Начать заново (или) Закончить начатое

— Нет, но не исключаю такой возможности.

— И сколько будем ждать? — продолжал расспрос, и в его голосе слышалось нетерпение, которое он пытался скрыть за невозмутимостью.

— Дня два‑три, — серьёзно ответила Кира, и в этих «двух‑трёх» днях звучал приговор его планам, его свободе, его привычке жить легко и без обязательств.

— Сколько?! — поразился Андрей. — Ты предлагаешь поселиться у тебя?

— Подумываю над этим.

— О таком надо заранее предупреждать, я бы вещи захватил, — обиженно ответил парень, и в этой обиде было столько детского, неподдельного, что Кира невольно улыбнулась.

— Ну, сегодня уж как‑нибудь об… — в дверь позвонили. Кира вскочила, и в этом вскоке было всё: страх, решимость, отчаяние — всё, что накопилось за месяц, выплеснулось в одно мгновение. — Раздевайся! — прошептала она.

— Что?! — так же шёпотом говорил парень, и его глаза расширились, как у человека, которому только что предложили прыгнуть с парашютом без парашюта.

— Быстро, чтоб был в одних трусах и вещи раскидай.

Она пошла открывать, а Андрей стал быстро раздеваться — торопливо, кое‑как, рубашка полетела на спинку кресла, джинсы — на пол, и в его движениях было столько лихорадочной скорости, что, если бы ситуация не была такой страшной, это выглядело бы комично.

Открыв дверь, перед её взором предстал Игорь Олегович и ещё двое мужчин — все трое в штатском, серьёзные, сосредоточенные, как три тёмных облака, которые собрались над её порогом и не собирались рассеиваться.

— Здравствуйте. Неожиданно, — со всей любезностью говорила девушка, и её улыбка была такой лучезарной, такой неправдоподобно радостной, что могла бы осветить тёмную комнату, если бы в ней не было так страшно. — Что‑то забыли уточнить?

— Мы войдём? — спросил следователь и, не дожидаясь ответа, шагнул к двери, и в этом шаге было столько привычной, уверенной наглости человека с властью, что Кира на мгновение растерялась.

— Вы немного не вовремя. Может, поговорим здесь? — ответила, преградив путь, и её тело, тонкое, хрупкое, казалось недостаточной преградой для трёх мужчин, но она стояла, как стояла, и не двигалась.

Игорь Олегович, схватив её за руку, двинулся в квартиру, и его пальцы сжались на её запястье, жёсткие, как наручники, которые ещё не надели, но уже примеряют.

— Ай! — воскликнула от неожиданности Кира. — Больно же, что вы себе позволяете?

На её крик в пороге коридора появился Андрей.

— Что тут происходит? — недовольно спросил, завёрнутый в простыню, ринулся освобождать Киру из лап мужчины, и в этом ринулся было столько размахнутой, неловкой храбрости, что Кира на секунду почувствовала одновременно и благодарность, и страх — благодарность за то, что он рядом, и страх за то, как это выглядит со стороны. — Вам не кажется, что вы переходите все границы?! — повысил голос Андрей, наконец забрав девушку и задвинув себе за спину, и в этом жесте — спина к спине, как два бойца, вставших плечом к плечу, — было столько необдуманного, отчаянного мужества, что Кира почувствовала, как горло сжалось от нежности.

В пылу небольшой стычки простыня упала к ногам, и теперь парень стоял в чём мать родила — бледный, жилистый, с выражением лица человека, который только что понял, что его план сработал чуть лучше, чем он рассчитывал. Да, да. Трусов на нём не оказалось. Заметив это, Кира залилась краской и уткнулась ему в спину, и его кожа под её лбом была тёплой, чуть влажной от волнения, и от неё пахло чем‑то простым, домашним — мылом, кофе, Андреем.

— Вы вообще кто такие?! — громко возмущался парень, и в его голосе звучала не настоящая злость, а отлично сыгранное негодование оскорблённого мужчины, чьё вечернее время с девушкой грубо прервали. — Что вам надо от моей девушки? — вопрос был подходящим, так как все трое были в штатском.

— Майор уголовного розыска Самойлов, — отчеканил Игорь Олегович, показав удостоверение, и в этом «отчеканил» было столько привычной, профессиональной чёткости, что Кира поняла: он не купился, но и не придрался. Пока. — Можно взглянуть на ваши документы? — обратился он к парню.

