Начать заново (или) Закончить начатое

Зашла в кабинет, переоделась в привычный белый халат — он пах больницей, спиртом и чем‑то ещё, чем всегда пахнет место, где борются за жизнь. Пошла к главврачу на ежедневную летучку. Все были в сборе. Илья Семёнович обозначил фронт работы на сегодня каждому, его голос звучал ровно, уверенно, как метроном, отсчитывающий ритм рабочего дня. В конце объявил, что привезённый вчера мужчина скончался ночью, не приходя в сознание.

Эта новость ударила по Кире, как порыв ледяного ветра. Как ни старалась она свыкнуться с мыслью, что некоторые пациенты умирают, каждый раз реагировала остро. Сейчас было ещё больнее — от осознания того, что убийца сейчас в её квартире, и его жизни ничего не угрожает. В груди разлилась странная, горькая несправедливость: она спасала, боролась, держала в руках скальпель, пытаясь удержать жизнь, а тот, кто эту жизнь отнял, спокойно спал в её кровати.

День тянулся медленно, тягуче, как густая смола, в которую падают песчинки времени. Ужасно хотелось спать. Время перевалило чуть за обед, а девушка пила уже пятую чашку кофе. Тёмная жидкость обжигала горло, но не прогоняла усталость — она сидела в костях, в мышцах, в каждом движении, делая его чуть более тяжёлым, чуть менее уверенным. Кира пыталась продержаться до вечера, чтобы никто не заметил её состояния, чтобы руки не дрожали, когда она снова возьмёт инструменты.

— В холле тебя спрашивают из полиции, — раздался голос Алисы за спиной, когда Кира шла по больничному коридору. Звук был обычным, будничным, но от него по спине пробежал ледяной холодок.

— Меня? Зачем? — эта новость быстро взбодрила, и в голове закружились десятки мыслей, как сухие листья в порыве ветра.

— Не знаю, — пожала девушка плечами. — Они искали владельца машины BMW M3. Это же твоя машина?

Не ответив, она направилась к ресепшену, пытаясь успокоиться, чтобы не выдать себя нервозностью. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом, а в горле пересохло. Подошла к мужчине в форме и как можно естественнее улыбнулась — улыбка получилась натянутой, хрупкой, как тонкая корка льда на луже.

— Вы меня искали?

— Машина на стоянке, BMW M3, ваша? — осведомился мужчина, одновременно показав удостоверение. Его лицо было спокойным, почти безразличным, но глаза — внимательные, цепкие, будто сканировали каждую черту её лица, каждый жест.

— Да. А в чём дело? Я что‑то нарушила? — нервы были на пределе, держаться было всё труднее под пристальным взглядом полицейского. Имя, которого она так и не смогла прочитать из‑за волнения, расплывалось перед глазами, как буквы в воде.

— Где вы были вчера вечером? — задал вопрос, не сводя пристального взгляда с Киры.

— Здесь, — спокойно ответила девушка, хотя сердце уже пустилось в галоп, стуча в ушах так громко, что она едва слышала собственный голос. — У меня смена до восьми, но вчера поступили два раненых мужчины, в перестрелке, мне пришлось оперировать. Я уехала ближе к одиннадцати. А какое время вас конкретно интересует?

— А где вы были в два часа ночи? — он что‑то записывал в блокнот, и этот тихий скрип карандаша по бумаге звучал в тишине коридора особенно громко, как скрежет металла по стеклу.

— Дома спала. Я хирург. Чтобы быть в форме на сегодняшних операциях, мне требуется здоровый сон. Может, скажете, в чём дело? — держать себя в руках удавалось с трудом, но она старалась говорить ровно, не давая голосу дрогнуть.

— Ночью… — следователь задумался, но продолжил. — За городом была замечена машина такой же марки. По данным следствия известно, что на ней скрылся очень опасный преступник. — Мужчина говорил медленно, и с каждым словом его взгляд становился всё настойчивее, словно рентгеном пытался просканировать девушку, добраться до самой сути, до того, что она прятала внутри. — В нашем городе машина этой марки только у вас. Я могу её осмотреть? — на этих словах Кира перестала дышать. Воздух застыл в лёгких, тяжёлый, неподвижный, как свинцовая пластина.

— Если только быстро, через десять минут у меня операция, — быстро заговорила она, пытаясь скрыть нервозность и волнение за торопливостью.

