Начать заново (или) Закончить начатое

— Ок, — Андрюха был понятливым и не задавал лишних вопросов, и за это Кира была ему благодарна больше, чем могла выразить словами. — Сколько планируешь не участвовать в заездах?

— Пока не знаю. Буду кататься одна, чтоб форму не терять. Ты мне кидай день и время сообщением, чтоб не пересечься. Вдруг всё‑таки следят.

— Ладно. Но если будет тоскливо, звони. Всегда можно пересечься в баре, — улыбнулся друг, и в этой улыбке было столько простого, надёжного тепла, что на сердце стало чуть легче.

— Так и поступлю. Прожив почти четверть века, ты единственный, кому я доверяю, — ничуть не лукавила она, и в этих словах была вся её правда — не громкая, не героическая, а простая и настоящая.

— Приятно слышать, — с лучезарной улыбкой промурлыкал Андрей, и в этот момент всё казалось не таким уж безнадёжным — потому что рядом был человек, который не осудит, не станет читать нотации, а просто посидит рядом, пока буря внутри не уляжется.

ГЛАВА 5

Кира.

Прошёл месяц, и всё стало забываться — не сразу, а медленно, как тает последний снег: сначала исчезают острые края, потом сглаживаются детали, и наконец остаётся только ровная, чуть влажная поверхность, на которой не осталось ни следа. Перестало казаться, что за ней следят, что каждый прохожий, оборачивающийся вслед, — это переодетый полицейский, что каждая машина, слишком долго едущая параллельно, — это хвост. Только странное предчувствие не покидало — оно жило где‑то под рёбрами, тупое, ноющее, как старая травма, которая ноет к непогоде. Должно было что‑то произойти, и это ожидание — неясное, беззвучное, но постоянное — тянуло изнутри, как нить, которую кто‑то держит на том конце и медленно наматывает на палец.

Периодически снились кошмары — не цветные, а серые, мутные, как старая киноплёнка, на которой стёрлись яркие краски. То её убивают — и она просыпалась с пересохшим ртом и ощущением пистолетного дула у виска, которого уже не было. То сажают в тюрьму — и камера снилась ей такой реальной, что она просыпалась и несколько секунд не могла понять, где находится, хватаясь рукой за простыню, будто искала решётку. Бессонные ночи сказывались на работе — руки, которые раньше держали скальпель с точностью ювелира, теперь мелко дрожали, и каждый раз, когда она брала инструмент, в животе сжималось от страха: а вдруг дрогнут в самый ответственный момент? Главврач стал делать замечания — сначала мягко, потом жёстче, и в его голосе звучала не злость, а усталость человека, который видел, как хороший врач медленно разваливается на глазах. Грозился уволить, и в этих угрозах была не прихоть, а констатация: хирург с трясущимися руками — это не хирург, это угроза для пациентов. Чтобы этого не произошло, взяла отпуск. Купила успокоительное и снотворное — маленькие белые таблетки, которые обещали тишину, обещали сон без сновидений, обещали хоть на несколько часов забыть обо всём. Во время работы такие препараты запрещены, но в отпуске можно, и Кира глотала их с тем же спокойствием, с каким утром глотает кофе, — не для удовольствия, а для того, чтобы прожить ещё один день.

Поздним вечером решила расслабиться перед телевизором. Включила романтическую комедию — лёгкую, нелепую, с красивыми людьми и предсказуемым сюжетом, где все проблемы решались объятием и закадровым смехом. На середине фильма стало клонить в сон — веки наливались свинцом, и каждый миг, проведённый с открытыми глазами, казался маленькой победой над таблеткой, которая уже начала своё дело. Пыталась держать глаза открытыми, борясь с собой, как пловец, который чувствует, что течение уносит его, но ещё цепляется за камень на дне. Решила стойко досмотреть фильм — проявить хоть каплю той упрямости, которая когда‑то делала её сильной. В дверь позвонили.

— Кого это принесло в такое время? — удивилась она, и звонок прозвучал резче обычного, словно кто‑то не просто нажал кнопку, а ударил по ней кулаком. — Может, бабе Маше опять плохо?

В последнее время соседка часто жаловалась на давление и приходила за помощью — мелкой, бытовой, но всегда с таким выражением лица, будто дело касается жизни и смерти. Отставив в сторону миску с чипсами, пошла к двери. Открыла, не посмотрев в глазок, ожидая увидеть старенькую соседку — маленькую, суетливую, в вязаной кофте, которая пахла нафталином и валокордином.