— Да, конечно, — Андрей нагнулся за простынёй, повязал её на бёдрах — быстро, с ловкостью фокусника, который привык менять костюмы за секунды, — и достал паспорт из куртки, висевшей на крючке. — Вот, пожалуйста, — протянул майору, и его рука не дрожала, и голос не дрожал, и всё в нём говорило: я обычный парень, который пришёл к девушке, а вы ввалились и испортили вечер.

Быстро взглянув на документ, вернул владельцу, и в его взгляде, скользнувшем по паспорту, по лицу Андрея, по приоткрытой двери спальни, читался расчёт: стоит или не стоит.

— Простите, что побеспокоили, — заговорил уже спокойнее Самойлов, и в этом «простите» было не раскаяние, а тактика — шаг назад перед следующим шагом вперёд. — Не могли бы вы подъехать завтра в участок для составления фоторобота? — обратился он к Кире.

— Какого фоторобота? — переспросила девушка, выглядывая из‑за плеча Андрея, и в этом жесте — спрятаться за другом, как за щитом — было столько естественной, женской хитрости, что даже она сама не ожидала от себя.

— Евгения Остапенко, — пояснил полицейский, и это имя прозвучало в квартире, как выстрел, — громко, резко, разрывая ту хрупкую иллюзию нормальности, которую они с Андреем только что выстроили.

— Я не могу. Я не знаю, как он выглядит. Он был в маске. Может, поэтому и не тронул меня, — затараторила она, и слова летели быстро, нервно, как горох, рассыпанный по жестяному полу. — А у вас что, нет его фотографии?

— Все архивы он подчистил, — с сожалением ответил Самойлов, и в этом сожалении звучала не жалость к Кире, а профессиональная досада человека, у которого из рук ускользает главный козырь. — Других свидетелей, чтоб описать его внешность, нет. Вы единственная, кто выжил после встречи с ним.

Кира почувствовала, как Андрей напрягся — не вздрогнул, не дёрнулся, а именно напрягся, как тетива, которую натянули, но не отпустили, и она знала, что он сейчас думает: «единственная выжившая» — это звучит как мишень, а не как свидетель.

— Мне жаль, но я не видела его лица, — состроив виноватую гримасу, выдохнула девушка, и в этой гримасе было столько искреннего огорчения, что даже она сама почти поверила в то, что ей жаль.

— Ну, хорошо, — сдался майор, и в этом «хорошо» прозвучало не поражение, а отсрочка — он уходил, но не уходил, он отступал, но чтобы вернуться. — Если вдруг что‑то вспомните, любые детали, вы знаете, где меня найти.

Кира кивнула, мужчины покинули квартиру, и она закрыла дверь. Прижавшись к ней спиной, дала волю чувствам и расплакалась — не тихо, не сдержанно, а горько, навзрыд, как человек, который слишком долго держался и наконец позволил себе сломаться. Слёзы катились по щекам горячими, солёными, и каждая из них уносила с собой частицу того напряжения, которое копилось в ней неделями. Андрей подошёл и обнял её.

— Ну, всё, успокойся, всё закончилось, — он гладил её по волосам, и его рука была тёплой, тяжёлой, надёжной, как рука старшего брата, который утешает младшую сестру. — Ты должна быть сильной.

Девушка обняла его в ответ и прижалась щекой к голому торсу, ища поддержки. Лёгкий аромат бриза и теплота его тела успокаивали — не слова, а именно это: тепло чужой кожи, ровное биение сердца под щекой, ощущение, что ты не одна, что рядом кто‑то стоит и не уйдёт.

— Спасибо тебе за помощь, — искренне благодарила она, и голос её был ещё влажным от слёз, но уже твёрдым.

— Сочтёмся, — ответил беззаботно, и в этой беззаботности было столько дружеского тепла, что Кира впервые за вечер улыбнулась. — Может, и мне когда‑нибудь понадобится, чтоб ты разделась, — лукаво улыбался друг, и от этой шутки, глупой, нелепой, стало легче, будто кто‑то открыл окно в комнате, где было слишком душно.

— Теперь можно и посмеяться, — окончательно успокоившись, заговорила Кира, отстраняясь и проходя в гостиную.

— Знаешь, что‑то не смешно. Из рассказа смешней, нежели увидеть воочию, — парировал он, пройдя следом и тоже присев на диван, и в его голосе звучала та мягкая, дружеская претензия, которая бывает только у людей, которым можно сказать всё.

