Начать заново (или) Закончить начатое

А следом — удар по рёбрам, с локтя, когда державшие её отступили. Девушка упала на бок, приложив ладонь к горящей и пульсирующей щеке. Это мало помогало — боль не уходила, она только растекалась, захватывая всё новые участки тела. Обойдя жертву, мужчина пнул по почкам — резкий, точный удар, от которого тело выгнулось дугой, а из груди вырвался стон, похожий на хрип.

Мужчина, допрашивавший её, ушёл с двумя охранниками, остались те, кто её привёз. Один продолжал молча наблюдать — его неподвижность была даже страшнее криков, она говорила о привычности происходящего, о том, что для него это просто работа. Второй кружил вокруг Киры, как коршун, периодически нанося удары куда придётся. Несколько раз ботинок прошёлся по лицу — грубо, без разбора, разбивая губы, повреждая один глаз. Бил по животу, почкам и рёбрам — методично, будто ставил отметки на карте её боли. То ли закончив, то ли потеряв интерес, отошёл в сторону.

Всё тело болело, и всё больше хотелось умереть — не из трусости, а из простого желания прекратить эту муку, эту бесконечную череду ударов, которые превращали её в нечто бесформенное, лишённое воли и надежды. Подошёл второй, что повыше, и поднял её на ноги. Стоять было тяжело, ноги дрожали, подгибались, и она едва держалась. Кира облокотилась на холодную стену — та, в свою очередь, давала поддержку и своим холодом немного облегчала боль, как холодный компресс на горящую рану.

— Ещё не вспомнила? — насмешливо поинтересовался прокуренным голосом, и в этом вопросе звучало не ожидание ответа, а предвкушение новых мучений.

Сил говорить не было. Губы были разбиты, во рту скапливалась кровь, солоноватая, с металлическим привкусом. Один глаз заплыл, и мир сузился до узкой щели, через которую пробивался тусклый свет. Кира отрицательно помотала головой, и это движение отозвалось новой волной боли. За что тут же получила рукояткой пистолета в висок — резкий, тупой удар, от которого перед глазами вспыхнули яркие искры, а потом всё потемнело, и она без сознания упала на пол, как сломанная кукла.

Пришла в себя в кромешной темноте. Скорее всего, была ночь — или просто помещение было настолько изолированным, что время здесь теряло смысл. Всё тело дико болело, нос едва дышал, каждый вдох отзывался болью, острой, колющей, будто лёгкие были покрыты изнутри мелкими осколками. По щекам катились слёзы, но она уже не замечала их — они стали частью боли, её естественным спутником.

«Как он мог меня в такое втянуть?» — по щекам катились слёзы. — «Почему я должна отвечать за чужие поступки? Умереть от пыток за то, что помогла человеку, в глаза не видя никаких камней. Я расплачиваюсь за своё чувство долга и сочувствие к людям. Интересно, если предложить им деньги, что оставил мне Женя, они отпустят меня? Наверное, нет. Что‑то подсказывает, что им нужно в сотни раз больше. Даже заикаться не буду. Если всё же выберусь отсюда, то на эти деньги уеду. Если нет, то пусть пропадут вместе со мной».

Кира пребывала в состоянии полудремы — то просыпалась, то вновь впадала в забытье, и эти переходы были похожи на медленное погружение в воду, когда поверхность остаётся где‑то наверху, а ты опускаешься всё глубже, и воздух становится всё реже. Снова загорелся свет, и дверь открылась — резкий контраст между тьмой и светом ударил по глазам, заставил зажмуриться. Девушка даже не шевельнулась, надеялась, что посмотрят и уйдут, что на этот раз её оставят в покое. Но такого не произошло. Окатив её с ведра ледяной водой — вода была такой холодной, что казалось, она обжигает, как кислота, — подняли на ноги за воротник куртки, которую вскоре сняли, оставив её в разорванной футболке и джинсах, покрытых пятнами грязи и крови.

