Ривенхольд #2. Чужой стандарт

Машина тронулась. Я достал блокнот, положил его на левую ладонь, у бандажа, и переписал надпись с номером.

— Сержант. Оцепление снять.

Курьер комиссии вошёл в оперативный зал в начале четвёртого. У стола он щёлкнул каблуками и раскрыл книгу на закладке.

— Реестр выдачи копий, Ваше Высочество. Акты о безопасности города, командующему при осадном положении. Распишитесь в получении.

Графы шли по линейке: номер, что выдано, кому, подпись. Я прижал страницу локтем левой. