Начать заново (или) Закончить начатое

На каждом оставалась только одна вещь. Кира не могла рассуждать здраво, её уносило наслаждение от непрерывных ласк, и в этом потоке не было ни страха, ни сомнений — только ощущение, что она падает, но падение это не пугает, а скорее маниит, как манит глубина, когда стоишь на краю. Она чувствовала, как возбуждённый орган упирается ей в бедро, и от этого ощущения в ней что‑то сжалось и тут же отпустило, как от прикосновения к оголённому нерву. Надо остановиться, пока не настал момент невозврата. Но Евгений прикусил сосок девушки и прошёлся по нему языком, и эта мысль растворилась в ощущениях, как соль в тёплой воде. Забыв про всё, она вновь выгнулась навстречу парню, и тело её жило собственной жизнью, подчиняясь ритму, который был старше слов и мыслей.

Проложив дорожку поцелуев от груди к низу живота, он стягивал с неё красные кружевные трусики — медленно, словно разворачивал подарок, в котором боится повредить содержимое. Вновь прильнув к губам, скользнул рукой ей между ног. Кира была влажная, а значит, хотела его так же, как он её. Проникнув вглубь, ощутил, какая она тугая внутри, и от этого открытия его дыхание сбилось на мгновение, как у человека, который нашёл что‑то, чего не ожидал найти. Девушка заерзала, широко распахнув глаза. Взгляд был затуманён, но в нём читался страх — не внешний, не от пистолета или погони, а внутренний, глубокий, тот, что живёт в теле, которое впервые готовится отдать то, что хранило для кого‑то особенного.

— Всё хорошо? — спросил Женя хриплым голосом, и в этом хрипе была не только страсть, но и забота — грубая, неловкая, как у человека, который не привык спрашивать, но сейчас не может не спросить.

— Да… нет, — неоднозначно и растерянно прошептала Кира, и в этом «да» и «нет», сплетённых в одно слово, была вся её жизнь: хотела и боялась, стремилась и отступала, тянулась и держалась.

— Что не так? — он прекратил все ласки, и от этого прекращения стало ещё ощутимее, как сильно её тело хотело продолжения.

— Я боюсь, — почти одними губами шептала она, и в этом шёпоте не было ни стыда, ни кокетства — только правда, голая, как она сама.

— Меня? — удивился парень, проведя языком по её припухшим губам, и в этом жесте была нежность, которой не место в его жизни, но которая всё‑таки нашла дорогу.

Ответа не последовало, девушка закрыла глаза. Евгений продолжил ласки — медленно, осторожно, как человек, который понял, что имеет дело с чем‑то хрупким, и не хочет сломать. Избавившись от боксеров, требовательно поцеловал в губы. Продолжая указательным пальцем ласкать лоно, а большим — клитор. Девушка застонала в голос, прогнув спину в пояснице, и этот стон был другим — не тихим, не осторожным, а открытым, как окно, которое распахнули настежь. Раздвинув ноги Киры своими коленями. Его орган уперся в нежные складки девушки. Внизу живота у неё сладко тянуло, заглушая страх, — как музыка заглушает тиканье часов, когда забываешь о времени. Он вошёл в неё на всю длину одним резким толчком. Жгучая боль пробила тело девушки, глаза широко распахнулись, и в эту секунду мир сузился до точки — острой, яркой, как вспышка камеры, которая выхватывает из темноты одно единственное лицо. Он замер.

— Ты… почему не сказала? — хриплым томным голосом заговорил Женя, и в его голосе звучало что‑то, чего Кира не слышала ни от одного мужчины: растерянность. Не досада, не раздражение, а именно растерянность — человека, который обнаружил, что держит в руках что‑то бесценное и не знает, достоин ли этого. — Я бы был аккуратнее.