Волноваться было из‑за чего. Женя был ранен, и в машине вполне могли остаться следы — капля крови, ворс от одежды, что‑то, что выдаст его присутствие. Пока они шли к машине, Кира молилась, чтобы там ничего не обнаружили. Небо над стоянкой было серым, затянутым плотными облаками, и даже солнце, если оно где‑то там было, не могло пробиться сквозь эту пелену.

— А что с преступником, его поймали? Вы хотя бы улицы патрулируете? Мне часто приходится возвращаться домой поздно, вы меня напугали, — она продолжала заваливать следователя вопросами, чтобы скрыть свой страх за выдуманной мнительностью, за потоком слов, который должен был заглушить стук её сердца. — А он сильно опасен? Чего ждать? Может, изнасиловать или прирезать, или просто обокрасть? Вдруг он где‑то рядом. Я же должна знать, чего ожидать. Ответьте хоть что‑то.

— Может пристрелить без зазрения совести, — раздражённо вздохнул мужчина, и в его голосе прозвучала усталость — не от разговора, а от самой работы, от бесконечных поисков, от попыток удержать порядок в мире, который постоянно ускользал сквозь пальцы.

Пока он осматривал всю машину, Кира быстро пробежала взглядом по пассажирскому сиденью. Она‑то точно знала, где и что искать. И когда увидела, что всё чисто, её накрыла волна облегчения — тёплая, почти пьянящая, как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в душном помещении.

Чисто!

Её это порадовало, и, немного расслабившись, она вновь заговорила:

— А с чего вы взяли, что машина должна быть из нашего города? Я, покупая свою, ездила в Москву.

— Проверка, простая формальность, но мы обязаны проверить все версии, — отчеканил он как по шаблону, и в этих словах прозвучала привычная бюрократическая отстранённость, которая иногда спасала, а иногда ранила сильнее любого ножа.

— Я могу идти? У меня операция, — постучала она пальцем по наручным часам, и этот жест был не просто напоминанием о времени — это была попытка вернуть себе контроль, хоть какую‑то опору в этом зыбком, шатком мире.

— Да, — нехотя согласился следователь.

Кира вернулась в больницу, но оперировать боялась. Руки тряслись, и каждый раз, когда она брала инструмент, ей казалось, что он вот‑вот выскользнет из пальцев. Надо было что‑то делать: либо быстро успокоиться, либо попросить замену. Но тогда её могли заподозрить. Придётся взять себя в руки.

К счастью, ей удалось обуздать эмоции, и операция прошла по плану. Холодный свет ламп, запах антисептика, сосредоточенность — всё это помогло ей на время забыть о страхе, о полицейском, о Жене, о том, что её жизнь вдруг стала похожа на лабиринт, из которого не видно выхода. Как ей хотелось быстрей оказаться дома и дать волю чувствам, бушующим внутри, как шторм в закрытом сосуде.

Когда рабочий день закончился, Кира переоделась в считанные секунды и так же быстро покинула клинику. Сев в машину, медленно двинулась к дому. Не хотела привлекать к себе внимание нарушением правил — сейчас любая мелочь могла стать поводом для нового допроса, для новых вопросов, для новых взглядов, которые будто просвечивали насквозь.

Только зайдя в подъезд, смогла расслабиться. Тишина здесь была особенной — не пустой, а наполненной, как воздух перед грозой. Перешагнув порог квартиры, огляделась. Было темно. Ни в одной комнате не горел свет. Если он ушёл, это было бы прекрасно — и в этой мысли прозвучала не жестокость, а усталость, желание хоть на минуту остаться одной, чтобы перевести дух. Бросив сумку на тумбочку и скинув обувь, пошла в сторону кухни, чтобы включить там свет. В коридоре Кира не включала свет, за исключением редких случаев. Выработала привычку разуваться в темноте и уже потом включать свет в кухне и гостиной — так было спокойнее, будто темнота на несколько секунд становилась её союзницей, укрывала, прятала от всего мира.

Сделав пару шагов, сильные мужские руки силой дёрнули её в сторону и прижали к стене. Холод бетона под лопатками и жар чужого тела слились в одно ощущение — резкое, пугающее, как удар током.

— Всё‑таки сдала меня, сука! — злобно шептал в ухо Евгений. Его дыхание обжигало кожу, а голос был низким, хриплым, полным ярости и боли.

— Ты больной, что ли?! — пыталась вырваться она, но парень ещё сильней припечатывал её к стене, и от этого давления у неё перехватывало дыхание. — Пусти, мне больно!

