Притяжение больше чем любовь

Пребывая в шоке от увиденного, подношу руку к лицу. Вспоминаю, что она показалась мне молодой, начинаю разглядывать. Правда, кожа гладкая, бархатная, молодая и не моя — та кожа, которую я помню, была тонкой, с едва заметной сеточкой морщин у костяшек, с возрастной пигментацией на тыльной стороне, которая появилась после тридцати и с каждым годом становилась всё заметнее, как весенние проталины на снегу. А эта — плотная, упругая, с ровным, тёплым оттенком, как сливочное мороженое на солнце. И пальцы другие: тоньше, длиннее, с изящным изгибом, как у пианистки, и ногтевая пластина не плоская, как у меня, а чуть выгнутая, правильной формы, с розовым полумесяцем у кутикулы, который я никогда не видела у себя, сколько ни разглядывала. Начинаю тщательнее осматривать и ощупывать себя, и каждое прикосновение отзывается странностью, как будто надела чужую перчатку, только перчатка — это всё тело, и она сидит идеально, и снять её нельзя. Рост вроде такой же. Причёска и цвет волос почти совпадают, но волосы гуще, тяжелее, и падают на плечи так, будто каждый волосок знает своё место и не нуждается в расчёске. Нос меньше, изящнее, с тонкой переносицей и чуть вздёрнутым кончиком, как у героинь с обложек тех романов, которые я покупала в киоске ипрятала в сумку, чтобы никто не видел. Губы пухлее, с чётким контуром, словно кто-то провёл по ним аккуратной линией, и они были такого ровного, тёплого розового оттенка, какого не даёт ни один бальзам. Ноги стройные, длинные, с выраженными икрами и тонкими лодыжками, которые я в своей прошлой жизни прятала под широкими брюками, потому что они давно перестали быть тонкими. Кожа упругая, плотная, и от прикосновения к ней по руке пробегает электрическая искорка, как от шерстяного свитера в сухой день. Живот плоский, подтянутый, без той мягкости, которая появилась после родов и осталась навсегда, как напоминание о том, что тело помнит то, что разум давно забыл. Грудь чуть больше и стоит, а не провисает, как у женщины, которая выкормила ребёнка и которой сорок пять, и от этого осознания внутри что-то переворачивается — не от радости, а от жути, потому что тело, в котором я нахожусь, не моё, и это не пластическая операция, не омолаживающая процедура, а что-то, чему я не могу подобрать названия. Складывается ощущение, что мне лет двадцать, и это «двадцать» звучит внутри как чужая, незнакомая мелодия, которую напеваешь, не зная слов. Ищу глазами зеркало. Не видно. Направилась к двери, где по моим предположениям должна быть ванная, и шаги выходят лёгкими, пружинистыми, без той тяжести в коленях, к которой я привыкла и которая стала фоном, как тиканье часов: не замечаешь, пока не замолчит.