Дав ей привыкнуть, он медленно стал двигаться — назад, вперёд, — и каждый его толчок был осторожным, выверенным, как первый шаг по тонкому льду, который ещё не знает, выдержит ли. Кира стала расслабляться и постанывать, и эти стоны были уже не от боли, а от чего‑то нового, незнакомого, что разрасталось внутри, как почка, которая лопается весной, обнажая нежный зелёный росток. Евгений припал к её губам поцелуем, заглушая в нём стоны, и в этом поцелуе была благодарность — не за акт, а за доверие, которое она ему оказала, несмотря ни на что. Постепенно наращивая темп. Кира обхватила его плечи, притягивая ближе, желая раствориться в нём, и это желание было не телесным, а чем‑то более глубоким — желанием перестать быть собой на мгновение, стать частью кого‑то другого, кто сильнее, кто не сломается. Наслаждение ударило горячей волной и стало расходиться по телу — от низа живота к груди, от груди к кончикам пальцев, — и всё, что было болью и страхом за этот день, смыло, как прилив смывает следы на песке. Содрогаясь всем телом, девушка прерывисто задышала, и каждый выдох был как отпускание — отпускала страх, отпускала напряжение, отпускала тот контроль, который держала весь день, всю неделю, всю свою жизнь. Женя, ускорившись, дошёл до предела, вышел и излился на её живот — тёплая влагой на коже, как летний дождь, который заканчивается так же внезапно, как и начался.

Лёг рядом, прижал Киру к себе, нежно поглаживая волосы. Его дыхание постепенно выравнивалось, и сердце под её ладонью билось уже не так быстро, а ровно, уверенно, как метроном, который вернулся к своему обычному ритму. Девушка прижалась к нему, и в этом прикосновении не было уже ни страсти, ни страха — только покой, глубокий, тёмный, как дно колодца, куда не добирается свет, но где тихо и безопасно. Она провалилась в безмятежный сон — впервые за долгое время без сновидений, без кошмаров, без той тяжёлой, давящей тьмы, что преследовала её с самого детства. Только тишина. Только тёплое тело рядом. Только ощущение, что — может быть, впервые в жизни — она не одна.

ГЛАВА 4

Кира.

Проснулась утром в прекрасном настроении — не резко, не от будильника, а мягко, будто кто‑то осторожно снял с неё тяжёлое одеяло тревоги, под которым она пряталась все эти дни. Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь полупрозрачные шторы, ложились на подушку тонкими золотистыми полосками, и в этом свете даже складки простыни казались не просто тканью, а чем‑то тёплым, почти живым. Воспоминания о прошедшей ночи грели душу — не обжигали, не тревожили, а именно грели, как чашка чая, которую держишь в ладонях, чувствуя, как тепло медленно растекается по пальцам и дальше, по всему телу. От осознания, что сегодня выходной, улыбка становилась шире, и даже воздух в комнате казался чище, свежее, будто ночь унесла с собой часть тяжести, осевшей на плечах Киры за последние дни.

Повернула голову на бок — вторая половина кровати была пуста. Простыня там лежала ровно, без глубоких вмятин, лишь едва заметная складка напоминала, что ночью рядом кто‑то был. Кира на мгновение задержала взгляд на этом месте, словно пытаясь уловить остаточное тепло, запах, хоть какой‑то след присутствия. Потом нехотя вылезла из постели — тело ещё хранило приятную усталость, ту самую, что бывает после долгого, глубокого сна или после сильных эмоций, когда мышцы расслаблены, а мысли текут медленнее, спокойнее.

Халат и остальные вещи были аккуратно сложены на комоде — не брошены в спешке, не смяты, а именно сложены, ровными, почти идеальными стопками, будто кто‑то старательно возвращал порядок в мир, который накануне едва не рассыпался на части. Бросив взгляд на пол, отметила: он чист. Ни забытой пуговицы, ни крошки, ни случайного следа — всё было убрано, выметено, приведено в соответствие с каким‑то внутренним стандартом аккуратности. Подошла к шкафу и открыла дверцу. Полка была на месте, и все вещи сложены ровными стопками — футболки, свитера, бельё, — каждая деталь лежала так, словно её специально подбирали по цвету и форме, создавая из хаоса идеальный порядок.

— Оу, мне попался чистюля, — с нежной улыбкой прошептала Кира, и в этих словах прозвучала не ирония, а тихое, почти детское удивление, смешанное с благодарностью. В её мире, где всё постоянно рушилось, ломалось, требовало срочного ремонта, такая простая вещь, как аккуратность, казалась почти чудом.

В гостиной и на кухне Жени не оказалось. Тишина в квартире была не глухой, не давящей, а лёгкой, прозрачной, как воздух после дождя. Она дошла до ванной комнаты — там тоже было пусто. На кафеле не осталось ни капли воды, полотенце висело ровно, зубную щётку кто‑то убрал в стакан, а крышку унитаза аккуратно опустил. Всё выглядело так, будто здесь никто и не жил, будто прошлая ночь была сном, который растворился с первыми лучами солнца.