— Нееет! — протянула Кира, закрывая дверь, но просунутая в щель нога не дала этого сделать — тяжёлая, в чёрном ботинке, она встала между дверью и косяком, как клин, который невозможно выбить. — Зачем ты пришёл?

Открыла дверь шире, понимая, что избавиться от нежданного гостя не получится. Евгений шагнул в квартиру и привалился к стене — не небрежно, не устало, а так, как человек приваливается к чему‑то, когда ноги больше не держат. Его лицо было серым, почти восковым, и в тусклом свете коридорной лампы казалось маской, надетой на того, кто когда‑то был живым. Закрыв дверь, девушка набросилась на парня с кулаками.

— Зачем ты снова появился! — возмущалась она, хаотично колотя его в грудь, и каждый удар звучал глухо, будто била не по телу, а по стене, за которой кто‑то прятался. — Только всё стало налаживаться!

Парень морщился, но стойко сносил побои, хотя они не могли причинить ему такую боль, какую выдавало его лицо — искажённое, измученное, с проступившими на лбу каплями пота, которые блестели в свете лампы, как роса на холодном камне.

— Что ты так корчишься? — девушка застыла, занесённый кулак замер в воздухе, а потом расстегнула куртку на Евгении. Синяя футболка была в багровых пятнах — тёмных, расплывшихся, как акварельные пятна на белой бумаге, только не такие красивые, а страшные, потому что каждое из них означало: внутри что‑то разорвано, что‑то течёт, что‑то уходит. — Только не это, — растерянно прошептала Кира, и в этом шёпоте не было ни злости, ни обиды — только страх, голый и холодный, как ветер, который вдруг задул в открытую дверь.

Взяв парня за руку, подвела к кровати в спальне. Он шёл тяжело, пошатываясь, и каждый его шаг отдавался где‑то в груди коротким, сдавленным стоном, который он пытался заглушить, стиснув зубы. Схватив за воротник, стянула куртку — та сползла с его плеч с тихим шелестом, обнажив руки, покрытые гусиной кожей от холода и потери крови. Заметив на левом предплечье сзади такие же багровые пятна. Пуля прошла на вылет — это неплохо, отметила она, и мысль эта пронеслась мгновенно, автоматически, как у хирурга, который видит рану и сразу оценивает: входное, выходное, повреждение тканей, глубина, риск. Тело вспомнило профессию раньше, чем сердце успело испугаться.

— Ложись на кровать, — парень стал укладываться с тихими стонами, и каждый его вздох был рваным, поверхностным, словно он боялся дышать полной грудью, потому что каждое движение ребер отзывалось где‑то внутри острой, режущей болью. Девушка собирала всё необходимое — чемоданчик, полотенца, антисептик, — и руки её, которые весь месяц тряслись от бессонницы и страха, вдруг перестали дрожать, обрели ту самую твёрдость, которая приходит только тогда, когда от тебя зависит чья‑то жизнь.

Разрезала футболку вдоль и отогнула в стороны. Ткань расходилась с тихим треском, и под ней обнажалось тело, которое выглядело так, будто побывало в жерновах: ссадины, гематомы, и три раневых отверстия — тёмных, воспалённых по краям, с запёкшейся кровью, которая уже начала чернеть. Увиденное повергло её в шок — не от вида крови, к которому она привыкла, а от осознания того, как тонка грань между жизнью и смертью и насколько этот человек оказался близко к последней. Три пулевых ранения. Одно на вылет в левом предплечье — кость не задета, мышцы повреждены, но это меньшее из зол. Второе так близко к сердцу, что казалось, должно было попасть в него, но тогда Женя вряд ли подавал бы признаки жизни. Третье должно было задеть правое лёгкое, но видимых признаков его повреждения нет.

— Я введу тебе наркоз. Я не смогу работать при местном. Тут всё очень серьёзно, я вообще удивлена, что ты ещё жив, — выговаривала, качая головой, и в её голосе звучала не жалость, а профессиональное изумление — то самое, которое приходит, когда видишь пациента, который по всем законам медицины должен лежать в морге, а вместо этого смотрит на тебя и дышит.

— Делай что нужно, я тебе доверяю, — болезненным и тихим голосом хрипел мужчина, и в этом хрипе, в этой хриплой готовности отдать себя в чужие руки, было больше доверия, чем во всех словах, которые он мог бы произнести, будучи здоровым.

