Притяжение больше чем любовь

Притяжение больше чем любовь

Пролог

Не зря говорят: бойтесь желаний своих. Я как никто могу подтвердить это высказывание. Хотя… если подумать, то я бы сказала: следите за словами, которые вылетают из ваших уст. Сто раз подумай, прежде чем сказать. Вот это будет гораздо ближе к моей ситуации. Но в пылу ссоры и зашкаливающих эмоций трудно подбирать слова — они вылетают сами, как искры из костра, в который плеснули масла: яркие, жгучие, и не догнать, не вернуть. Я была так зла, что в груди горело, как будто кто‑то насыпал туда раскалённых углей и запретил дышать. Предательство самых близких людей нанесло мне огромную рану на сердце — не ровную, хирургическую, а рваную, с ржавыми краями, которая ноет в непогоду и не заживает, сколько ни жди. Душа болела и разлеталась на осколки, как и многолетнее семейное счастье — тихое, привычное, такое, каким оно кажется только до первой трещины, а потом оказывается, что трещина была всегда, просто её заклеивали улыбками и общими ужинами. Желая уколоть мужа побольнее, чтобы он ощутил хоть сотую долю той боли, что рвала меня на части, я метала слова, как ножи, не целясь, не думая, не считая — лишь бы попало, лишь бы зацепило, лишь бы он хоть на мгновение почувствовал то же, что чувствовала я. И тогда, в этом смерче из злости и обиды, прозвучали эти судьбоносные слова.

«Ты тоже не предел мечтаний. Ты старый лысеющий толстопуз! Я, может, тоже не горю желанием ложиться с тобой в одну постель! Я тоже хочу спать с молодым, красивым и накаченным парнем! А может, и не с одним!»

Да, я была чертовски зла. Но это не являлось моим желанием — это было оружие, выбранное наспех, первое, что попалось под руку, как кухонный нож, который хватают не для того, чтобы убить, а для того, чтобы напугать. Но всё равно исполнилось. Каждое слово, каждая буква — всё материализовалось, будто кто‑то наверху решил подшутить, взял меня за слово и сpedантичной точностью воплотил сказанное в жизнь.

И вот. Сижу на белоснежном диване — он такой мягкий, что кажется, будто тонешь в облаке, и это единственное приятное ощущение за последний час. Передо мной стоят пять молодых, красивых и спортивных мужчин, и каждый из них мог бы украсить обложку любого журнала из моего мира. Они готовы исполнить любые мои желания: от мелких капризов до больших хотелок. И что мне прикажете с ними делать? Как себя вести? Что говорить? Очень хочется сбежать, и как можно дальше — туда, где нет белоснежных диванов, нет этих пяти пар глаз, которые смотрят на меня с таким выражением, будто от моего следующего слова зависит, взойдёт ли солнце.

Но проблема в том, что мужчины теперь зависят от меня. Я не имею права бросить на произвол судьбы пять зависящих от меня судеб. И это не высокопарные слова, а горькая правда жизни. Их жизни. У таких самодостаточных мужчин — сильных, уверенных, привыкших принимать решения, — нет ни гроша за душой и нет права голоса. По закону планеты Виаран всё своё имущество они отдали мне: дома, земли, деньги, украшения — всё, что нажили, всё, чем владели, перешло ко мне, как вода перетекает из одного сосуда в другой, безвозвратно и тихо. Теперь только я решаю, как им жить и где. Это неправильный закон. Взрослые люди сами должны решать свою судьбу — я выросла с этим убеждением, впитала его с молоком матери, с запахом отцовского дома, с тишиной вечеров, когда папа сидел у камина и говорил: «Человек свободен, пока он сам выбирает свой путь». А мужчина так и вовсе должен быть главой семьи. Должен содержать свою семью, решать вопросы, быть защитой и опорой для женщины — каменной стеной, за которой можно укрыться, а не мягкой подушкой, на которую хочется опереться и тут же провалиться. Как можно опереться на человека, который сидит дома и готовит тебе завтраки? На этой планете всё так непривычно и неправильно, словно кто‑то взял знакомый мир, перевернул его с ног на голову и сказал: «Вот, живи теперь так». Мужчины здесь кротки и покорны, женщины правят и решают, а границы между сильным и слабым размыты так, что не understand, где верх, а где низ.