За дверью действительно ванная комната. Вроде всё привычно на первый взгляд: душевая кабина, туалет, раковина. Но и здесь всё чуть иначе — материалы другие, формы другие, расположены не так, как я привыкла, и от этого странного, почти обманчивого сходства становится ещё тревожнее, как в доме, где мебель стоит на своих местах, но обои наклеены вверх ногами. Над раковиной висит зеркало — большое, прямоугольное, с матовой металлической рамой. Направляюсь к нему и застываю, глядя в отражение, и застываю так, будто кто-то выключил звук, заморозил время и оставил меня одну наедине с этой невозможной картиной. На меня смотрит совершенно незнакомая молодая девушка — красивая, яркая, с лицом, которое притягивает взгляд, как магнит, и от этого взгляда хочется отвернуться, потому что в этом лице нет ничего моего, ничего знакомого, ни одной черты, за которую можно было бы зацепиться и сказать: «Да, это я». Я даже зеркало потрогала, убедиться, что это не какой-нибудь телевизор или голографический экран, — пальцы стукнули по прохладной, гладкой поверхности, и отражение качнулось, подтверждая: обычное стекло, обычное зеркало, а в нём — необычная, чужая, чужая, чужая реальность. Волосы карамельно-шоколадного цвета — не моё, мои были каштановые, тусклее, проще, как осенние листья, которые уже отдали всё тепло солнцу. Бровки домиком, тонкие, изящно очерченные, и от их формы лицо выглядит открытым, чуть удивлённым, как у человека, который всегда готов задать вопрос. Всегда мечтала иметь такую форму бровей и каждый раз, стоя перед зеркалом в ванной, приподнимала их пальцами, пытаясь представить, как бы я выглядела. Теперь вот — есть. Только радости от этого никакой. Большие лисьи глаза, карего цвета, с тёмной, почти чёрной окантовкой радужки, и от этого они кажутся ещё больше, ещё выразительнее, как два янтарных озера в обрамлении чёрных сосен. У меня были серые и не такие выразительные — будничные, спокойные, цвета зимнего неба, которое не обещает ни солнца, ни снега. Я была обычной, в меру симпатичной, из тех, кого называют «приятной внешностью» и проходят мимо. Тут же модель не меньше — из тех, чьи лица печатают на обложках, а проходящие на улице оглядываются вслед, не потому что узнали, а потому что невозможно не оглянуться. Теперь это новая я, и от этого «я» веет такой чуждостью, что хочется спрятаться, стать невидимой, провалиться сквозь пол, лишь бы не смотреть в эти глаза, которые смотрят на меня из зеркала, но не видят меня, потому что меня там нет.

Сразу вспоминаются книги про попаданок. Листала одну, весело, но слишком сказочно, как конфета, которую жуёшь с удовольствием, но знаешь, что внутри — пустота. Закрыла, так и не дочитав и до половины, потому что жизнь и так была занята реальными делами: аптека, дом, ужин, стирка, заботы, и некогда было читать про выдуманные миры, когда в настоящем хватало своих забот. Кто ж знал, что может пригодиться. Так, что там доктор вещал? Путешествовала… напали пираты… муж погиб. Печально, но в моём случае хорошо — сквозь пелену шока и вины пробивается тёмная, стыдная мысль, которую я тут же пытаюсь задавить, но она упрямо поднимается снова, как пузырёк воздуха из глубины. Зачем мне чужой муж? Тот, который предал меня, который сравнил меня с сырым подвалом, который променял четверть века совместной жизни на один вечер с незнакомой женщиной. А как узнать всё остальное? Где живу? Где работаю? Кто я вообще, если не Соколова Валерия, сорок пять лет, фармацевт, мать и жена, бывшая жена, бывшая мать? Если рассуждать логически, раз путешествовала в космосе, то деньги есть. Или муж был богатый? Или они в космос летают, как мы на такси ездим? Ааа… как всё сложно, и от этой сложности голова начинает гудеть, как перегруженный процессор, который не справляется с потоком данных и готов зависнуть в любую секунду. Пойти с Кеннетом пообщаться? Может, узнаю что, и эта мысль — единственная за последние минуты, которая выглядит хоть сколько-то разумной, как луч фонарика в тёмной комнате. Хоть что-то, что можно сделать, а не стоять перед зеркалом и смотреть на чужое лицо, которое почему-то моргает одновременно со мной.

Почему сразу поверила во всё? Сама не знаю. Больше похоже, что и правда сошла с ума. Только мой мозг такого не придумает — не хватит ни фантазии, ни смелости, ни того безумного размаха, с каким эта новая реальность обрушилась на меня, как обвал в горах, который не предупреждает, а просто хоронит под собой всё, что казалось незыблемым. Я далека от всего этого. Я бы скорее нафантазировала себе жизнь без предательства мужа, без той боли, которая до сих пор ноет в груди, как старая рана в непогоду. И жила бы в счастливых грёзах — тихих, тёплых, уютных, как вечер на кухне с чашкой чая и хорошей книгой. А космос и чужое тело не для меня. Это не сон, это бред. Но бред, который пахнет металлом, который чувствует прикосновениями и отражает в зеркале чужое лицо. И оттого, что он такой осязаемый, такой безоговорочно настоящий, верить в него приходится не потому, что хочешь, а потому, что нет выхода.