— Да неужели?! — поддела Кира мужчину, и в этом сарказме прозвучала вся её обида — не за пули, не за перестрелки, а за записку, за молчание, за месяц пустоты, который она заполняла таблетками и кошмарами.

Вколов наркоз, Женя отключился — медленно, будто погружался в тёмную воду, и последним, что он видел, было лицо Киры, склонённое над ним, с серьёзными, сосредоточенными глазами, в которых не осталось ни обиды, ни злости, только работа, только задача, только жизнь, которую нужно было удержать. Кира минуту раздумывала, с чего начать. Начала с третьего — с того, что пугало больше всего. Боялась: если лёгкое повреждено или повредится в процессе, дома она не сможет ему помочь. Так что лучше устранить пулю первой. Сделав надрез и убрав лишнюю кровь, поразилась, насколько он счастливчик — пуля остановилась в паре миллиметров от лёгкого, замерла в плоти, как заноза, которая чуть‑чуть не дошла до сердца дерева. Извлекла её и зашила, и каждый стежок ложился ровно, точно, как линия на карте, которая ведёт обратно к жизни.

Приступив ко второй ране. Так же надрезав и убрав кровь, взяла пинцет. Провозившись пятнадцать минут, пуля не поддавалась — сидела глубоко, как жук, вцепившийся в дерево, и каждый раз, когда Кира пыталась ухватить её, она ускользала, проваливалась глубже, будто живая. Крови становилось всё больше, затрудняя обзор, и тёмная, густая жидкость заливала рану, превращая работу в попытку что‑то найти на дне мутного озера. Чертовски не хватало ассистента — человека, который держал бы отсос, оттягивал ткани, подавал инструменты, — но рядом была только она, тихая квартира и тихое дыхание человека, который спал и не знал, что его жизнь висит на волоске, а этот волосок держит тонкая рука с пинцетом. Быстро поставив капельницу с физраствором, продолжила попытки извлечь инородный металл. Спустя ещё полчаса всё же удалось — пуля вышла из раны с тихим, влажным звуком, и Кира положила её на полотенце рядом с двумя предыдущими: три маленьких, деформированных куска свинца, каждый из которых мог стать последним, что он увидел в жизни. Но Евгений был сильно бледным — нехватка крови сказывалась сильно, и его лицо стало почти бумажным, с синеватыми тенями под закрытыми глазами, словно кто‑то провёл по ним углём. Быстро зашив ранение на предплечье, разрезала рукав футболки и стала переворачивать парня, чтобы зашить на спине.

— Какой же ты тяжелый, — ворчала она, прикладывая неимоверные усилия для достижения цели, и его тело поддавалось неохотно, как будто даже во сне не хотел облегчить ей задачу, цепляясь за постель, за реальность, за жизнь.

Всё же, уложив его на живот, закончила со швами — последний стежок, последний узел, и она выдохнула так, будто сама держала дыхание все эти полтора часа. Кое‑как вернула Женю на спину, и его голова откинулась на подушку, а лицо — бледное, неподвижное — казалось маской, с которой смыли все чувства. Пульс был критично медленным — тонкая, едва ощутимая нить, которая вот‑вот могла оборваться. Ему требовалась кровь. Но какая? Судорожно прокручивая все возможные варианты, пришла к единственному, верному. Решила перелить свою собственную, так как она универсальная — первая группа, кровь, которая подходит всем, единственный дар, который она могла дать, не задавая вопросов и не требуя ответов. Быстро соорудив из капельниц устройство для прямого переливания, поставила иглу парню, потом себе и легла рядом — на ту же подушку, бок о бок, и в этой близости не было ни романтики, ни интимности, только древний, звериный жест: один человек делился с другим тем, без чего нельзя жить.

Почувствовав прикосновение к своей руке, открыла глаза.

— Черт! — выругалась она, резко вытаскивая иглу из своей руки, и капля крови выступила на коже, маленькая, яркая, как точка в конце предложения, которое чуть не закончилось совсем иначе.

Бросила беглый взгляд на часы. Она уснула. Пусть ненадолго, но всё‑таки уснула — таблетка, которую она выпила вечером, сделала своё дело, и это могло стоить ей жизни. Привстала и вынула иглу из руки Евгения, прижав ватой место укола.