Так, ладно, это всё лирика. Пора что‑то делать или хотя бы сказать. Уж слишком долго я молчу и рассматриваю мужчин. Вижу, как они нервничают от затянувшегося молчания: кто‑то переминается с ноги на ногу, кто‑то сцепил руки за спиной так, что костяшки побелели, а кто‑то смотрит в пол, словно нашёл там что‑то невероятно интересное. Тут есть на что посмотреть, и я не буду этого скрывать: широкие плечи, точёные линии челюстей, глаза разного оттенка, но одинаково внимательные, настороженные, ждущие. Никогда не была падка на мужскую красоту, но осознание, что они мои, — не все и не целиком, но всё же, — всё равно повышает самооценку, как вино, которое бродит в крови, тёплое и сладковатое. Можно не просто смотреть и давиться слюной, но и трогать, и не только. Эх, где мои двадцать лет? Ах, да, совсем забыла. Здесь. Никак привыкнуть не могу: молодость, которая вернулась, как украденная вещь, которую нашла в чужом шкафу, — и радостно, и неловко, и не understand, что с ней делать. Опять отвлеклась. Смотрю, как напряжены мужчины и чувствуют неловкость под моим взглядом. Интересно, что они увидели на моём лице? Похоть? Страсть? Или что‑то другое — растерянность, страх, отчаянное желание сбежать, которое я так старательно прячь за маской спокойствия?

Что сказать? Что? Ни одной здравой мысли в голове. Всё, что вертится в мозгу, — это «бежать». Бежать. Бежать! БЕЖАТЬ! Прямо сейчас, без оглядки, без объяснений, через дверь, через окно, через портал — куда угодно, лишь бы подальше от этого дивана, от этих глаз, от этой новой реальности, которая навалилась, как лавина, и придавила к земле.

«Так возьми себя в руки, тряпка!» — кричу мысленно на себя, и этот внутренний голос звучит жёстко, отрезвляюще, как пощёчина.

Упираюсь взглядом в Рика — он стоит первым, прямой, как стрела, и в его глазах читается что‑то похожее на спокойное ожидание, будто он уже давно понял, что я не так уверена, как пытаюсь казаться. Собираю мысли в кучу и выдаю на одном дыхании, быстро, чётко, чтобы не дать себе времени передумать:

— Знакомьтесь. Билтар, — указываю на высокого мужчину, стоящего с ними в одном ряду. Его лицо спокойное, почти бесстрастное, но в глазах мелькает что‑то похожее на любопытство. — Мой третий муж. Это Вил и Марк, — указываю на двоих парней, которые на фоне остальных кажутся подростками: тонкие, жилистые, с тем нежным, неопределившимся выражением лица, которое бывает только у тех, кто ещё не успел устать от жизни. По сути, таковыми и являются, ну, почти. — Они будут заниматься домом. Выдели всем новоприбывшим комнаты и расскажи, как тут всё устроено. Всё остальное потом. Я очень устала и хочу отдохнуть, — произношу, и каждое слово даётся с усилием, как будто произношу их не голосом, а выдавливаю из себя, как пасту из тюбика. Про себя же думаю, что хочу остаться одна и как следует всё обдумать: разложить по полочкам, расставить по местам, понять, что делать дальше, когда нет ни плана, ни карты, ни хоть какого‑то ориентира. Перевожу взгляд на Чара: он стоит чуть в стороне, и в его позе читается что‑то, чего нет у остальных, — не покорность, а спокойная готовность, как у человека, который давно привык к тому, что от него требуют, и выполняет, не задавая лишних вопросов. — Проводи меня до комнаты.

Поднимаюсь с дивана и спешу к лестнице, чувствуя, как колени чуть подрагивают, и молюсь, чтобы никто этого не заметил. Парни тоже приходят в движение: они расходятся, переглядываются, и в их шагах слышится та же неуверенность, что и в моих. Выдыхаю. Меня не раскрыли в первые минуты, это уже радует, хотя радость выходит кривой, горькой, как укус незрелого плода. Пора подумать, как сохранить свою тайну на долгосрочной основе, потому что то, что сработало в первую минуту, может рассыпаться, как карточный домик, от первого же неосторожного вздоха.

Что за тайна и кто все эти мужчины? Чтобы ответить на этот и многие другие вопросы, придётся начать мой рассказ с самого начала. А именно с того самого злополучного скандала с мужем.