Быстро приняла душ — вода лилась тёплой, обволакивающей, смывая остатки сна и ночных переживаний, оставляя после себя ощущение чистоты и какой‑то новой, ещё не осознанной свободы. Вернулась на кухню, щёлкнула кнопкой чайника — тот тихо загудел, и этот привычный, домашний звук вдруг стал казаться самым надёжным в мире. Опустилась на табурет, слегка покачивая ногой, и на мгновение замерла, прислушиваясь к себе и к тишине квартиры.

— Куда же он мог пойти? — озадачилась вопросом девушка, и в этом вопросе прозвучало не раздражение, не обида, а искреннее недоумение человека, который привык к хаосу и теперь не знает, как вести себя в неожиданно наступившем порядке. Взгляд скользнул по столешнице, по подоконнику, по полке с кружками — и вдруг упал на листок бумаги, лежащий на столе. Белый, чистый, с чуть загнутым уголком, он выглядел так, будто специально ждал, когда его заметят.

Кира взяла листок в руки. Бумага была плотной, приятной на ощупь, и от неё едва уловимо пахло чем‑то свежим — то ли стиральным порошком, то ли уличным ветром. Красивым, ровным почерком, будто выведенным пером, а не обычной ручкой, было написано довольно приличное послание — без лишних слов, без пафоса, но с той сдержанной вежливостью, которая иногда говорит больше любых признаний.

«Прости, что ушел не попрощавшись. Если бы взглянул тебе в глаза, то не смог бы уйти. Но я должен. Такому как я, нельзя иметь близких сердцу людей. Имея слабое место, им могут воспользоваться враги. А у меня их много. Забудь меня и живи обычной счастливой жизнью. Менты через пару дней угомоняться, и оставят тебя в покое.

СПАСИБО, что помогла скрыться от них.

СПАСИБО, что вылечила.

СПАСИБО, что не сдала.

ПРОСТИ, что навел ментов.

ПРОСТИ, что доставил хлопоты и беспокойство.

ПРОСТИ, что пришлось изрядно понервничать.

За произошедшее ночью, не знаю толи благодарить, толи просить прощение. Ты очень красивая девушка. Я не ожидал, что могу быть первым. Искренне надеюсь, что эта ночь не испортит тебе жизнь. Если бы ты сказала, я бы не стал тебя трогать. Но я чувствовал твое желание, оно было так же сильно, как и мое.

Искренне желаю тебе счастья.

P.S. Сидя в шкафу, я слышал о твоих проблемах. Поэтому, оставляю тебе деньги. Тебе хватит погасить кредит и больше не экономить на себе.

Не думай, что я оплачиваю ночь. Это от чистого сердца. Я бы дал их тебе в любом случае.

Е.»

По щекам девушки потекли слёзы — не крупные, тяжёлые, а мелкие, быстрые, словно капли дождя, которые стекаютпо стеклу, не оставляя следа, но всё равно размывают картинку. От обиды на мужчину в груди разрасталось что‑то колючее, горячее, похожее на угли, которые тлеют под тонким слоем пепла.

— Он просто ушёл, — обречённо заговорила она с пустотой, и её голос прозвучал в квартире непривычно тихо, будто боялся спугнуть тишину, которая теперь казалась не уютной, а чужой, холодной. — Ворвался в мою жизнь, словно ураган, словно торнадо. Снёс всё на своём пути. Перевернул всё с ног на голову и просто ушёл.

Положила записку на стол — листок лёг ровно, аккуратно, будто даже в прощании Женя сохранял свою педантичность. И только теперь, опустив взгляд, Кира впервые увидела толстую пачку денег. Они лежали рядом, тёмные, плотные, как будто сами по себе несли какой‑то скрытый смысл. Взяв в руки, крутила и разглядывала купюры, перебирая их пальцами, словно пыталась нащупать в них ответ на вопрос, который не давала сформулировать обида.

— Простился в письме. Как он мог? Я столько сделала для него за сутки и ночь, а он написал записку. Неужели я не заслужила простого «прощай», глядя в глаза? — слова звучали горько, и в них слышалась не только боль, но и растерянность человека, который привык, что с ним считаются, а теперь вдруг оказался на обочине чьего‑то решения.