— Только имей в виду, ты живой не останешься, — всё тем же стальным голосом говорил он, и в этих словах не было угрозы — была констатация факта, холодная и безжалостная, как лезвие, которое уже коснулось кожи.

— У тебя бред или что?! — Кира дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко, как капкан, из которого нет выхода. Женя резко развернул её к себе лицом и снова припечатал к стене. В его глазах читалась не просто злость — в них была паника, отчаяние человека, который загнан в угол и готов на всё, чтобы вырваться.

— Не заговаривай мне зубы. Менты полдня во дворе ошиваются.

— Как? — всё, что смогла сказать. Слова застряли в горле, тяжёлые, неповоротливые, как камни.

— Это ты им меня сдала? — Евгений приставил пистолет к её голове. Глаза искрили злостью и пустотой, почти как во сне, который она только что пережила, но теперь это была реальность — жёсткая, беспощадная, пахнущая металлом и страхом.

— Если бы я это сделала, то вряд ли зашла первой. Если они здесь, то надо включить свет. Иначе они поймут, что что‑то не так, — Кира дёрнулась к выключателю, и на этот раз Женя не стал её удерживать. В комнате вспыхнул свет — резкий, беспощадный, обнажающий каждую деталь, каждую тень. — Они приходили сегодня в клинику. Разглядели марку машины.

— Мне надо уходить по…

Раздался звонок в дверь. Звук был обыденным, почти домашним, но сейчас он прозвучал как выстрел — резко, оглушающе, разрывая тишину на части. Кира вздрогнула. Помедлив пару секунд, стащила с себя джинсы и кинула в Женю. Парень поймал штаны с удивлённым взглядом, будто не мог понять, что происходит, как будто мир вдруг сошёл с привычных рельсов и покатился под откос.

— Брось на кровать, а сам спрячься в шкаф и не выходи, — слова вылетали быстро, как пули из автомата, без раздумий, на одних рефлексах.

Без лишних слов парень испарился. Окинув комнату взглядом на наличие вещей, которые могут выдать присутствие постороннего, заметила только ботинки в коридоре. Быстро сунув их в тумбочку, сняла халат с крючка в ванной и услышала новый звонок.

— Иду, иду, — кричала, подходя к двери. Запахивая на ходу халат и завязывая пояс, она пыталась собрать себя по кусочкам, вернуть ту лёгкость, ту непринуждённость, которая должна была убедить их, что здесь всё в порядке, что она просто уставшая девушка, которая только что пришла с работы.

Открыла дверь и окинула взглядом стоящих перед ней. Их было двое: всё тот же следователь и ещё один в гражданской одежде. Лица были серьёзными, сосредоточенными, как у людей, которые привыкли видеть худшее и не ждут ничего хорошего.

— Вы что‑то ещё забыли спросить? — улыбаясь, прощебетала она, поправляя полы халата. — Я только пришла, переодевалась. Простите, что заставила ждать.

— Мы войдём? — настороженно разглядывая пространство за девушкой, спросил он. Его взгляд скользил по коридору, по дверям, по каждой детали, словно пытался сложить из них картину, которая пока не складывалась.

— Да, да, конечно, — всё так же вежливо говорила девушка. — Проходите на кухню. Может, чаю? Я очень голодная. — Щёлкнув выключателем, прошлась беглым взглядом по комнате — чисто. — Уже несколько часов мечтаю о еде.

Кира стала доставать продукты из холодильника, включила чайник, достала кружки и тарелки. Движения были привычными, автоматическими, как у куклы, которую завели ключом.

— Кушать будете? — мужчина отрицательно покачал головой. — Спрашивайте, я вас слушаю.

— Вы в квартире одна? — начал допрос следователь. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась стальная пружина, готовая в любой момент распрямиться.

— Нет, конечно, что за вопрос. Нас здесь трое, — удивлённо ответила девушка. Её голос звучал искренне, и эта искренность была лучшей защитой — она сама почти поверила в то, что говорила.

— Я имею в виду до нашего прихода.

— А… ой, — Кира громко рассмеялась. Смех получился нервным, звенящим, но в нём была и доля правды — она действительно чувствовала себя так, будто её проверяют на вменяемость. — Я думала, это тест на вменяемость. Конечно, одна. Если вы нашли меня в больнице, наверняка знаете обо мне всё. Кого вы тут ожидали увидеть?