ГЛАВА 1

Меня зовут Соколова Валерия. Мне сорок пять лет. Живу самой обычной жизнью среднестатистического человека — такой, где дни похожи друг на друга, как страницы в календаре, которые переворачиваешь не глядя, и всё равно знаешь, что там: утренний кофе, дорога на работу, привычные лица, знакомые маршруты. У меня прекрасная семья. Муж Роман на пять лет старше меня, и сын Павел — ему двадцать пять, он блогер. Как по мне, так это не профессия. Но, как говорит мой сын, я отстала от жизни и ничего не понимаю в новых веяниях. Не пытаюсь указывать ему, как жить. Деньги он зарабатывает, и достаточно хорошие. Полностью обеспечивает себя и иногда помогает нам. Это его жизнь, и только ему решать, как жить. Единственное, чего жду с нетерпением, — так это внуков, но Паша не спешит обзаводиться семьёй. Говорит, ещё не нагулялся.

Действительно, время идёт, мир меняется. Когда‑то в двадцать девушки считались старыми девами, а сейчас и в тридцать замуж не торопятся: карьеру строят, капиталы наживают. Мы в своё время жили в общежитиях, детей растили и были счастливы. Теперь всё по‑другому. Грустно, когда понимаешь, что твои ориентиры больше не совпадают с теми, по которым живут другие, и ты не можешь объяснить, почему твоё счастье кажется им устаревшим.

Я же дипломированный фармацевт. С мужем познакомилась на практике. Рома — биолог. В некоторых случаях наши профессии пересекаются, и именно это когда‑то и связало нас: общий язык, общие термины, общее понимание того, как устроен мир на молекулярном уровне. Так мы встретились в лаборатории по разработке противовирусных лекарств. Любовь была как в фильмах, с первого взгляда: тот самый момент, когда мир сужается до одной пары глаз, а все остальные звуки гаснут, как свет в комнате, когда щёлкают выключателем. Мы быстро поженились, и у нас появился сыночек. Роман строил карьеру, а я создавала уют в доме и занималась воспитанием Паши.

Когда решила вернуться к работе, то после столь долгого перерыва путь в лабораторию мне был закрыт. Пошла работать в обычную аптеку. В принципе, не жалею. В своё время помогала мужу с диссертациями и исследованиями, и это, в свою очередь, теперь помогает мне лучше разбираться в составах лекарств. Могу подобрать людям более подходящие препараты — эффективные и безопасные. Таким образом можно в разы уменьшить побочные действия или риск вызвать аллергию. Для меня это не просто работа, а способ быть полезной, способ тихо, без громких слов, помогать людям, которые заходят в аптеку с усталыми глазами и надеждой на то, что сегодня станет хоть чуточку легче.

Половина прожитой жизни была наполнена счастьем и приятными хлопотами. Так что жалеть мне не о чем. Всё, чего не сделала и не добилась, наверное, к лучшему. Ведь у меня есть любящая семья, прекрасный сын, в котором я души не чаю. При всей его весёлости и лёгкости, даже, наверное, каком‑то бесшабашном отношении к жизни, он вырос чутким и отзывчивым мальчиком. Всегда интересуется нашим здоровьем, делами и жизнью в целом. Готов помочь в любой ситуации и в любое время. Мы, конечно, не дёргаем его по мелочам, но знать, что он всегда придёт на помощь, приятно. Значит, мы при воспитании всё сделали правильно.

В общем, жизнь удалась! Так я думала ровно до сегодняшнего дня.

У меня сильно разболелась голова — не обычная головная боль, а такая, которая захватывает всё тело, словно кто‑то туго стягивает виски невидимой лентой, и с каждым вдохом она затягивается ещё на пол‑оборота. Вся ирония жизни состоит в том, как стечение обстоятельств или сама судьба приводит тебя в ту точку, где ты вообще не хотел оказаться в данный момент. Работая в аптеке, где полно различных лекарств, я не смогла себе помочь. Обезболивающие не помогали — казалось, даже наоборот, усиливали эту давящую пытку, будто каждая таблетка добавляла ещё один виток к той невидимой ленте. Пришлось отпроситься домой.

Аптека располагалась через два дома от моего места проживания. Шла от силы минут пять, но за это время боль утихла — не исчезла, а просто отступила, как волна, откатывающаяся от берега, чтобы собраться с силами для нового удара. Стоя перед дверью квартиры, размышляла, не вернуться ли на работу. Будучи закоренелым трудоголиком, не люблю прогуливать работу без веской на то причины. С одной стороны, такая причина была. С другой — она уже не актуальна. Помявшись у порога, всё же решила остаться дома. В кои‑то веки приду домой раньше мужа. Приготовлю вкусный ужин.