— Подумала, где могут быть камни? — всё тот же надменный голос с хрипотцой главаря этой шайки, голос, который уже стал для неё символом боли и ужаса.

— Я не знаю, — прохрипела она, не поднимая головы на собеседника, потому что смотреть на него было невыносимо — его лицо, его поза, его уверенность в своей власти над её жизнью и смертью были страшнее любых ударов.

За свой ответ получила прикладом автомата по рёбрам — резкий, тяжёлый удар, который отозвался внутри глухим треском, будто что‑то надломилось. Острая боль подкосила, девушка рухнула на колени, хватаясь рукой за рёбра. Вроде не сломали, но сильный ушиб обеспечен — хотя теперь уже не важно, гематом на её теле предостаточно, они слились в одну сплошную боль, которая не имеет границ.

— Своим молчанием ты делаешь хуже только себе, — отозвался нравоучительно, и в этом нравоучении звучало почти отеческое терпение, которое было ещё страшнее открытой злобы.

— Как вы не понимаете, я бы сказала ещё в самом начале, если бы знала, — почти шёпотом говорила она, не надеясь, что ей поверят, но отчаянно желая этого, цепляясь за малейшую возможность быть услышанной.

Новые удары обрушились на Киру — одиночные, но точные, рассчитанные так, чтобы боль была максимальной, а смерть — отсроченной. От каждого из них перехватывало дыхание, мир сжимался до точки, в которой существовала только боль. И когда казалось, что больнее уже быть не может, каждый следующий приносил её в стократ больше, как волна, которая накрывает с головой и не даёт всплыть. В какой‑то момент она потеряла сознание от болевого шока — это было даже облегчением, короткой передышкой в аду. На что, в свою очередь, её снова окатили ледяной водой и, схватив за футболку, стали поднимать. Ноги не слушались, и получалось, что её волоком таскали по кругу — футболка рвалась, джинсы на коленках тоже, и от этого кожа на коленях обдиралась о бетон, добавляя новые раны к уже существующим. Устав бессмысленно таскать девушку, её бросили и с силой пнули в живот — резкий удар, от которого она отъехала сантиметров на двадцать назад, как брошенная тряпичная кукла.

Её оставили в покое — вопрос, надолго ли? Слёзы катились по лицу бесшумно, смешиваясь с грязью и кровью. Боль не затихала ни на миг, она пульсировала, билась в висках, отдавалась в каждом сантиметре тела. В голове звенело, как будто внутри били в колокол. Страха больше не было — он выгорелся, растворился в боли, оставив только пустоту и холодное, отстранённое понимание неизбежности. Хотелось закрыть глаза и больше не открывать, позволить темноте поглотить себя. Холод пронзал тело, смешиваясь с болью, и без того холодное помещение после ледяной воды казалось ещё холоднее — от этого пробирал озноб, и из рта шёл пар, как дыхание загнанного зверя.

Её не трогали до следующего дня. К тому времени она окончательно замёрзла — будучи мокрой на ледяном полу, казалось, что она не чувствует ни боли, ни холода, что тело отключилось, защищаясь от невыносимого. Очень хотелось спать, но тут открылась дверь, оповещая, что настал третий день пыток. Сквозь пелену перед глазами разглядела мужчину — он держал что‑то в руках, предмет был тёмным, прямоугольным, и в нём таилась новая угроза. Подошёл и присел на корточки, протягивая девушке предмет.

— Посмотри небольшой фильм, — он ткнул по экрану, и появилась картинка — тусклая, зернистая, но достаточно чёткая, чтобы узнать происходящее.