— Это сначала, когда отпустит, будет смешнее. Зачем ты полностью разделся? — всё же спросила Кира, и от одного воспоминания её губы дёрнулись в улыбке, которую она уже не могла сдержать.

— Хотел стопроцентно сразить их, — начал улыбаться парень, и улыбка его была виноватой, мальчишеской, как у человека, который сделал что‑то безумное и теперь сам не верит, что это сработало.

— Не знаю, как их, а меня сразил точно, — начала хохотать в голос Кира, и смех этот был нервным, истерическим, но настоящим — тем смехом, который приходит после слёз, как солнце после дождя.

— Я такой, — лукаво подхватил Андрей. — А если серьёзно, вся эта стычка у меня десять лет жизни отняла и седых волос добавила.

— А представь, каково мне, — понизила голос девушка, перестав смеяться, и в этом переходе от смеха к серьёзному было столько резкости, что стало ясно: смех был лишь передышкой, а не концом. — Мне пришлось отпуск взять, руки постоянно трясутся, не могу нормально оперировать. Кошмары снятся, не высыпаюсь. Благо, что хоть отпуск дали, а не уволили. Наверное, за прошлые заслуги.

— Слушай, — он перешёл на шёпот, и в этом переходе звучала та интимность, которая бывает, когда человек говорит не то, что хочет услышать собеседник, а то, что считает правдой. — Завязывала бы ты с благотворительностью. Выпроваживай его и запрети приходить снова. Пусть не портит тебе жизнь.

— Может, ты и прав, — грустно вздохнула она, смотря на дверь спальни, и в этом взгляде было всё: и страх, и нежность, и понимание, что друг прав, и нежелание это признавать.

— Может? — чуть повысил он голос, и в этом «может» звучало столько友.hsкого возмущения, что стало ясно: он не просто советует, он умоляет. — Я абсолютно прав. Как бы ты ни хорохорилась, но такая жизнь не для тебя.

— Прошлого не изменить, а забыть тоже невозможно. Я уже по уши погрязла во всём этом, — опустила голову, и в этом жесте было столько беззащитности, что Андрей замолчал, потому что понял: спорить бесполезно — она уже не на той стадии, когда можно развернуться.

— Невозможно, — согласился Андрей. — Но дальше будет только хуже.

— Куда уж хуже? — встрепенулась девушка, и в этом «куда уж хуже» звучала не бравада, а искренний вопрос человека, который не верит, что всё может стать ещё страшнее.

— Поверь, бывает хуже, — как‑то туманно отозвался парень, и в этом тумане, в этой недосказанности, было столько тяжести, что Кира почувствовала, как по спине пробежал холодок.

И Андрей был недалёк от истины.

— Я переночую у тебя на всякий случай, а утром уйду.

— Хорошо, — шумно выдохнула она, и в этом выдохе было столько облегчения, что стало ясно: одна она бы эту ночь не пережила. — Поедим.

Андрей кивнул в знак согласия. Кира накрыла на стол, но сама есть не стала — аппетита не было, и каждый кусок вставал бы в горле, как ком. Решила сначала накормить больного. Прошла в комнату, держа тарелку с бульоном в руках. Присела и молча начала кормить — ложка за ложкой, медленно, осторожно, и в этой тишине, нарушаемой только тихим звуком ложки о край тарелки, было больше близости, чем в любых словах.

— Парнишка прав, мне надо уходить, — сглотнув, заговорил Женя, и в его голосе, ещё слабом, ещё хриплом, уже звучала решимость — та самая, которая пугала Киру больше, чем его слабость.

— Куда ты в таком состоянии?

— Мне уже лучше. На мне заживает всё как на собаке. Главное — не буду портить тебе жизнь больше, чем уже испортил.

— Куда уж больше?

— И в этом он был прав, — Евгений кивнул в сторону гостиной, где за стеной слышался приглушённый голос Андрея, и в этом кивке было столько горькой честности, что Кира не нашла, что возразить. — Менты — меньшая из проблем. Если о тебе узнают мои враги… Я даже думать боюсь, что может случиться.

— Не пугай меня ещё больше, — отмахнулась она, но от этого жеста страх не ушёл, а только глубже залёг, как заноза, которую не удалось вытащить.

Поужинав, Кира постелила другу в гостиной на диване и ушла в свою комнату. В сон провалилась мгновенно — сказалась усталость за день, та усталость, которая бывает не от работы, а от слишком долгого пребывания на грани, когда тело и разум перегружены страхом и наконец получают разрешение отключиться.