— Например, Евгения Остапенко, — мужчина не сводил глаз с Киры, и этот взгляд был тяжелее любого груза — он давил, проникал под кожу, заставлял чувствовать себя прозрачной, лишённой любых тайн.

— А кто это? — не моргнув глазом спросила она. В её голосе не было ни удивления, ни страха — только лёгкое недоумение человека, который действительно не понимает, о чём речь.

— Всё тот же опасный преступник, — он сверлил её взглядом, и в этом взгляде читалось: «Я знаю, что ты что‑то скрываешь. Скажи правду, и всё закончится».

— Вы серьёзно думаете, что он у меня? — удивление и возмущение было сыграно идеально. Она даже сама почувствовала, как в груди поднимается волна негодования — не только для вида, но и по‑настоящему.

— Ну, раз вы одна, вы же не будете возражать, если мы осмотрим квартиру?

— Да, пожалуйста, — недовольно фыркнула девушка. В этом фырканье прозвучала обида — не на них, а на саму ситуацию, на то, что её дом, её убежище, вдруг стал местом, которое нужно обыскивать, как улику в деле.

Они прошлись по гостиной, заглянули за шторы и диван. Наведались в ванную. Порылись в гардеробном шкафу в коридоре. После чего добрались до спальни. Следователь заглянул под кровать и за шторы. Второй подошёл к шкафу‑купе и схватился за дверцу, где находились полочки.

Кира была на грани нервного срыва. Понимая, что как только он откроет эту дверцу, то потом очередь дойдёт и до второй, и надо что‑то делать. В голове метались мысли, как испуганные птицы в тесной клетке.

— Ну это уже слишком, — вцепившись руками в дверцу, спиной она прижала другую. — Всему есть предел. — Она стала повышать голос, и в нём звучали не только нервы — в нём была настоящая боль, обида, чувство несправедливости. — Я не позволю вам рыться в моём нижнем белье.

Следователь встал рядом со вторым и пристально посмотрел на девушку. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, как у врача, который ищет симптомы болезни.

— Вам есть что скрывать? — он словно бульдог, почуял свою добычу, и теперь не собирался отпускать.

— Вы правда думаете, что я прячу вашего убийцу у себя в шкафу с трусами?! — девушка стала переходить на крик. Голос срывался, дрожал, но в нём было столько искренности, что даже она сама начала верить в свои слова. — Я что, похожа на полную идиотку? У меня и так проблем полно. Чего вы добиваетесь? Решили поиздеваться над беззащитной девушкой? — Из глаз, как по заказу, потекли слёзы. Они были не только игрой — они были настоящими, горькими, обжигающими, как соль на открытой ране.

— Что вы так нервничаете? Мы просто заглянем в шкаф, и если там пусто, сразу уйдём.

— Конечно, там не пусто! Там мои личные вещи, которые я не желаю никому показывать. После вашего допроса и досмотра в больнице я кое‑как провела операцию. У меня тряслись руки от одной мысли, что меня подозревают в чём‑то незаконном, — по щекам Киры продолжали литься слёзы, но они уже не были наигранными, они были от страха — настоящего, глубокого, того, что живёт в костях и не уходит, сколько ни уговаривай себя успокоиться. — Теперь третируете меня дома. Хотите, чтоб я работы лишилась? Я хирург. У меня не должны трястись руки, от этого зависят жизни людей. Машина у меня такая же, как у бандита. Да я копила на неё, во всём себе отказывая. Это была моя мечта. Ещё кредит взяла, который платить теперь пять лет! — Слёзы не останавливались, Киру прорвало уже по‑настоящему. Руки тряслись, голос срывался от истерики, и слова вылетали из неё, как вода из прорвавшей трубы — грязная, горькая, неуправляемая. — Хотите, забирайте её к чёртовой матери, только оставьте меня в покое. Что вам ещё нужно, трусы мои? Тоже можете забрать! — со злостью Кира дёрнула дверцу, шкаф покачнулся, внутри что‑то брякнуло, и звук этот прошёл по нервам, как ножом по стеклу. — Вот, смотрите, пожалуйста, можете забирать.

