнулся, словно пытался обнять, удержать хоть на минуту в этом обманчивом покое. В комнате было полутемно: свет пробивался сквозь плотные шторы рваными золотистыми полосами, ложась на пол неровными ступенями, будто приглашая куда‑то, куда я пока не готова была идти. Активировала браслет — экран вспыхнул мягким голубоватым светом, и в этом холодном сиянии лицо моё на секунду показалось чужим, отстранённым, как будто я смотрела на кого‑то другого.

Ну что ж, «дневник жизни» нашла и даже смогла в него зайти. Вместо пароля вход осуществлялся по сканированию лица — быстрый, почти незаметный миг, когда невидимые лучи ощупывали черты, сверяли, подтверждали: да, это она. Очень удобно. От наших социальных сетей всё же отличается: нет сообщений, игр и так всеми любимых лайков. Есть возможность добавить друзей, заходить к ним на страницу и смотреть, как прошёл день друга. Приложение действительно похоже на дневник, который так любят вести подростки на Земле — личный, немного неловкий, полный несмелых признаний и громких обещаний. Можно заходить каждый день или в те дни, когда есть чем поделиться. Выкладывать можно фото, видео и даже текстовые файлы.