Квартира встретила тишиной и родным запахом — тем самым, который невозможно спутать ни с чем: смесь аромата свежего хлеба, лёгкого оттенка лаванды от кондиционера для белья и едва уловимого запаха дерева от старого комода, который Рома когда‑то отреставрировал своими руками. Этот запах был для меня как якорь, как обещание, что здесь всё хорошо, всё на своих местах, и никакие бури не смогут этого изменить.

Переоделась и занялась ужином. На кухне всё шло привычно: нож мягко скользил по доске, овощи падали ровными ломтиками, сковорода шипела, принимая в себя масло, а в воздухе постепенно разрастался тёплый, уютный аромат тушёного мяса с пряностями. Спустя два часа всё было готово. Стол накрыт, тарелки расставлены, салфетки сложены аккуратными треугольниками, а в центре — вазочка с полевыми цветами, которые я купила утром у бабушки у метро. С минуты на минуту должен вернуться любимый муж.

Только он так и не пришёл. Ни через пять минут, ни через десять. Спустя полчаса ужин остыл, и вместе с теплом из тарелок куда‑то уходило и моё хорошее настроение, оседая где‑то внизу, как осадок в стакане с недопитым чаем. Убрав со стола, ушла в спальню. Наверное, задержали на работе. Меня не предупредил, так как я прихожу на два часа позже него. Легла на кровать и не заметила, как задремала. Сон был неглубоким, тревожным, как будто я всё время балансировала на краю и боялась упасть.

Проснулась от щелчка дверного замка — резкого, металлического звука, который в тишине квартиры прозвучал почти как выстрел. Глянула на часы: проспала час. Рома появился за полчаса до окончания моей смены. И, судя по голосам, не один. Встала и направилась посмотреть, кого привёл в гости муж. На пороге спальни узнала во втором голосе Пашу. Обрадовалась и уже хотела выйти в коридор поприветствовать сына и мужа, когда от услышанного мои ноги так и приросли к порогу.

Сердце забилось чаще, как испуганная птица в клетке, а жар прилил к голове, словно кто‑то резко накинул на меня тяжёлое шерстяное одеяло в жаркий день. Ноги стали ватными, и я вынуждена была облокотиться на дверной косяк, чтобы не потерять равновесие. Перед глазами плыло — то ли от стресса, то ли от слёз, которые уже стояли в глазах, готовые пролиться в любую секунду. Сердце рвалось от обжигающей боли, которую причиняли своим разговором самые любимые и близкие мне люди. Их голоса, такие родные, такие привычные, теперь звучали чуждо, как будто говорили не они, а кто‑то, кто просто очень хорошо их имитировал.

— Я же говорил, что секс лучше всего снимает напряжение, стресс и позволяет чувствовать себя молодым и полным сил, — веселился сын. Его голос был лёгким, почти беззаботным, как у человека, который обсуждает погоду или новый фильм, а не ломает жизнь своей матери. — А секс без обязательств с молодой и красивой путаной, которая выполнит любое твоё желание без лишних уговоров, — это вообще высшее наслаждение. Ты ещё отнекивался и идти не хотел.

С ними есть кто‑то ещё? Должно быть, друг Павла. Но голос мужа развеял все сомнения о присутствии третьих лиц.

— Ты прав, — отзывался так же весело Рома, и от этой весёлости мне становилось ещё холоднее, будто кто‑то открыл окно в морозную ночь. — Уже и не помню, когда получал такое удовольствие и получал ли вообще. Только как‑то перед Лерой неудобно.

— Да брось, — с лёгкостью отмахнулся Павел, словно говорил не о матери, а о посторонней женщине, о ком‑то, чьё мнение не имеет никакого значения. — Это не измена. Измена — когда по любви или симпатии. А тут всего лишь механика, которая помогла разрядиться.

— Думаешь? — в Роме чувствовалась неуверенность, или не абсолютное согласие с сыном, но и не протест, не отказ.

— Знаю. За двадцать пять лет жизни с одним человеком всё приедается. Хочется молодого мяса, новых ощущений. Считаю даже полезным для поддержания семьи, хотя бы раз в год таким простым способом снимать напряжение и усталость серой, опостылевшей жизни. — Откуда в Паше столько цинизма? Как у меня мог вырасти такой ребёнок? Я же всю душу в него вложила. Всегда объясняла, что хорошо, а что плохо. Как в его сознании то, что я считала фундаментом, превратилось в пыль?

— Останешься? Скоро мама придёт, — слышится шуршание верхней одежды.

— Нет. У меня ещё дела есть, — дверной замок приходит в движение. Сын собрался уходить.