Уже почти не отдавая себе отчёт, девушка стала доставать нижнее бельё и кидаться им в полицейских. Кружевные трусики и лифчики летели по воздуху, как белые флаги капитуляции — только никто здесь не побеждал и не сдавался, все просто теряли что‑то: она — достоинство, они — уверенность. Те ошарашенно таращились на неё, не в силах понять, что делать дальше, — они привыкли к крикам, к угрозам, к молчанию, но к этому — к девушке, которая швыряет в них бельём и рыдает так, что сердце сжимается, — они готовы не были. Закидав их трусиками и лифчиками, отшвырнула в сторону полку, и та с грохотом ударилась о стену, оставив на обоях белую царапину — как шрам на коже дома. Принялась вытряхивать футболки и всё, что попадалось под руку, и каждая вещь, вылетая из шкафа, уносила с собой ещё один кусок её спокойствия, ещё один слой той брони, которую она строила весь день.

— Всё хватит! Хватит! Успокойтесь! — пытался привести её в чувства следователь. Он встряхнул её за плечи, и от этого прикосновения она наконец остановилась, словно кто‑то выдернул вилку из розетки. Смотрела на мужчину зарёванным лицом — красным, опухшим, мокрым, с mascara, потёкшей по скулам, — и в этом лице не осталось ничего от той собранной хирургини, которая два часа назад выводила скальпелем ровную линию. — Мы, пожалуй, пойдём, закройтесь за нами.

Кира поплелась за ними, босая, в распахнутом халате, с волосами, прилипшими к мокрым щекам. Закрывая дверь, заметила, что на плече у следователя висели одни из её трусиков — маленькие, голубые, с бантиком, — и от этой детали её вдруг прорвало на новый, уже истерический смешок, который она едва сдержала, пока дверь не щёлкнула замком. Облокотившись о дверь спиной, сползла по ней на пол и подтянула к себе колени. Тряпка тёрла спину через тонкий халат, холодная и шершавая, но именно эта шероховатость вернула её к реальности. Тело трясло, всё ещё всхлипывая, истерика проходила, на смену ей приходил смех — сначала тихий, как бульканье воды в трубе, потом всё громче, неудержимее. Вспоминая трусики на плече у следователя — серьёзного мужчины с тяжёлым взглядом, который уходил из её квартиры с кружевным бантиком на погоне, — Кира soon начала смеяться в голос, запрокинув голову, и смех этот звенел в тёмном коридоре, как треск разбитого колокола, в котором всё ещё живёт звук.

Когда к ней подошёл Женя — бесшумно, как тень, отделившаяся от стены, — опустился на корточки и заговорил.

— Ну ты и актриса. Я уже сам начал верить, что меня тут нет, — улыбнулся он, и улыбка эта была странной — не насмешкой, не облегчением, а чем‑то похожим на восхищение, смешанное с недоумением. — Менты уехали. Внизу было ещё четверо, они поржали над тобой. Один что‑то выкинул в урну, расселись по машинам и уехали.

— Ржали они, скорее всего, над ним. Он ушёл с трусами на плече, — сквозь смех говорила она, и смех перебивался всхлипами, как волна, которая накатывает и отступает, накатывает и отступает, не в силах решить, что она такое — радость или горе.

— Я знатно перенервничал. Когда ты долбанула дверью, я чуть не начал стрелять, — голос его был тихим, и в нём звучало что‑то, чего Кира не ожидала услышать от человека с пистолетом: признание собственной слабости.

— В тот момент я готова была умереть. А тебе нервы надо лечить. Дергаешься постоянно, — отрешённо сказала Кира. Смех стих, и на его место пришла пустота — не страшная, не горькая, а просто пустая, как комната, из которой вынесли всю мебель.

Евгений заглянул ей в глаза, наткнувшись на стену безысходности — ту самую, которую она возводила весь день, кирпичик за кирпичиком, и которая теперь стояла перед ним, гладкая и неприступная. Он приобнял её за плечи, и от этого прикосновения — тёплого, тяжёлого, как одеяло, наброшенное на продрогшего человека, — что‑то внутри неё дрогнуло и начало оттаивать.

— Ты большая молодец. Сомневаюсь, что кто‑то мог так стойко вынести всё это. Тебе надо отдохнуть, — после этих слов он подхватил её на руки, и она не сопротивлялась — тело было таким лёгким, будто весь день из него выливали что‑то тяжёлое и теперь осталась только оболочка, тонкая, хрупкая, как бумажный фонарик.

Уложил на кровать и присел рядом. Нежно гладил по волосам, и от этого прикосновения девушка чувствовала тепло и защиту — не от полиции, не от страха, а от чего‑то большего, чего она не могла назвать, но что заполняло её, как свет заполняет комнату, когда задёргивают шторы. Кира повернулась на спину и посмотрела в лицо Евгения. В тусклом свете, пробивавшем из кухни, его черты казались мягче, шрам на скуле — не таким глубоким, а серые глаза — не такими пустыми, как прежде. Будто и он, сбросив броню, стал чуть ближе к человеческому.