— Как ты себя чувствуешь? — осведомилась у пациента, и в её голосе звучало не только профессиональное любопытство, но и что‑то похожее на страх — страх перед тем, что она могла не успеть, что её тело подвело её в тот момент, когда оно было нужнее всего.

— Не так уж плохо, — голос был значительно лучше — не хриплый, не рваный, а почти ровный, и в нём звучала та самая нотка, которую Кира слышала только однажды, в ту ночь, когда он сказал «спасибо». — Как ты узнала, какая кровь мне нужна?

— Я и не знала, просто моя универсальная. Принести воды?

— Если можно.

Девушка встала, но уже в дверях почувствовала себя плохо — мир наклонился, стены качнулись, и пол под ногами стал мягким, ненадёжным, как палуба корабля в шторм. Голова закружилась, и Кира вцепилась в косяк, чувствуя под пальцами прохладное дерево, которое было единственной твёрдой опорой в поплывшем вокруг мире.

— Тебе плохо? — послышался озабоченный голос, и в нём прозвучала та самая тревога, которую она не ожидала услышать от человека, который, по словам следователя, оставил за собой более двух десятков трупов.

— Лежи, не вставай. Сейчас пройдёт, — повернула голову в сторону кровати, и лицо её было бледным, но спокойным — не от бесстрашия, а от привычки терпеть. — Я уснула и потеряла крови больше, чем надо.

Собравшись с силами, дошла до кухни. Налила стакан воды, а себе бокал красного вина — тёмного, густого, цвета, который слишком напоминал то, чем она только что делилась. Вернулась в комнату и присела на край постели, помогая Евгению пить — медленно, маленькими глотками, придерживая его голову, как делают с теми, кто слишком слаб, чтобы держать её сам. Прислонившись к изголовью кровати, медленно потягивала вно, и тепло разлилось по телу, мягкое, обволакивающее, возвращая ощущение, что она всё ещё здесь, всё ещё жива, всё ещё может чувствовать.

— Ты родился под счастливой звездой. Два ранения, которые могли убить тебя, буквально самую малость не достигли цели, — выдала с задумчивым взглядом, и в её глазах читалось то, что она не произнесла вслух: «А может, не звезда это, а что‑то другое. Может, кто‑то наверху решил, что тебе ещё рано».

— Я бы и так умер, если бы не ты, — он посмотрел ей в глаза, и в этом взгляде не было ни пустоты, ни стали, ни той пугающей отстранённости, которая преследовала её в воспоминаниях. Только благодарность — тихая, неловкая, как у человека, который не привык просить и не умеет принимать. — Спасибо тебе за всё. Мне не расплатиться с тобой до конца жизни.

— Это точно, — улыбнулась Кира, и в этой улыбке было всё: и обида, и нежность, и усталость, и то странное, необъяснимое чувство, которое не имеет названия, но которое заставляет возвращаться к одному и тому же человеку снова и снова, зная, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Глядя на мужчину, девушка почувствовала спокойствие — не разумом, который кричал, что начнутся новые проблемы, что полиция не дремлет, что враги не спят, а чем‑то более глубоким, иррациональным, тем, что живёт не в голове, а в груди. Мозгами понимая, что начнутся новые проблемы. Но почему‑то на душе было так спокойно и тепло, словно вернули что‑то дорогое, что забрали месяц назад, и теперь оно снова здесь — тёплое, живое, дышащее рядом.

— А что с мебелью? — спросил вдруг парень, вырывая её из размышлений, и вопрос прозвучал так буднично, что Кира на секунду растерялась — будто он спросил о погоде, а не о разгромленной квартире.

— Обыск проводили. Они следили за мной и увидели на треке.

— У тебя из‑за меня проблемы? — печально изрёк он, и в его голосе прозвучало что‑то, чего она не слышала от него раньше: вина. Не раскаяние — он, кажется, был не из тех, кто раскаивается, — а именно вина, тяжёлая, давящая, как камень, который положили на грудь.

— Уже нет. Но, наверное, скоро снова появятся, — пожала плечами, и в этом пожатии была не бравада, а усталость человека, который устал удивляться.

— Я утром уйду, — твёрдо пообещал Евгений, и в этом «твёрдо» прозвучало столько решимости, что Кира почти поверила — почти, но не до конца, потому что уже знала его достаточно, чтобы понимать: его решения имеют свойство рассыпаться, как песок сквозь пальцы.