Достав из холодильника бутерброды с сыром, налила чай и принялась завтракать. Ела она через силу, не ощущая вкуса — хлеб казался сухим, сыр — безвкусным, а чай — просто горячей жидкостью, которая не грела изнутри. В душе Киры росла обида и злость, сплетаясь в тугой узел, который тянул мышцы и мешал дышать. Она не могла понять, чего в ней больше: обиды за прощание в письме или злости на себя за всю ситуацию в целом, за то, что позволила себе поверить хоть на мгновение, что это может быть чем‑то большим, чем просто эпизод.

До вечера она провалялась в постели, много думая над случившимся, прокручивая в памяти всё до мельчайших подробностей — каждый взгляд, каждое слово, каждый жест, пытаясь найти в них хоть намёк на то, что она всё поняла неправильно, что где‑то ошиблась, и тогда всё это обретало бы другой смысл.

«Может, и к лучшему, что Женя ушёл. Обидно, что не простился лично. Но, с другой стороны, своим уходом избавил меня от лишних проблем. Жизнь войдёт в привычное русло. И я просто о нём забуду. Хотя такое сложно забыть», — улыбка ностальгии тронула губы, лёгкая, едва заметная, как тень от облака, которая скользит по полю и тут же исчезает. — «Хотела, как мама, встретить одного мужчину на всю жизнь, но, увы, не получилось. Хотя я ни о чём не жалею. Эту ночь я буду помнить если не всю жизнь, то очень долгое время. Может, таким незабываемым и должен быть первый раз. Пора завязывать хандрить, надо проветрить голову и переключиться».

С этой мыслью она встала и облачилась в свой чёрный костюм для гонок — плотный, облегающий, с яркими вставками, в котором она чувствовала себя не просто Кирой, а кем‑то другим: смелой, быстрой, свободной. Только скорость могла выветрить все мысли из головы, заглушить этот тихий, но настойчивый шёпот обиды, который не давал покоя.

На улице уже смеркалось — небо наливалось тёмно‑синим, как разбавленные чернила, и первые звёзды проступали сквозь тонкую дымку облаков. Машин на дороге было немного, и город казался не пустым, а просто замершим в ожидании чего‑то важного. Быстро добравшись до гоночной трассы, включила музыку на всю громкость — тяжёлые басы ударяли по груди, заставляя сердце биться в такт, и она отдалась скорости, дороге и адреналину, чувствуя, как ветер рвёт волосы, а мир сжимается до узкой полосы асфальта, по которой она летела, будто пытаясь обогнать саму себя.

Намотав кругов десять, почувствовала лёгкость — ту самую, которая приходит, когда тело устаёт, а мысли наконец‑то перестают кружиться в бесконечном хороводе. На смену обиде и злости пришла пустота — не страшная, а ровная, гладкая, как поверхность остывшего озера. Как будто чего‑то не хватало, но в душе теплилась надежда, что через пару дней всё пройдёт. Может, просто привыкла к его присутствию. Невозможно скучать вечно по незнакомому человеку.

Переведя дух, сделала музыку тише и собралась ехать домой. Развернула машину в сторону выезда, и сердце пропустило удар — резкий, болезненный, как укол, — но почти сразу пустилось в галоп, стуча в висках, в кончиках пальцев, во всём теле, которое вдруг стало слишком чувствительным. На выезде стояла машина. Даже в темноте было видно, что это полицейская машина — её силуэт выделялся на фоне сумерек, строгий, угловатый, как предупреждение.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — била Кира руками по рулю, и каждый удар отдавался в ладонях тупой болью, которая только подстёгивала злость на саму себя. — Теперь мне не отвертеться. Какая же я дура! Как можно было так подставиться?! Я сама сдала себя с потрохами!

Недолго думая, поехала в их сторону. Решила принять наказание, каким бы оно ни было. Вечно бегать и прятаться — не выход, а бесконечный круг, из которого рано или поздно всё равно придётся выйти. Остановив свою машину напротив, вышла. Навстречу Кире шёл следователь с победной улыбкой — лёгкой, едва заметной, но от этого ещё более неприятной, потому что в ней читалось: «Я знал, что ты придёшь».

— Здравствуйте, Черникова Кира Викторовна! — официально начал мужчина в погонах, и его голос прозвучал как приговор, сухой и беспристрастный.

— Добрый вечер, — обречённо отозвалась девушка, и в этом «добром вечере» не было ни тепла, ни надежды — только признание того, что игра закончилась.

— Как же вы могли нам так нагло врать? Теперь разговаривать будем в участке, под протокол.