Собираю всю волю в кулак и выхожу к своим некогда таким любимым и родным людям, которые одним поступком перечеркнули всё, что было хорошего в моей жизни. Смотрю на мужчин и понимаю, что они в одночасье стали мне совершенно чужими людьми — как незнакомцы, которых я случайно встретила в лифте и забыла через минуту. Как быть дальше? Что делать? Я просто не понимаю. Наверное, мне понадобится время, чтобы собрать себя по кусочкам. Много‑много времени.

— Я уже дома, — хотела сказать бодро, но услышала только сдавленно‑убитый скрип вместо своего привычного голоса — такой звук бывает, когда открываешь старую дверь, которую давно не смазывали.

Оба повернулись как по команде и тут же изменились в лице. Паша состроил виноватую рожицу — ту самую, которую делал в детстве, когда разбивал вазу или забывал вынести мусор. Рома же побледнел. В глазах мелькало осознание всего содеянного. Они поняли всё без слов. Поняли, что я всё слышала. И в этой тишине, которая повисла между нами, было больше, чем в любых оправданиях: в ней слышался хруст того самого фундамента, который я так старательно выстраивала годами.

ГЛАВА 2

— Как ты мог? — смотрю на сына, потом на мужа, и в груди всё сжимается так, будто кто‑то с силой стискивает сердце ледяной рукой. — Как вы оба могли так поступить со мной? — К глазам снова подступают слёзы, а в горле встаёт ком, тяжёлый, колючий, не дающий дышать. — Как вы могли вонзить мне нож в спину? Я что, настолько отвратительная мать и жена? — Слёзы всё же хлынули бурным потоком по щекам — не смогла удержать обиду в себе, она прорвалась, как вода сквозь треснувшую плотину, сметая все попытки держаться.

— Лера… не делай из мухи слона. Ничего… ужасного не случилось, — Рома пытается подобрать слова оправданий, но, как по мне, у него плохо получается. Его голос звучит так, словно он уговаривает капризного ребёнка не плакать из‑за сломанной игрушки, а не пытается залатать дыру, которую пробил в самой основе нашей жизни.

— Из мухи слона?! Из мухи СЛОНА?! — перехожу почти на крик, и звук собственного голоса пугает меня саму — он резкий, надтреснутый, будто стекло, готовое разлететься на осколки. — Ты мне изменил! Это, по‑твоему, мелочь? Тебя сын за ручку привёл к проститутке!!! Это пустяк?! — Смотрю на сына, и во взгляде моём столько боли, что, кажется, она должна его обжечь. — За что ты так со мной? Ладно, этот, — махнула в сторону мужа рукой, и движение вышло резким, почти судорожным. — Но ты‑то должен меня любить и понимать, что мне будет больно. — Прижимаю руку к груди, пытаясь успокоить громко колотящееся сердце, но оно не слушается, бьётся, как пойманная птица, отчаянно и безнадёжно.

Павел опустил глаза в пол и тихо проговорил, забивая последний гвоздь в крышку гроба моей безоблачной жизни:

— Ты не должна была об этом узнать, — совсем тихо и неубедительно звучала его речь, как шёпот в грозу — его просто не слышно за раскатами грома.

— Не должна узнать? — у меня начался истерический смех сквозь слёзы — смех, который царапает горло и отдаётся болью в висках. — Всего‑то?! Если я не знаю, значит, ничего не было? Так?! Но вы‑то об этом знаете! Как вы собирались мне в глаза смотреть, зная, что предали меня? Смогли бы вести себя как ни в чём не бывало?! Да? Совсем совесть не мучает? — Перехожу на шёпот, потому что кричать уже нет сил — голос сел, превратился в хриплый, надломленный звук.

Сын молчал. А вот муж, кажется, собрался с мыслями и решил всё исправить. Извинениями тут уже ничего не исправить — они как пластырь на открытую рану: вроде что‑то прикрыли, но боль никуда не делась.

— Давай успокоимся и спокойно поговорим. В этом нет ничего такого. Большинство мужиков годами изменяют своим жёнам. А я всего один раз, за деньги, с той, кого тут же забыл. Это просто для снятия напряжения, — говорит он, и каждое слово ложится на душу, как капля горячего воска на открытую кожу — сначала просто тепло, а потом обжигает.

— А меня тебе мало?! — задаю такой глупый вопрос. Смешно звучит, даже для самой себя, как будто я стою на краю обрыва и спрашиваю, не слишком ли высоко.