— Это вряд ли. Но если всё же решишься, то уйдёшь недалеко, и сомневаюсь, что останешься жив. Тогда моя работа и жертва крови будут напрасны, — не отговаривала, а просто обрисовывала ближайшее будущее, и в каждом слове звучала та спокойная, неопровержимая логика, с которой невозможно спорить, потому что она построена не на чувствах, а на фактах: три пули, потеря крови, швы, которые ещё не зажили.

Воцарилось молчание — не неловкое, не враждебное, а просто тишина, в которой двое людей лежали рядом и слушали дыхание друг друга, и в этом было больше близости, чем в любых словах.

— Ладно, надо ложиться спать и набираться сил, — нарушила молчание Кира, встала, выключила свет, и комната погрузилась в темноту, мягкую, бархатную, в которой контуры вещей растворялись, а звуки становились отчётливее. Легла на постель, и усталость накрыла её, как тяжёлое одеяло, — мгновенно, безраздельно.

Утро наступило непомерно быстро — будто кто‑то украл часть ночи, вырезал её ножницами и склеил края так, что рассвет начался сразу после полуночи. Варила куриный бульон и думала. Плохое предчувствие не покидало её всё утро — оно висело где‑то за спиной, как тень, которая не отбрасывается ничем, но чувствуется кожей. Если Евгений снова был замечен в перестрелке, то к ней могут наведаться с проверкой. Как этого не допустить? Взяв телефон, набрала номер друга.

— Привет. Занят сегодня?

— Да не особо.

— Нужна помощь. Можешь приехать как можно быстрее.

— Хорошо, скоро буду, — без лишних слов ответил Андрей, и в этих трёх словах была вся его ценность как друга: не «зачем», не «что случилось», не «может, потом» — просто «скоро буду», как будто это было само собой разумеется, как будто так было всегда.

Налила бульон в тарелку, взяла ложку и прихватила стеклянную банку. Направилась в спальню, кормить больного.

— Вот банка, вместо больничной утки, — поставила у кровати, и в этой бытовой детали была вся surrealность ситуации: хирург оперирует преступника на собственной кровати, а вместо медицинского оборудования — стеклянная банка и кухонная тарелка. — Лежишь здесь и не встаёшь. Что бы ни случилось. Хоть табун полицейских — лежишь и всё. Понятно? — последние слово она выделила особенно, и в этом «понятно» звучала не просьба, а приказ — тот самый тон, который она умела находить, когда жизнь зависела от послушания пациента.

Докормив с ложечки парня — он ел медленно, морщась, потому что каждый глоток отдавался где‑то в груди тупой болью, — собралась встать, как раздался дверной звонок. У Евгения округлились глаза, он дёрнулся — резко, инстинктивно, как зверь, который слышит шаги за стеной норы. Чуть придавив его к постели, Кира заговорила.

— Лежи спокойно. Это ко мне. Сюда никто не войдёт. Главное — лежи и не дёргайся.

Забрав тарелку, девушка пошла открывать, прикрыв дверь в спальню, и в этом жесте — закрытая дверь между миром, где лежал раненый преступник, и миром, где стучал в дверь закон — была вся её жизнь последних недель: два мира, которые не должны были пересечься, но упорно сталкивались в одной маленькой квартире.

— Привет, проходи на кухню, — пригласила друга, махнув рукой, и её голос звучал почти буднично, будто ничего не произошло, будто за закрытой дверью не лежал человек, за которым охотилась вся полиция города.

— Ну что на этот раз? — поинтересовался Андрей, присаживаясь за стол, и в его вопросе звучала не усталость, а привычка — привычка к тому, что его подруга постоянно попадает в ситуации, от которых у нормального человека поседели бы волосы.

— Всё то же, — вздохнула грустно, и в этом вздохе была не жалость к себе, а усталость Сизифа, который снова смотрит на камень, который нужно тащить в гору.

— Как? Они до сих пор не отстали? — выпучил он глаза.

— Отстали, только что‑то подсказывает, что могут пристать по новой, — усмехнулась, кинув быстрый взгляд в сторону спальни, и в этом взгляде, мимолётном, почти незаметном, Андрей, если бы поймал его, прочитал бы всё.

— Ты ещё что‑то натворила? — улыбался Андрей, и в его улыбке была та лёгкость, которая бывает только у людей, которые не подозревают, насколько всё плохо на самом деле.