— Хорошо, — сразу согласилась Кира. — Я могу доехать на своей машине?

— Наблюдая за тем, что вы делаете на дороге, боюсь, вы можете сбежать.

— Я это уже могла сделать, — она махнула рукой в противоположную сторону, где в сумерках едва угадывался ещё один выезд. — Там есть ещё один выезд. Если бы хотела, то не подъехала к вам.

— Ну, хорошо. Я вам поверю, — с сомнением всё же согласился полицейский, и в его голосе прозвучала не столько вера, сколько усталость от бесконечных попыток разгадать, кто перед ним: жертва, сообщница или просто женщина, которая слишком сильно запуталась.

Он вернулся к своей машине, девушка села в свою и направилась за полицейской машиной, чувствуя, как каждый метр приближает её к чему‑то неизбежному. Быстро набрала номер Андрея.

— Привет, ты где? — заговорила быстро, как только он ответил на звонок, её голос дрожал, но она старалась держать его ровным, чтобы не выдать, насколько ей страшно.

— В баре. А что? — друг был расслаблен, и этот контраст между его спокойствием и её паникой только усиливал напряжение.

— Можешь выйти к дороге, только сильно не отсвечивай.

— А что случилось? У тебя проблемы? — обеспокоился парень, и в его вопросе прозвучала та самая искренняя забота, которая иногда бывает дороже любых обещаний.

— Нет времени объяснять. Я кое‑что выкину. Заберёшь на хранение. Сам не звони, позвоню, как смогу. Выходи, я скоро буду, — бросила трубку, не дожидаясь ответа, потому что знала: Андрей поймёт. Он всегда понимал.

Достала из сумочки пачку денег, оставленную Женей. Открыла пассажирское окно, и ветер ворвался внутрь, холодя лицо, будто пытаясь остудить её мысли. Поравнявшись со съездом к бару, выкинула пачку в окно. В зеркало заднего вида заметила высокую худощавую фигуру друга — он шагнул из темноты, поднял пачку и сунул за пазуху, даже не взглянув на неё, как будто делал это каждый день.

С облегчением выдохнула и продолжила путь. Подъехав к участку, закрыла машину и покорно пошла за следователем. «Игорь Олегович Самойлов», — прочитала она на табличке, на двери. Буквы были чёрными, строгими, и от них веяло чем‑то окончательным, как от подписи в документе, который нельзя оспорить. Мужчина сел за стол, открыл папку и достал несколько листов бумаги. Положил перед собой, взял ручку и посмотрел на Киру — не враждебно, не сочувственно, а просто внимательно, как человек, который привык видеть людей в моменты, когда они теряют контроль над своей жизнью.

— Присаживайтесь, Кира Викторовна, — рукой указав на стул. — Рассказывайте.

— Что рассказывать? — спросила, присаживаясь, и голос её прозвучал непривычно тихо, как будто стены кабинета поглощали все лишние звуки, оставляя только самое важное.

— Как помогали преступнику. Как участвовали в убийстве двух человек.

— Я не участвовала в убийстве! — задохнулась от возмущения она, и в этом крике прозвучала не только обида, но и страх — тот самый, который появляется, когда понимаешь, что твои слова могут стать приговором. — Те люди поступили к нам. Я оперировала одного. — Самойлов стал записывать, и скрип ручки по бумаге звучал в тишине кабинета особенно громко, как царапанье когтей по стеклу. — После борьбы за его жизнь мужчина впал в кому и ночью всё же скончался. Я тяжело переношу смерть на работе. Иногда, чтобы отвлечься, катаюсь на той дороге за городом. Где вы меня нашли сегодня. В тот день на душе было тяжело, и я поехала кататься. Увидела несколько патрульных машин, решила посмотреть, что произошло. По пути передумала, съехала, чтоб развернуться. Тогда этот бандит и запрыгнул ко мне в машину. Угрожая пистолетом, заставил скрываться от полиции. Я боялась, что он меня пристрелит. Когда мы оторвались, я высадила его в городе. Перед уходом он сказал, что если расскажу про него, то найдёт и убьёт. Вот и всё. Я боялась, поэтому молчала.

— Где он вышел? — уточнил Игорь Олегович, записывая показания, и в его взгляде не было ни недоверия, ни сочувствия — только холодная сосредоточенность человека, который собирает детали, чтобы сложить из них картину.

— На улице Пушкина у магазина продуктов, — ответила, не думая, потому что эта деталь была настоящей, и в ней не было нужды врать.