Приложив немало усилий, Кире удалось разглядеть происходящее на экране. Евгений стоял на коленях, с голым торсом, руки были привязаны над головой. Его избивали и резали ножом — лезвия мелькали, оставляя на коже тонкие, кровоточащие линии, которые тут же сливались в широкие полосы. Всё тело было покрыто порезами и крупными гематомами, синими, чёрными, фиолетовыми — цветами боли. Ему задавали один и тот же вопрос: «Где камни?» — на что он отвечал: «Я не смог их забрать». Раз за разом, один и тот же вопрос, один и тот же ответ. Между которыми его то били, то резали, иногда даже прижигали сигаретами — короткие, резкие движения, оставляющие на коже маленькие, круглые шрамы. Он не кричал, а лишь изредка тихо постанывал — эти стоны были едва слышными, почти беззвучными, и от этого казались ещё страшнее, потому что говорили о пределе человеческих возможностей. Большую часть пыток он переносил молча — в этом молчании была не покорность, а упрямое сопротивление, отказ дать им то, чего они хотели.

— Ты можешь облегчить и его, и свои пытки. Просто скажи, где камни? — подал голос мужчина, когда видео закончилось, и экран погас, оставив после себя тёмное пятно, в котором всё ещё мерцал силуэт Евгения — коленопреклонённый, окровавленный, с привязанными над головой руками, — и это изображение впечаталось в сетчатку, как выжженная марка, которую не сотрешь.

— Я не знаю, — снова повторила девушка, и в этих трёх словах, которые она произносила уже, казалось, в тысячный раз, не осталось ни мольбы, ни надежды — только голый, измученный факт, который никто не хотел слышать. Она готовилась к новой порции боли — не страхом, а темным, усталым пониманием, что боль придёт, как приходит прилив, и ей, как и прежде, придётся её принять.

Её поставили на колени и прошлись по почкам чем‑то тяжёлым — удар был таким, будто внутри что‑то лопнуло, и горячая волна прокатилась от поясницы до затылка. Падая вперёд, пыталась удержаться руками, но пальцы скользили по мокрому бетону, и за эту попытку получила ногой по рёбрам — ещё один удар, ещё одна отметка на теле, которое уже давно перестало быть телом и стало картой боли, где каждый синяк — область, каждый порез — граница, и всё это вместе — территория, захваченная чужой жестокостью. Затем опять начались хаотичные удары — они сыпались, как град, неритмичные, беспорядочные, и в этой беспорядочности было что‑то особенно изматывающее, потому что невозможно было предугадать, откуда придёт следующий, и тело, напрягаясь в ожидании, не успевало расслабиться, не успевало передохнуть, не успевало привыкнуть.

Кира больше не пыталась прикрываться руками — это было бессмысленно, как пытаться закрыться ладонью от ливня. Лицо было сильно избито: губы разбухли, превратившись в две багровые подушки, левый глаз заплыл полностью, правый едва открывался, и через эту узкую щель мир казался размытым, нереальным, как в тумане. Сквозь запёкшуюся кровь, покрывшую лицо коркой, которая уже начала трескаться, просачивалась свежая — яркая, алая, она текла по подбородку, капала на бетон, и каждая капля звучала в тишине между ударами, как тиканье часов, отмеряющих не время, а оставшуюся жизнь. Нос перестал дышать окончательно — заложенный, разбитый, он превратился в источник тупой, ноющей боли, которая пульсировала в такт сердцу. В лёгких слышались хрипы — влажные, клокочущие, и каждый вдох давался с трудом, будто дышать приходилось не воздухом, а водой. На теле не было живого места — каждый сантиметр кожи был покрыт гематомами, ссадинами, порезами, и всё это слилось в одну сплошную, пульсирующую боль, которая не имела начала и конца, а просто была — как цвет, как температура, как состояние.