Захожу в медицинский блок. Помещение встречает меня стерильным холодом и резким, незнакомым запахом — не больничным, не хлоркой, а чем-то другим, чистым и чуть горьковатым, как озон после грозы, только без грозы, без дождя, без земли. Кеннет сидит за столом, низко склонив голову, сосредоточенно перебирает колбочки — они разного размера и цвета, и жидкость в них переливается, когда он берёт каждую в руки и подносит к свету, словно читает что-то, что написано между делом, на поверхности стекла, невидимое никому, кроме него. Увидев меня, тут же вскочил на ноги и расплылся в искусственной улыбке — такой аккуратной, такой выверенной, что она ложилась на его лицо, как маска, снятая с полки и водружённая на место по случаю. Я определённо ему не нравлюсь, ну, или прошлая хозяйка этого тела. Интересно, какой она была? Что сделала этому человеку, раз он встречает меня с такой натянутой вежливостью, которая похожа не на радушие, а на тонкий лёд над чёрной водой: посмотришь — красиво, шагнёшь — провалишься.

— У вас что-то случилось? Где-то болит? Есть вопросы? — затараторил он, и слова вылетали быстрыми, рублеными, как горох из перевёрнутой банки, и в этой скорости читалось не столько беспокойство, сколько желание побыстрее закрыть вопрос и вернуться к своим колбочкам, к своим делам, ко всему тому, что не связано со мной.

— Нет, всё в порядке. Хотела узнать, когда я смогу поговорить с командиром корабля. Меня очень волнует моя дальнейшая судьба, — постаралась завуалированно узнать больше информации, и голос прозвучал ровно, почти спокойно, хотя внутри всё было натянуто, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

— Он, к сожалению, всё ещё занят. Может, я смогу ответить на ваши вопросы, виа Валерина? — и вот опять улыбается, а я прям всем нутром чувствую, как ему хочется меня послать далеко и надолго. Это ощущение — не мысль, не догадка, а что-то физическое, животное, как когда собака скалится, но не кусает, потому что цепь держит. Только здесь цепь — дисциплина, а клыки — в глазах.

— Меня интересует, что будет со мной, когда мы прилетим, — стараюсь не подавать вида, что чувствую фальшь в его отношении ко мне, и каждое слово подбираю с такой осторожностью, как ступеньки на скользкой лестнице: одну за другой, не торопясь, проверяя каждую на прочность.

— А что должно случиться? — он выглядел растерянным, и эта растерянность на мгновение сделала его настоящим, как трещина на маске, сквозь которую мелькнуло живое лицо. Я сказала что-то не то. Как же сложно не разбираться в происходящем — жить, как минёр в чужом поле, где каждый шаг может быть последним, а карта отсутствует, и ты не знаешь даже, где находишься, не то что куда идти.

— Меня сразу отпустят домой или мне надо будет давать показания о случившемся? — вроде правильно подобрала слова, и они легли ровно, как плитка на ровную стену, без щелей, без перекосов. Чувствую себя сапером: шаг в сторону — и произойдёт взрыв. Точнее, попадусь на лжи, и тогда всё, что я так тщательно выстраиваю, рухнет, как карточный домик от одного неосторожного выдоха.

— Ооо, об этом не беспокойтесь. Мы были на вашем корабле, всё видели и напишем полный отчёт о происшествии. Вас отпустят домой сразу по прибытии. Ваших мужей предупредили, и они приедут вас встретить и сопроводить.