Проснувшись утром, обнаружила, что в квартире она одна — тишина, которая встретила её, была не привычной, утренней, а пустой, вымытой, как комната, из которой вынесли всю мебель. Набрала Андрея.

— Что, опять проблемы? — без предисловий начал он, и в этих словах было столько привычной, усталой готовности снова броситься на помощь, что Кира почувствовала укол совести.

— Нет. Хотела узнать, когда ты уходил, Евгений ещё был в квартире?

— О, он всё‑таки свалил! — порадовался друг, и в его радости было столько искреннего облегчения, что Кира невольно улыбнулась, хотя улыбаться не хотелось. — Умный мужик, одобряю!

— Ну так был? — требовала она ответа, и в этом требовании звучала не тревога, а что‑то более глубокое — нежелание верить, что он снова ушёл, снова без слова, снова оставив после себя пустоту, которая echoing в пустой квартире.

— Не знаю. Я в комнату не входил. Тихо собрался и захлопнул дверь.

— Ясно, — обречённо выдохнула девушка, и этот выдох прозвучал в пустой квартире, как последний аккорд, после которого в зале гаснет свет.

— Забей и забудь, — посоветовал друг, и в этом совете было столько простого, здорового смысла, что Кира почти решилась ему последовать. Почти.

— Легче сказать, чем сделать. Он серьёзно ранен, — в голосе слышалось неподдельное беспокойство, и она знала, что Андрей это слышит, и знает, что она знает, и что спорить бесполезно — она уже по ту сторону, где советы не работают.

— Не маленький, сам разберётся. Займись своей жизнью, — давал дельные советы Андрей, и в каждом его слове звучала та забота, которая не умеет быть мягкой и потому бывает жёсткой, как рука, которая трясёт за плечи, чтобы разбудить.

На этом они попрощались.

Последовав совету Андрея, занялась своими делами. Таблетки шли на пользу — маленькие белые кругляши, которые она глотала утром и вечером, как ритуал, как молитву, которая не требует веры, а только дисциплины. Ночью спала без задних ног — глубоко, тяжело, без сновидений, без кошмаров, без того серого, мутного мира, который мучил её неделями. Кошмары мучить перестали, и тело, наконец, получив отдых, стало медленно возвращаться к норме. Днём ходила спокойная, как удав — не безмятежная, а именно спокойная, с той ровной, заторможенной отстранённостью, которая приходит, когда нервная система перегорела и отключила все лишние реакции. Дни были похожи один на другой, как капли дождя на стекле: ела, смотрела телевизор, спала, ела, смотрела телевизор, спала. Набрала пару лишних килограммов — тело, вырванное из адреналиновой мясорубки, начало запасать, как медведь перед зимой, не зная, что весна уже наступила. Пришла к выводу, что остаток отпуска надо провести в движении, чтобы окончательно не заплыть жиром, и это решение — первое за недели, которое было продиктовано не страхом, а заботой о себе, — казалось ей маленькой победой.

Начала с влажной уборки дома — мыла полы, протирала пыль, и в этом простом, механическом занятии было столько терапевтического, что она почти улыбнулась, вспомнив, как хирург в фильме говорил, что лучшее лекарство от депрессии — мытьё посуды. Холодильник изрядно опустел — полки стояли голые, белые, как снежные поля, на которых ничего не растёт. Надо пополнить запасы в ближайшем супермаркете, а вечером развеяться на треке.

Одела светло‑голубые джинсы, зелёную рубашку в крупную клетку. Волосы собрала в тугой конский хвост на затылке, и от этого лицо стало свежее, моложе, открытое, без завесы волос, которые обычно скрывали его черты. У выхода запрыгнула в кроссовки, взяла сумку, сняла куртку с вешалки и вышла, захлопнув дверь. Спускаясь по лестнице, надевала куртку на ходу, и каждый шаг звучал в пустом подъезде гулко, чётко, как метроном, отмеряющий возвращение к нормальной жизни.

Выйдя из подъезда, в лицо ударил холодный воздух — резкий, осенний, пахнущий палой листвой и сырым асфальтом. Лето закончилось, сентябрь уже не так часто радовал тёплыми денёчками, и небо над городом было низким, серым, затянутым облаками, которые висели так тяжело, что казалось, вот‑вот опустятся на крыши.