Металлический привкус крови во рту смешивался с крупинками грязи, и этот вкус — солоноватый, железный, землистый — стал вкусом её нынешнего существования. Вокруг пахло сыростью и кровью, и этот запах был таким густым, таким плотным, что казалось, его можно потрогать, как стену. Глаза уже почти не открывались, а через небольшие щёлки видно только расплывчатые силуэты — тёмные, бесформенные, они двигались вокруг неё, как тени в тумане, и уже невозможно было различить, кто из них кто, кто бил, кто стоял, кто смотрел. Простонав что‑то невнятное — даже не слова, а просто звук, который вырвался из груди, как последний выдох, — получила порцию ледяной воды, и холод ударил по избитому телу, как вторая пытка, и от этого контраста — боль снаружи и холод сверху — мышцы свело судорогой.

В мозгу что‑то перемкнуло — щёлкнуло, как переключатель, который соскочил с позиции «терпи» на позицию «бей». Хотелось ударить в ответ, и это желание было таким неожиданным, таким яростным, что оно прорвалось сквозь усталость и боль, как росток сквозь асфальт. Кира стала подниматься на ноги — медленно, трясясь, сжимая кулаки, которые уже не могли сжаться как следует, но всё же сжались, и в этом движении, в этом подъёме было столько слепого, отчаянного бунта, что удары на мгновение прекратились — не от страха, а от удивления, потому что избитое, сломленное существо вдруг поднялось, и в этом было что‑то такое, чего они не ожидали.

А секунд через десять получила рукоятью пистолета в висок — удар был точным, расчётливым, как выключатель, который нажимают, чтобы погасить свет. Голова закружилась, голоса стихли, мир накренился и поплыл, как картина, с которой стекает краска. Слышался лишь неясный гул — низкий, монотонный, как гудение трансформатора, и в этом гуле утонули все звуки: шаги, дыхание, голоса. Оставаясь в сознании — и это было хуже, чем потерять его, потому что сознание означало присутствие, а присутствие означало чувствовать, — она совсем не понимала почему. Практически не осознавая, что происходит вокруг, как будто мозг, перегруженный болью, начал отключать всё лишнее: сначала смысл, потом память, потом время, оставив толькоraw sensation — чистое, нерасфильтрованное ощущение, которое нельзя ни описать, ни забыть. Но побоев больше не было, и в этом перерыве, в этой паузе, было что‑то страшнее ударов — неизвестность: почему остановились? что будет дальше? что они готовят?

Гул в ушах не проходил, в глазах стояла непроходимая пелена, но большую часть обзора закрывала опухшая кожа вокруг глаз — раздувшаяся, багровая, она превратила мир в узкую, мутную полоску, в которой двигались тёмные пятна, и уже невозможно было понять, то ли это люди, то ли тени, то ли пятна на самой сетчатке.

Спустя приличное количество времени — которое она не могла измерить, потому что время здесь не существовало, оно слилось в один длинный, бесконечный момент, — почувствовала, как с неё стаскивают джинсы. Резко, без лишних церемоний, и ткань, already пропитанная кровью и грязью, сползала с ног, обнажая кожу, покрытую синяками и ссадинами, и от этого прикосновения — грубого, чужого, хозяйского — внутри что‑то оборвалось, не физически, а глубже, там, где живёт не тело, а то, что делает тебя человеком. Вроде кто‑то что‑то говорил — голоса звучали гулко, невнятно, как сквозь воду, — но разобрать было сложно, или ей просто казалось, потому что сознание уже не справлялось, оно цеплялось за реальность из последних сил, как утопающий цепляется за обломок доски.

Лёжа в трусиках и лохмотьях, оставшихся от футболки, — ткань была разорвана, и через прорехи виднелась кожа, покрытая грязью и запёкшейся кровью, — какое‑то время Киру никто не трогал. Может, выбирали, кто это будет, или делать ли это вообще, и в этом ожидании, в этой паузе, было столько ужаса, что само ожидание стало пыткой — худшей, чем удары, потому что удары хотя бы были известны, а тут — неизвестность, и в ней угадывалось то, что было страшнее боли.