ЧТО?!!! Каких ещё мужей? Один же вроде погиб? Сколько их у этой барышни?!!! Куда я попала? Здесь разрешено многомужество?!!! Я не хочу жить с кучей мужиков! Они наверняка её любят и хорошо знают. Как я смогу притворяться человеком, о котором ничего не знаю?! Меня же сразу раскроют. Что тогда со мной будет? Опыты ставить начнут? Или сразу убьют? Боже, что делать? Мысли хаотично проносились в голове, мешая одна другой, сталкиваясь, разбиваясь, снова собираясь, как осколки калейдоскопа, который крутят слишком быстро, и вместо красивой картины получается лишь цветная, бессмысленная каша, от которой начинает тошнить.

Пока я предавалась невесёлым думам, раздалось пеликанье — резкий, короткий звук, похожий на звонок старого телефона, только выше, тоньше, металлическое, как удар камертона. Кеннет поднял руку, и я увидела на его руке такой же браслет, как и у меня, — гладкий, литой, плотно обхватывающий запястье, как живой, внимательный к каждому движению. Мужчина коснулся его, и перед его лицом развернулось мутное поле — полупрозрачное, мерцающее, висящее в воздухе, как мыльный пузырь, который не лопается, а держится, устойчивый и невозможный. Не знаю, что видел Кеннет, но с моей стороны была мутная рябь, как на старом телевизоре, когда теряешь сигнал и экран заливает серым, волнующимся шумом, в котором можно угадать что угодно, но нельзя разобрать ничего.

— Слушаю, командир, — заговорил он серьёзно, и голос его мгновенно изменился: из вежливо-натянутого стал чётким, собранным, как у человека, который знает, что каждое слово слышно, записывается и может быть использовано. В ответ прозвучало бульканье — низкое, глухое, ритмичное, как будто кто-то говорил сквозь толщу воды, и слова не пробивались, а булькали, как камни на дне бурлящего ручья. — Я веду беседу с виа Валериной, по этой причине задержал отправку файлов. — Это средство связи? Вновь слышу бульканье, и в нём, если прислушаться, угадывается интонация, ритм, паузы — всё, что свойственно речи, только звуки другие, нечеловеческие, как запись чужого голоса, прокрученная задом наперёд. — Я сейчас же вам всё отправлю. Тут виа Валерина интересуется, когда сможет с вами поговорить? — слышу бульканье, и в нём мне чудится что-то похожее на усталое согласие, после чего окно исчезает, схлопнувшись, как мыльный пузырь, не оставив и следа. — Подождёте минуту? Я должен отправить важные документы, — это уже мне. Кивнула в знак согласия, и кивок вышел неживым, как у куклы, которую дёрнули за ниточку.

Что получается? Браслет — это аналог телефона. Интересно, там есть интернет? Или что-то типа того? Командир разговаривал на другом языке? Вдруг осеняет меня, и это озарение приходит не как мысль, а как удар — тупой, тяжёлый, под рёбра, от которого перехватывает дыхание. А как я буду с ним общаться? Я не знаю этого языка. Он вообще человек? Они ведь бороздят космос! Где гарантии, что нет других рас! Как я не подумала об этом раньше?! Тут ведь могут быть и ящерицы какие-нибудь, и всем известные зелёные человечки, и ещё много других существ, о которых я не знаю, не могу знать, не должна знать, потому что в моём мире самое экзотическое существо — это соседский попугай, который умеет говорить «дай кушать». Встреть я кого до этого озарения, могла и инфаркт получить. Так… подождите… а мужья? Можно начинать молиться, чтобы они оказались людьми. Что я говорила? Не хочу жить с кучей мужчин. Беру свои слова обратно. Я готова, только бы не с зелёными человечками. Боженька, за что ты так со мной? Я ничего плохого не делала. Всегда жила по всем законам и заповедям. Людям помогала, в аптеке каждому подбирала лекарства так, будто это для родного, а не для чужого человека, и ни разу не схалтурила, не отмахнулась, не сказала «идите к врачу», хотя могла бы, и никто бы не упрекнул. И вот благодарность — космос, чужое тело, умерший муж, живые мужья и перспектива встретиться с инопланетным существом, от которого можно получить что угодно: от дружбы до серии опытов с препарированием.

Так, надо бежать к себе и изучать браслет. Не хотелось бы показывать, что не умею им пользоваться, потому что если Кеннет и так относится ко мне с натянутой вежливостью, то новость о том, что виа Валерина не знает, как пользоваться собственным средством связи, станет последней каплей, после которой маска спадёт, и за ней окажется не враждебность даже, а что-то хуже — интерес. А интерес Кеннета к моим странностям мне ни к чему. Начинаю отступать к двери, и каждый шаг назад даётся с трудом, потому что хочется не идти, а бежать, но бегство — это сигнал, а сигнал — это вопрос, а вопрос — это внимание, а внимание — это последнее, что мне сейчас нужно.

— Не буду вас отвлекать. Работайте спокойно. Всё что хотела, я узнала, — проговариваю быстро, и слова вылетают скороговоркой, натыкаясь друг на друга, как бегуны на финише, которые не могут остановиться и врезаются в зрителей. Срываюсь с места, и ноги несут меня по коридору так быстро, что серые металлические стены сливаются в одну сплошную полосу, как пейзаж за окном экспресса. Кеннет провожает меня растерянным взглядом — я это чувствую спиной, как чувствуют взгляд между лопаток, острый, тяжёлый, как кончик ножа, который приложили, но ещё не надавили.

ГЛАВА 5

Вернулась в каюту, и дверь закрылась за мной с тихим, почти неслышным шелестом, отрезая меня от коридора, от Кеннета, от всего этого невозможного мира, в котором я теперь живу. Залезла с ногами на кровать, подтянув колени к груди, как ребёнок, который прячется от грозы, и принялась изучать браслет. Металл на запястье был тёплым, почти живым, и от этого ощущения по коже пробегала лёгкая, щекочущая волна, как будто браслет дышал, и его дыхание было моим. При соприкосновении действительно разворачивается экран — не плоский, как на телефоне, а объёмный, висящий в воздухе на расстоянии вытянутой руки, мерцающий, полупрозрачный, с едва уловимым голубоватым свечением, которое освещало лицо, но не слепило глаза. Схожесть с телефоном на порядок упростила мне задачу: значки, окна, прокрутка — всё это было знакомо по форме, но чуждо по содержанию, как дом, в котором мебель стоит на привычных местах, но каждый ящик полон незнакомых вещей. Значки сильно отличаются от привычных на Земле: незнакомые символы, странные пиктограммы, которые поначалу казались бессмысленными, как древние руны, но постепенно обретали смысл, как слова на чужом языке, которые ты начинаешь понимать не разумом, а каким-то глубинным, интуитивным чувством. Стала методично открывать каждый и смотреть, какие заложены функции, и каждый новый значок открывал передо мной очередную дверь в чужую жизнь, а я входила, осматривалась и не знала, радоваться мне или пугаться.

Спустя примерно три часа моя голова пополнилась различными знаниями, и от этого обилия мозг гудел, перегруженный, как чемодан, в который запихнули слишком много вещей и теперь не могут закрыть крышку. Пойдём по порядку.

