Притяжение больше чем любовь

Опять отвлеклась. Смотрю, как напряжены мужчины и чувствуют неловкость под моим взглядом — в их позах, в их лицах, в их глазах, которые мечутся, не зная, куда смотреть: на меня — страшно, в пол — унизительно, по сторонам — странно, и от этой растерянности — не злорадство, а сочувствие, тихое, горькое, как сочувствуют людям, которые оказались в одной лодке, а лодка — течёт, и грести — некуда.

Интересно, что они увидели на моём лице? Похоть? Страсть? Или что‑то другое — не голод, а растерянность, не желание, а страх, и от этого вопроса — не любопытство, а надежда: может, они увидят не хищницу, а женщину, которая не знает, что делать, и от этого «не знает» — не слабость, а честность, и честность эта — единственное, что я могу им дать, потому что всё остальное — не моё, а той, чьё тело я ношу.

Что сказать? Что? Ни одной здравой мысли в голове. Всё, что вертится в мозгу, — «бежать». Бежать. Бежать! БЕЖАТЬ! — и это слово пульсирует, как рана, как сирена, которая воет и воет, и не умолкает, и от её воя — не спасение, а паралич.

«Так возьми себя в руки, тряпка!» — кричу мысленно на себя, и от этого крика — не стыд, а отрезвление, короткое, холодное, как пощёчина, и от неё — мысли выстраиваются, не ровно, не чётко, но выстраиваются, и это уже что‑то, и что‑то — лучше, чем ничего.

Упираюсь взглядом в Рика — он стоит первым, и от этого — как мишень, как точка, на которую можно опереться, — собираю мысли в кучу и выдаю на одном дыхании, будто выплёвываю слова, пока они снова не рассыпались:

— Знакомьтесь, Билтар, — указываю на высокого мужчину, стоящего с ними в одном ряду, и от этой высоты, от этой прямой, невозмутимой фигуры — спокойнее, потому что в его лице — не покорность, а что‑то своё, не поддакивание, а присутствие, и от этого присутствия — опора, неназванная, не признанная, но ощутимая. — Мой третий муж. Это Вил и Марк, — указываю на двоих парней, которые на фоне остальных кажутся подростками. По сути, таковыми и являются, ну, почти, — и от этого «почти» внутри что‑то дрогнуло, потому что «почти» — это граница, а граница — тонкая, и переступить — легко, и от этой лёгкости — страшно, но молчу, потому что сейчас — не время. — Они будут заниматься домом. Выдели всем новоприбывшим комнаты и расскажи, как тут всё устроено. Всё остальное потом. Я очень устала и хочу отдохнуть, — про себя же думаю, что хочу остаться одна и как следует всё обдумать, и от этого «обдумать» — не план, а тонкая, дрожащая нить, за которую держусь, потому что без неё — падение, а падать — нельзя, не сейчас, не здесь, не перед ними.

Перевожу взгляд на Чара — и в этом взгляде — просьба, не приказ, но он читает именно приказ, потому что привык, и от этой привычки — боль, тихая, тупая, как от занозы, которую не можешь вытащить, но чувствуешь каждый раз, когда задеваешь.

— Проводи меня до комнаты.

Поднимаюсь с дивана — обивка чуть пружинит, отпуская, и от этого отпускания — ощущение, будто что‑то решило за меня: вставай, пора, хватит сидеть, и я встаю, потому что сидеть — больше нельзя. Спешу к лестнице — ступени белые, узкие, и от каждой — будто шаг вверх, в темноту, в неизвестность, в комнату, где можно будет закрыть дверь и выдохнуть, и от этой перспективы — ноги несут быстрее, чем думают. Парни тоже приходят в движение — и от этого общего, одновременного оживления комната будто стряхивает оцепенение, оживает, начинает дышать, и в этом дыхании — не покой, но хотя бы движение, а движение — лучше застоя, и от этого «лучше» — маленькая, хрупкая надежда, что, может быть, всё будет хорошо, или не хорошо, а терпимо, а терпимо — уже немало.

Выдыхаю. Меня не раскрыли в первые минуты — это уже радует, и от этой радости — не облегчение, а передышка, короткая, как глоток воздуха между волнами, которые накрывают одна за другой, и каждая — тяжелее предыдущей. Пора подумать, как сохранить свою тайну на долгосрочной основе — и от этой мысли внутри всё сжимается, потому что «долгосрочная» — это не час, не день, не неделя, а жизнь, и жизнь — это долго, очень долго, и от этой долготы — не страх, а тихое, холодное понимание: бежать — некуда, прятаться — бессмысленно, остаётся — играть, и играть хорошо, потому что плохо — опасно, и от этой опасности — не дрожь, а ясность, острая, как лезвие, и от этой ясности — виден каждый следующий шаг, и каждый — как ступень, и ступени ведут — куда? Не знаю, но иду, потому что стоять — нельзя.

Хочу в конце этой главы еще раз освежить в памяти визуалы наших героев.

Первый муж Чар. Второй муж Рик.

Третий муж Билтар. Бывшие рабы Марк и Вилл.

И конечно же сама Валерина.

ГЛА