— Нет, не мало. Просто это совсем другое, — закатил глаза, и этот жест сказал о многом — о скуке, о раздражении, о том, что мои чувства для него сейчас — досадная помеха, как муха, которая жужжит над ухом.

— Какое? — даже не знаю, что хочу услышать. Что ему не понравилось? Хотела бы, но вряд ли.

— Нууу… словно глоток свежего воздуха после сырого подвала, — мечтательно протянул Роман, и от этого сравнения меня накрыло волной такой ярости, что потемнело в глазах.

Сын сжался в углу. В отличие от мужа, он понял, к чему приведёт это сравнение. А меня обуяла такая злость, даже ярость — она поднялась откуда‑то из глубины, из самого дна души, где копилась годами обида, разочарование, усталость. Схватила первое, что попалось под руку, и швырнула в мужа. Это оказалась ваза — старая, с трещинкой, которую я когда‑то склеила, думая, что она ещё послужит. Она ударилась об стенку и разлетелась осколками по прихожей, как и моё самообладание, как и все мои надежды на то, что этот вечер закончится иначе.

Подлетела к мужу и залепила звонкую пощёчину.

— Я сырой подвал?!!! ПОДВАЛ?!!! — орала в лицо безумным голосом, и эхо моего крика ещё долго звенело в ушах.

— Это просто сравнение. Согласись, что тебе уже не двадцать. И фигура не идеальна…

— Лучше молчи!!! — влепила ещё одну оплеуху, и рука горела, будто я коснулась чего‑то раскалённого. — Да, мне не двадцать, но и тебе тоже! Да, у меня фигура уже не та, но и ты не пример Аполлона! Если уж совсем на чистоту. Секс у нас раз в пару месяцев. Я получаю от него удовольствие и того реже. Где‑то раз через пять. А почему? Потому что ты не можешь уже долго, и я просто не успеваю. У тебя встаёт раз через раз, и приходится ждать месяцами. После сегодняшнего похода ты когда вернёшься в строй? Месяца через два? А сколько уже прошло с прошлого раза? Полтора. Полтора месяца! — орала, срывая голос от обиды, и слова вылетали, как пули, безжалостные и точные. — Я же не бегу искать секс на стороне. Хотя я могу чаще, чем ты. Так что ты тоже не предел мечтаний. Ты старый лысеющий толстопуз! Я, может, тоже не горю желанием ложиться с тобой в одну постель! Я тоже хочу спать с молодым, красивым и накачанным парнем! А может, и не с одним! Как вы сказали? Хочу свежего мяса! Пусть моя фигура и не идеальна, но у меня нет такого пуза, как у тебя! — Разворачиваюсь к сыну. — Может, и мне найдёшь кого‑нибудь? Ммм? А что? Я тоже хочу глоток свежего воздуха после старой помойки! — выплевываю с раздражением, и эти слова звучат как проклятие, как заклинание, которое я сама на себя наложила.

Выдохлась. Повисла такая звенящая тишина, что было слышно, как тикают часы в коридоре — этот тихий, равнодушный звук, который отсчитывает секунды нашей разрушенной жизни. Павел молчит и ошарашенно смотрит на меня, будто видит впервые. Роман… у него столько эмоций на лице: тут и обида от услышанного, и злость, скорее всего, от того же, и капелька вины. Обиды всё же больше. А что он думал? Что до сих пор выглядит, как в двадцать пять? И постарела только я?

Не дождавшись ответа, ухожу в комнату. Быстро одеваюсь, скидываю в сумку паспорт и свои накопления на чёрный день. «Вот он наступил!» — зло усмехаюсь про себя, и эта усмешка выходит горькой, как полынь.

Выхожу в прихожую. Павел и Роман так и продолжают стоять как истуканы, только глазами общаются — в этих взглядах столько невысказанного, что воздух становится тяжёлым, почти непрозрачным. Усмехнулась про себя и стала одеваться, чувствуя, как пальцы дрожат, застёгивая пуговицы.

— Ты куда? — подал голос муж.

— Искать молодого и красивого, — отвечаю, вкладывая в слова язвительных ноток, и они звучат как осколки разбитого стекла — острые, режущие.

С вызовом закидываю сумку на плечо и покидаю уже бывшую квартиру и уже бывшего мужа. Только с сыном не определилась. Не знаю, смогу ли простить когда‑нибудь. Но общаться буду. Всё же сын. Только не так быстро. Мне понадобится время… много времени. Такое быстро не забывается.