Почувствовала прикосновения к бёдрам — и они показались ласковыми и нежными вначале, и в этом было столько извращённого контраста, что от него стало тошно сильнее, чем от всех ударов вместе взятых, потому что нежность здесь, в этом подвале, на этом бетоне, в этой крови, была не нежностью, а предисловием к чему‑то такому, перед чем даже боль отступала. Резкая, жгучая боль резанула промежность, и тело дёрнулось — инстинктивно, рефлекторно, как дёргается живая рыба на крючке, — но руки на бёдрах сжались сильнее, удерживая, прижимая, лишая последней возможности двигаться. Толчки становились грубее и глубже, каждый из них был ударом — не по телу, а по чему‑то более глубокому, по тому, что нельзя ударить, но можно сломать. Руки до боли стискивали грудь, временами переходя на поглаживания, и эти поглаживания были страшнее сжатия, потому что в них была насмешка, издёвка, пародия на близость, которая делала происходящее ещё более невыносимым. Вскоре поглаживания отзывались новой сдавленной болью — не физической, а той, которая живёт в самом центре, там, где человек чувствует себя человеком, и которая говорила: тебя не просто ломают, тебя уничтожают, и после этого нечего будет собирать.

Гул в ушах не проходил, пелена в глазах стала плотнее, и разглядеть человека, насилующего её, не представлялось возможным — он был лишь силуэтом, тёмным пятном, движущимся над ней, и в этой анонимности было своё издевательство: она не видела лица того, кто её ломает, а значит, не могла даже ненавидеть его по‑настоящему, только — бесформенно, безадресно, как ненавидят болезнь. Смиряясь с неизбежным, даже не пыталась сопротивляться — не от слабости, а от понимания, что сопротивление только продлит это, только сделает хуже, и единственное, что оставалось — это перетерпеть, пережить, пережечь, как пережигают металл, чтобы он стал твёрже.

Слёзы крупными каплями стекали и бесшумно капали на бетон, перемешиваясь с кровью и грязью, и в этих слезах не было жалости к себе — только тихое, безмолвное прощание с собой той, которая была до этого подвала, до этих рук, до этой боли. Та Кира — врач, хирург, человек, который спасал жизни, — умирала на этом бетонном полу, а та, что останется, если останется, будет другой, и это «другой» пугало больше, чем боль.

Когда всё закончилось, между ног всё горело — не жаром, а холодным, тупым огнём, который не давал забыть, не давал отключиться, не давал провалиться в темноту, которая была бы милосердием. Гул стал разделяться на несколько голосов, но смысл не улавливался — слова долетали обрывками, бессмысленными звуками, как чужая речь, которую слышишь во сне. Вскоре раздалось громкое, противное ржание — хриплый, лающий смех, от которого по коже пробежал мороз, потому что в этом смехе была не радость, а презрение, и оно было worse ударов, хуже боли, хуже всего, потому что говорило: ты для нас — не человек, ты — вещь, с которой можно делать что угодно, и никто не спросит.

И громкий хлопок — резкий, сухой, как щелчок кнута, — отозвался несравнимой ни с чем раньше болью в груди. Не физической — или уже не только физической, — а той, которая бывает, когда внутри ломается что‑то последнее, что держало тебя целым, и ты рассыпаешься, и нет сил собраться, и нет смысла, и нет надежды, и нет ничего, кроме тьмы, которая поднимается снизу, как вода, заполняющая трюм тонущего корабля.

«Ну, вот и всё, конец», — осознала Кира, и в этом осознании не было страха — только усталость, бесконечная, всеобъемлющая, как океан, и тихое, почти мирное смирение, которое приходит в самый последний момент, когда бороться больше нечего и не за что. Она не закрывала глаза — они закрылись сами, как закрываются двери, за которыми уже никого нет, — прежде чем её накрыла всепоглощающая тьма забвения — густая, бездонная, абсолютная, тьма, которая была не концом, а антрактом, потому что история ещё не была закончена, но Кира этого уже не знала.

Г