— Не я, но могут прийти ко мне с проверкой. Удивлена, что ещё не пришли.

— Ну, придут и что? — пожал плечами парень, и в этом пожатии была та беззаботность, которая либо от мужества, либо от непонимания, и Кира не знала, что из двух.

— Он в спальне, — махнула рукой она, и воздух на кухне стал вдруг густым, тяжёлым, как будто кто‑то выключил вентиляцию и оставил их обоих в герметичной комнате.

— Что?! — громко воскликнул Андрей, и от его восклицания вздрогнула не только Кира, но и, кажется, стены.

— Да тише ты, не ори. Он и так дёрганый, — кинулась к другу, закрывая рот рукой, и её ладонь ощутила тепло его дыхания, быстрого, прерывистого.

— Зачем ты его впустила? — искренне не понимал он, и в его глазах читалось не осуждение, а неподдельное изумление человека, который смотрит, как его подруга сама идёт по тонкому льду и даже не пытается остановиться.

— У меня не было выбора, он ранен. Очень серьёзно. Я полночи его штопала, — спокойно поясняла Кира, и в этом спокойствии было столько стоицизма, что Андрей замолчал, потому что понял: спорить бесполезно, она уже всё решила.

— Ты сумасшедшая, — не успокаивался друг, но голос его стал тише, и в нём звучало не возмущение, а страх — не за себя, а за неё.

— Знаю. Даже догадываюсь, что это выйдет мне боком. Но я не могла по‑другому. Я врач, и это мой долг, — и в этих словах было столько простой, неопровержимой правды, что спорить с ней было всё равно что спорить с дождём.

— Ага, — засмеялся парень, но смех вышел натянутым, нервным. — Вот когда тебя будут судить, так и скажешь в последнем слове: «Я давала клятву лечить всех нуждающихся», — горькая усмешка пробежала по его лицу, и в ней была не насмешка, а боль — та самая, которую чувствуешь, когда видишь, как человек, который тебе дорог, идёт к краю и не хочет останавливаться.

— Не смешно, — огрызнулась она, повысила голос, и в этом повышении прозвучала не злость, а защита — последняя линия обороны, за которой скрывалась её неуверенность в том, что она делает правильно.

— А я и не шучу, — вдруг стал он сама серьность, и лицо его, обычно открытое, смеющееся, стало жёстким, собранным. — Так, а я тебе зачем? — сразу перешёл к делу, и в этом переходе была вся его ценность: не нудел, не читал нотаций, просто спрашивал, что делать.

— Как всегда — прикрывать тыл, — опустилась на соседний стул, и в этом жесте была просьба — не приказ, не требование, а именно просьба, тихая, честная. — Если откажешься, я пойму. Не хотелось втягивать тебя, но у меня больше никого нет.

— Ты же знаешь, я своих в беде не бросаю, — подумав, продолжил, и в этих словах не было пафоса — была простая, неуклюжая правда, которая не нуждалась в украшениях. — Звучит заманчиво. Есть какие‑то мысли?

— Несколько, но самые гениальные появляются обычно перед полным крахом.

— Это как со шкафом и бельём? Я тогда знатно поржал, — начал вновь веселиться он, и в этом переходе от серьёзного к весёлому была вся его суть: умение держать удар и тут же находить в ситуации что‑то, за что можно зацепиться смехом.

— Я помню. На нас весь бар косяка давил. Будет что‑то подобное. Если всё получится, вместе посмеёмся, — обиженно выговаривала девушка, но в уголках её губ уже пряталась улыбка, которую она пыталась спрятать и не могла.

— Прикольный халатик, — теребя край халата, игриво говорил Андрей, и в этой игривости была его попытка разрядить напряжение, которое повисло на кухне, густое и вязкое, как кисель.

— Если всё обойдётся, подарю, — улыбнулась Кира.

— Нее, он мне не пойдёт, — лукаво подмигнул он, и от этого подмигивания стало чуть легче, будто кто‑то приоткрыл окно в душной комнате.

Попили чай, девушка помыла посуду, и они перебрались в гостиную. Включили телевизор и расположились на диване — рядом, но не слишком, как два человека, которые знают друг друга достаточно, чтобы молчать вместе.

— Ты вообще уверена, что они придут? — спустя час всё же спросил Андрей, и в этом вопросе звучала не критика, а тихая надежда: может, пронесёт, может, зря они тут сидят, может, всё уже позади.