До супермаркета десять минут ходьбы. Кира прошла по пешеходной дорожке, остановившись на пешеходном переходе, ожидая зелёного сигнала светофора. Машины проносились мимо — одна, вторая, третья, — и каждая из них поднимала ветер, который трепал полы её куртки и холодил шею. Проезжавший мимо тонированный джип резко затормозил перед ней — визг шин разорвал осеннюю тишину, и от этого звука Кира вздрогнула, потому что уже слышала такой — на трассе, в ту ночь, когда всё началось. Из авто выскочили два здоровых бритоголовых мужчины — высокие, широкие, с движениями, в которых не было ни спешки, ни сомнения, а только та отработанная, профессиональная уверенность, которая бывает у людей, для которых чужая воля — это вещь, которую можно скрутить, как верёвку. По‑хозяйски скрутили Киру и затолкали в машину, на заднее сиденье, и её куртка зацепилась за дверной порог, а сумка выпала из руки и осталась лежать на асфальте — маленькая, зелёная, нелепая, как осенний лист, сорванный ветром. Сели сами, и авто с визгом шин тронулось с места, и город за окном поплыл, замелькал — витрины, фонари, прохожие, — всё это стало нереальным, декоративным, как будто её вырвали из одного мира и бросили в другой, где правил не было.

— Что происходит! Выпустите меня! — начала брыкаться девушка, и её голос звучал гулко, отчаянно, как крик, который nobody не слышит, потому что стены машины толстые, а улица далеко.

Мужчины умело связали ей руки и ноги — верёвка впилась в кожу, жёсткая, немилосердная, как чужие пальцы, которые знают своё дело, — и натянули на голову чёрный непроницаемый мешок, и мир исчез — резко, полностью, как экран телевизора, который выключили в середине фильма. Темнота сомкнулась вокруг, плотная, удушающая, пахнущая тканью и чужим потом, и в этой темноте осталось только одно: звук собственного дыхания — быстрый, рваный, испуганный, — и ощущение, что машина несётся куда‑то, куда она не выбирает, и не знает, вернётся ли оттуда.

ГЛАВА 6

Евгений.

Проснувшись рано утром, Евгений взглянул на девушку. Кира мирно спала на своей половине, свернувшись калачиком — маленькая, тёплая, с подвернутой под щёку ладонью, и в этой позе было столько беззащитности, что Женя почувствовал, как что‑то в груди сжалось — не от боли, не от страха, а от чего‑то другого, чему он давно забыл название и которое не имел права чувствовать. Он погладил её по волосам — нежно и осторожно, чтоб не разбудить, — и пряди, скользнувшие между пальцами, были мягкими, тёплыми, пахнущие чем‑то цветочным и чистым, и от этого запаха, от этого прикосновения внутри поднялось что‑то тёплое, незваное, как весенняя трава, которая пробивается сквозь асфальт, не спрашивая разрешения.

Парень ловил себя на мысли, что испытывает к ней чувства, которых не должен испытывать. С его родом занятий нельзя иметь дорогих сердцу людей — это правило знали все, кто жил по ту сторону закона, и не потому, что оно было написано где‑то, а потому, что доказывалось снова и снова: каждый, кто позволял себе привязанность, рано или поздно становился свидетелем того, как эту привязанность использовали против него. Если он хочет для неё лучшего, он должен отпустить её. Уйти и никогда больше не возвращаться. Как бы ни хотелось обратного. Кира слишком молода, у неё впереди счастливое будущее, но без Жени. А с его жизнью уже давно всё ясно — линия проведена, и она ведёт в одну точку, и в этой точке нет ни sunrise, ни весны, ни девушки, свернувшейся калачиком на своей половине кровати. Ещё лет пять, максимум десять — и его пристрелят или посадят на пожизненное. Свой выбор он сделал уже давно и не вправе мешать Кире сделать свой.

Уйдя в первый раз, Евгений поступил правильно — ему не следовало возвращаться. Он бы не сделал этого, не будь серьёзно ранен. Хотя его и тянуло вернуться, Женя сдерживал порывы — неделями, ночами, каждым мгновением, когда закрывал глаза и видел её лицо, склонённое над ним, серьёзное, сосредоточенное, с каплями пота на лбу и кровью на руках. Получив ранения, решил прийти и в последний раз взглянуть на девушку, убедиться, что с ней всё хорошо, что у неё нет проблем с законом по его вине. Она его подлатает, а он впитает в себя все черты лица Киры, чтоб вспоминать темными гнетущими ночами девушку‑ангела, что встретилась на его никчемном, кровавом пути. Чтоб вспоминать то малое хорошее, что подарила ему судьба — не щедро, не надолго, а так, между прочим, как дарят конфету ребёнку, не зная, что он запомнит её на всю жизнь.