Это не просто браслет, а кладезь полезных функций и знаний, объединённых в один маленький предмет, который сидит на запястье, как вторая кожа, и знает о тебе больше, чем ты сам. Есть полный комплект документов в электронном виде — не надо таскать целую папку документов, как мы привыкли: паспорт, свидетельства, страховки, всё то, что раньше копилось в ящике комода и терялось в самый неподходящий момент. Открыл нужный файл, и вуаля! Паспорт, свидетельства о браках с фотографиями мужей, полный список имущества. Имею шикарный двухэтажный дом. Я — Валерина Рейн. Через пару недель мне исполнится двадцать один год. На моей новой родной планете Виаран это второе совершеннолетие: с восемнадцати могу выходить замуж, и только с двадцати одного занимать серьёзные должности. Странно, но допустим. Что касается мужей. Погибший Шамир — восьмидесяти трёх лет. Сначала возраст мужей поверг в шок, как будто кто-то плеснул ледяной водой в лицо: восемьдесят три?! Но потом узнала, что продолжительность жизни около трёхсот лет, и цифра перестала пугать, а скорее удивила, как неожиданный поворот в книге, который меняет всё, что ты думал о сюжете. Успокоилась. Накаченный, я бы даже сказала перекаченный, с такими мышцами, которые выглядят не как результат тренировок, а как результат одержимости, — каждая жилка проступала сквозь кожу, как корни дерева сквозь тонкий слой почвы. Коротко стриженные русые волосы, ровные, жёсткие, как щетина. Суровое, немного злое лицо, с глубокими морщинами у рта и между бровями, которые говорили о том, что этот человек редко улыбался, а если и улыбался, то так, что от этой улыбки хотелось отодвинуться. Я бы за такого не вышла. Шамир был третьим мужем. Первый — Чар, тридцать пять лет. Подтянутый, красивый блондин с волосами цвета выбеленного солнцем льна и лицом, на котором улыбка выглядела бы естественно, как рассвет на восточном горизонте. Второй — Рик, семидесяти лет. Качок, но в меру, без той пугающей гипертрофии, как у Шамира. Чуть длинноватые вьющиеся волосы угольно-чёрного цвета, которые падали на лоб и виски мягкими, небрежными волнами, и от этого он выглядел не столько воином, сколько поэтом, который случайно попал в спортзал. Симпатичный. Не отталкивает, как третий. Судя по их внешности, вкуса у предшественницы не было: они кардинально разные, будто хватала то, что плохо лежало, как хозяйка на рынке, которая покупает всё подряд, не разбирая, потому что может себе позволить. Так я думала вначале. Но об этом чуть позже. У меня шикарный дом, владею несколькими разными фирмами. Я очень богата! О деньгах можно больше не думать, и от этой мысли внутри что-то расслабляется, как тугая пружина, которую наконец-то отпустили, и она медленно распрямляется, ещё дрожа от напряжения.

Нашла значок банка. У меня несколько разных счетов с кучей денег, и суммы мелькали на экране, перетекая друг в друга, как река, в которую впадают притоки. В ценах пока не особо разобралась, но количество нулей вселяет уверенность в богатстве — столько нулей не бывает у бедных людей, как столько звёзд не бывает на городском небе. Разобралась, как звонить и отправлять сообщения: интерфейс интуитивно понятный, жесты — касание, свайп, голос, и каждый жест браслет считывает с запястья, как будто читает не движение пальцев, а намерение.

Нашла-таки интернет. Здесь он называется гало-сеть, и название это звучит мягко, округло, как колокольчик, и от него веет чем-то необъятным, как от слова «галактика», которое произносят шёпотом, потому что в полный голос оно не помещается. Почитала о планете. У них случилось то, к чему медленно движется Земля. Экологическая катастрофа. Женщины, как более слабые, стали часто болеть и умирать — не резко, не сразу, а постепенно, как дерево, которое теряет листья одно за другим, и каждое падение кажется случайностью, пока не останется голый ствол. Снизилась рождаемость. В итоге перевес мужчин стал значительным, и этот перевес ощущался везде: на улицах, в домах, в голосах, в тишине, которая наступала, когда разговор заходил о детях. От того и разрешили многомужие — не из прихоти, не из распущенности, а от отчаяния, от необходимости, от того тихого, безмолвного ужаса, который охватывает общество, когда понимает, что может исчезнуть. Стали чистить планету и успешно с этим справились. Видела фото — не планета, а заповедник: настолько всё утопает в зелени, что города кажутся не построенными, а выращенными, словно дома — это часть леса, а лес — это часть города, и граница между ними стёрта так тщательно, что уже непонятно, где природа, а где цивилизация. Зелень была такой густой, такой насыщенной, что от одного взгляда на фотографию хотелось вдохнуть глубже, и казалось, что воздух с экрана пахнет мокрой травой, и землёй, и цветами, названия которых я не знала.