— Когда это закончится? Они ведь не оставят меня в покое? — это был риторический вопрос, и она не ждала ответа, прекрасно зная его сама. Голос её был тихим, и в нём звучала не надежда, а усталость — та самая, которая накапливается не от бессонных ночей, а от постоянного ожидания удара, который может прийти отовсюду.

— Конечно, оставят, — он наклонился ближе и добавил уже шёпотом, и его дыхание касалось её щеки, тёплое и живое. — Я уйду, ты продолжишь жить обычной жизнью, и они от тебя отстанут. У них на тебя ничего нет, кроме марки машины.

Женя наклонился ещё ближе и накрыл её губы своими. Нежный поцелуй будоражил в девушке странные чувства — не страсть, не желание, а что‑то более глубокое, как первый дождь после засухи, когда земля ещё не верит, что это надолго. По телу разливалось тепло — медленно, как вино по бокалу, который наклоняют всё ниже. Тело подалось навстречу сильному мужчине, словно подчиняясь не разуму, а чему‑то древнему, что живёт в крови и не спрашивает разрешения. Внизу живота начало потягивать приятной истомой, как от тёплой ладони, положенной на ноющую мышцу. В ответ на реакцию девушки Женя зарылся одной рукой ей в волосы,secondположил на бедро и стал нежно поглаживать — кончиками пальцев, едва касаясь, будто рисовал на коже невидимый узор. Поцелуй стал настойчивее и требовательнее. Язык проникал глубже, исследуя её рот, и в этом исследовании была неторопливость человека, который знает, что торопиться некуда, что ночь длинная и принадлежит только им. Руки проходились по телу, и каждое прикосновение оставляло после себя тёплый след, как линия, проведённая по нагретому стеклу. Голова шла кругом от ласк, и мир за пределами кровати терял очертания, размывался, как акварельный рисунок, на который пролили воду. Разум затуманивался. Кира теряла контроль над собой — не рывком, а медленно, как теряют равновесие, когда качаешься на краю бассейна и всё глубже подаешься вперёд.

Развязав шёлковый халатик, он соскользнул на постель, оголяя бедра. Ткань легла на простыню, как сброшенная кожа, — ненужная, лишняя, мешающая. Рука мужчины скользнула под водолазку и накрыла одну грудь, слегка сдавив её, и от этого прикосновения Кира выгнулась чуть вверх, как струна, которую тронули пальцем. Девушка издала тихий стон — не громкий, почти неслышный, но в тишине квартиры он прозвучал, как первая нота мелодии, которую ещё никто не слышал, но которая уже началась. Посчитав это призывом к действию, Евгений навис над девушкой, покрывая её шею поцелуями — влажными, горячими, — и каждый из них оставлял на коже тёплое пятно, которое медленно остывало и тут же сменялось новым. Слегка прикусывая и обводя место укуса влажным языком, он прокладывал тропинку от подбородка к ключице, от ключицы к уху, и Кира запрокидывала голову, открывая ему дорогу, как открывают калитку в сад, куда давно хотят войти.

Кира запустила пальцы в его волосы — жёсткие, тёплые, — и притягивала его к себе ближе, чувствуя, как его дыхание становится тяжелее, как сердце под рёбрами бьётся всё быстрее, вторя её собственному. Быстрым движением мужчина стянул водолазку с девушки вместе с халатом, отбросив в сторону, и одежда легла на пол тихой, ненужной грудой. Снял с себя футболку и прижался разгорячённым телом к девушке, и от этого прикосновения — кожа к коже, жар к жару — по её телу пробежала волна мурашек, как от первого шага в холодную воду, который оборачивается теплом. Стоны слетали с губ всё чаще, и каждый новый был чуть громче предыдущего, как прибой, который с каждой волной подбирается всё ближе к берегу. Женя стал покрывать грудь Киры влажными поцелуями, и каждый из них был как капля дождя на раскалённой мостовой — испарялась, оставляя за собой лишь ощущение, которое не успевало угаснуть. Одной рукой расстегнул застёжку на бюстгальтере и избавился от него, и Кира на мгновение почувствовала себя обнажённой — не телом, а чем‑то большим, душой, которую впервые увидели без прикрытия. Не прерывая поцелуев, снял с себя джинсы.