— И больше вы его не видели?

— Нет.

— Собирайтесь. Мы проведём полный обыск вашей квартиры и автомобиля.

— Хорошо, — девушка покорно встала, и в этом согласии не было капитуляции — только понимание, что сопротивляться сейчас бесполезно.

Несколько человек перешерстили её машину, до последней пылинки, заглядывая в каждую щель, в каждый карман, будто искали не улики, а саму суть её вины. Потом приехали в квартиру и перевернули её вверх дном — ящики из тумбочек и шкафов были вытащены, вещи разбросаны, посуда на кухне стояла на столах, паласы завернуты, картины сняты, вся мебель отодвинута от стен. Квартира выглядела как после шторма — как дом, который пережил бурю, но ещё не знает, сможет ли восстановиться.

Когда ничего не нашли, взяли подписку о невыезде. И уже в пороге Игорь Олегович обернулся и заговорил:

— Остапенко — самый разыскиваемый из всех. Мы гоняемся за ним уже пять лет. На его счету более двух десятков трупов. Некоторые — с жуткими следами пыток. Ему грозит пожизненное. И если выяснится, что вы его покрываете, сядете вместе с ним за пособничество лет на десять.

Закрыв дверь, Кира упёрлась в неё лбом — холодный металл слегка остужал пылающую кожу, но не мог остудить мысли, которые метались в голове, как испуганные птицы в тесной клетке. Не в силах поверить, что парень, который был так нежен, мог быть способен на такую жестокость — на убийства, на пытки, на то, чтобы ломать чужие жизни, как сухие ветки.

Прошла в гостиную и села на диван, медленно обводя взглядом результаты обыска. Повсюду валялись вещи, и каждая деталь — скомканная футболка, перевёрнутая чашка, сдвинутая картина — кричала о вторжении, о том, что её личное пространство было нарушено, и теперь она не знала, как вернуть ему прежний уют. Как теперь всё это ставить на место? Шкаф и комод в спальне были тяжёлыми, и мысль о том, чтобы двигать их, казалась невыносимой. Желания наводить порядок не было — только усталость, густая и тяжёлая, как мокрый песок, который налипает на ноги и не даёт идти дальше. Уже середина ночи, а завтра на работу. Тяжело вздохнув, Кира пошла спать. Плюхнулась на постель прямо в одежде, чувствуя, как ткань царапает кожу, и закрыла глаза, надеясь, что сон придёт быстро и заберёт её туда, где нет ни полиции, ни обысков, ни воспоминаний о Жене.

Последующие три дня были тихими — не спокойными, а именно тихими, как бывает в доме, где все стараются не шуметь, чтобы не разбудить чью‑то боль. Работа, дом — всё шло по привычному расписанию, но теперь в каждом движении чувствовалась осторожность, как у человека, который ходит по тонкому льду и прислушивается к каждому треску. На гонки ездить боялась, дабы не доставлять проблем остальным. Гоняться на деньги было незаконно, но объясниться с Андреем надо. Решила встретиться с ним в баре. Позвонила, договорилась о встрече.

— Привет, — обняла она друга, и в этом объятии было столько тепла и благодарности, что на мгновение все страхи и тревоги отступили, спрятались в тень, где им и место.

— Ну, рассказывай. Что за проблемы с ментами? — улыбнулся дружески он, и в этой улыбке было столько искренности, что Кира почувствовала, как внутри что‑то расслабляется, как узел, который наконец‑то поддаётся.

И Кира выложила всё как есть, на чистоту, не утаив ни одной детали, разве что о сексе умолчала — не потому что стыдилась, а потому что это было слишком личным, слишком хрупким, чтобы смешивать с протоколами, обысками и угрозами.

— Вот это детективные страсти. Мы тогда тоже очконули. Думали, по нашу душу. Все машины заглушили, — вдруг сменил он тему, и в этом переходе от серьёзного к будничному было столько обычного человеческого тепла, что Кира улыбнулась впервые за несколько дней. — Что думаешь делать?

— Жить как раньше. Если получится, — ответила она, и в этих словах прозвучала не уверенность, а надежда — тихая, осторожная, как первый росток, который пробивается сквозь асфальт. — Деньги положи в камеру хранения на вокзале. Номер и код сбрось СМСкой. Пока не хочу их светить, вдруг за мной следят. А если срочно понадобятся, так тебя не подставлю.