В научных центрах стали изобретать иммунные препараты. Пытались искусственно повысить рождаемость и создать сверхчеловека. Что-то напортачили — не мелочь, не ошибка в расчётах, а что-то масштабное, непоправимое, как трещина в фундаменте, которая начинается с волоска, а заканчивается тем, что дом рушится. Вследствие чего произошли генные мутации. Я, кстати, владею таким научным центром и больницей, где работают над вакциной, позволяющей повысить рождаемость девочек, и от этого известия внутри что-то дрогнуло — не от гордости, а от странного, щемящего чувства, будто мне вручили чужую мечту, которую я ещё не понимаю, но уже обязана нести.

Теперь женятся не по любви, а по какому-то притяжению. Не до конца поняла, что это. У мужчины, когда он встречает свою женщину, которая сможет подарить ему здоровое и сильное потомство, загораются глаза — не метафорически, а буквально: в них появляется свет, горячий, яркий, неугасимый, как будто внутри зажигается фонарь, который был погашен всю жизнь и вдруг нашёл свой источник. Он начинает чувствовать сильное притяжение — не мысли, не желание, а что-то глубинное, звериное, первобытное, что тянет его к ней, как магнит тянет железо, без вопросов, без сомнений, без права на отказ. Женщине ничего не остаётся, как строить свою жизнь с ним. Если откажет, то этот мужчина будет обречён на вечное одиночество, так как из-за притяжения к ней не сможет быть больше ни с одной женщиной — и это «не сможет» звучит не как правило, а как приговор, безапелляционный и бессрочный. А вот женщина не чувствует притяжения. Поэтому если не сможет полюбить, придётся жить с нелюбимым — рядом, но не вместе, в одном доме, но не в одном мире, как два дерева, которые растут из одного корня, но тянутся в разные стороны. Крайне странная для меня ситуация, и от неё веет такой несправедливостью, что хочется крикнуть, но некому, потому что некому слушать — здесь так устроено, и никто не считает, что это неправильно.

Но есть и плюсы. Такие мужчины возводят свою избранницу чуть ли не в богини. Он никогда не поднимет на вас руку. Не сможет навредить, запретить, унизить или отказать. В общем, из него можно верёвки вить, и эта фраза здесь — не метафора, а буквально описание образа жизни. Чем собственно женщины этой планеты и занимаются. Видела пару небольших роликов, и каждый из них оставлял после себя осадок, горький, тяжёлый, как камень на дне желудка. Мужчина, встретив свою единственную, просит принять себя в её семью, и в этом прошении есть столько открытости, столько беззащитности, что смотреть тяжело — он стоит перед ней, как стоит человек, который отдал всё, включая право на собственное достоинство, и ждёт ответа, как приговорённый ждёт вердикта. При положительном ответе передаёт всё своё честно нажитое до последней копейки — и не потому, что обязан, а потому, что не может иначе, как не может сердце не биться. Эти «прости господи бабы» сначала изучают передаваемое, потом, если не устраивает сумма, могут отказать — и отказывают, без дрожи в голосе, без тени сомнения, как клерк, который отклоняет заявку с недостаточным балансом. Согласившись, становятся обладательницами богатств и жизни мужа. Вы не ослышались — именно жизни. С момента заключения брака только жена решает, что будет делать муж: где работать, что одевать, есть, сидеть дома, куда ходить. Да абсолютно всё!!! Это же полный бред! Но они так живут. Так они имеют хотя бы малюсенький шанс на счастье и детей, и этот шанс — как соломинка, за которую хватаются утопающие: держаться больно, но отпустить — значит пойти ко дну.