Тихо поднялся и осторожно выглянул за дверь. В гостиной спал парень, которого позвала Кира, — sprawled на диване, с раскинутыми в стороны руками, и даже во сне он выглядел так, будто готов вскочить и броситься на защиту в любой момент. Евгений остановился, изучая его. Когда приходила полиция, он осторожно выглядывал, вопреки запрета девушки, — тихо, на миллиметр приоткрыв дверь, и в эту щель видел всё: как парень стоял полностью голый, пытаясь защитить Киру, как она прижималась к нему, как пряталась за его спиной, как его кожа — тёплая, живая — была тем щитом, за которым она чувствовала себя в безопасности. От этого Женю с головой затапливала ревность — тёмная, удушающая, как волна, которая накрывает с головой и не даёт дышать. Хотелось сейчас же разнести ему голову — одним движением, одним ударом, и неважно, что парень ни в чём не виноват, что он просто друг, что он просто был рядом, когда Жени не было. Ревность не спрашивает логики, она приходит, как пожар, и выжирает всё на своём пути.

Но мозгами он понимал, что этот парень подходит ей — нормальный, не вооружённый, не разыскиваемый, с паспортом, который можно показать полицейскому без дрожи, с жизнью, в которой нет трупов и перестрелок. И может, глубоко внутри, где‑то под слоями злости и ревности, он был бы рад за девушку. Странным казалось только одно: Кира не осталась спать с ним, а пришла в свою комнату, к нему, к раненому, к тому, от которого должна была бежать, — и этот факт грел сильнее, чем одеяло, сильнее, чем бульон, который она кормила его с ложечки.

Переборов желание убить парня — и это было одно из самых трудных преодолений в его жизни, потому что ревность не отступала, а лишь затаилась, как зверь, который ждёт удобного момента, — прошёл в коридор. Обулся — медленно, морщась от боли в боку, где швы ещё не затянулись, — и ушёл, захлопнув за собой дверь, и этот щелчок замка прозвучал как точка в конце предложения, которое он не успел ей сказать.

У Евгения оставалось ещё одно дело. Днём, улучив момент, пока Кира кормила его бульоном, он полазил в её телефоне и нашёл интересное сообщение: «твоя просьба выполнена, №4523, 8514». Поразмыслив, стал через социальную сеть искать номер. Оказалось, это ячейка в камере хранения на вокзале. Евгений собрался положить туда товар с последнего дела — то, ради чего было убито и ранено, то, из‑за чего его теперь искали с двух сторон, как зверя, который бежит по узкому коридору, а с обоих концов —猎人.

Его вычислили и упорно стремились уничтожить. Человек, на которого работал Женя, — Рудковский Ростислав Анатольевич — не был заинтересован в сохранности его жизни. Рудковского интересовал только товар, и в этой заинтересованности не было ни капли человеческого, только коммерческий расчёт, холодный и безжалостный, как калькулятор, который не знает жалости. Добывая который, Евгений отрабатывал помощь Ростислава Анатольевича. Ведь тот пять лет назад помог избежать тюрьмы и помог зачистить архивы — вычеркнул его из баз, стёр его лицо из всех систем, превратил в тень, у которой есть имя, но нет фотографии. Он один из немногих, кто знал Женю в лицо, и в этом знании была власть — та самая, которая делает одного человека хозяином, а другого — инструментом. Остальные же знали только имя и фамилию, которые были не редкими и ничего не значили без лица.

Евгений решил спрятать товар, чтоб не достался никому, и залечь на дно, пока всё не утихнет. Снял квартиру на окраине города — маленькую, серую, с окнами, выходящими на заводскую окраину, где воздух пах металлом и ржавчиной, а по утрам, если приглядеться, на подоконнике можно было различить тонкий слой пыли, принесённой ветром с ближайшей стройки. Залечивал раны — швы затягивались медленно, как будто тело, уставшее от бесконечных повреждений, решило, что на этот раз можно не торопиться. И через осведомителей узнавал, чем заняты два главаря группировок, враждующих между собой, которые прикрываются легальным бизнесом, как прикрываются бронёй — надевают её поверх того, что внутри, и делают вид, что она — это и есть они.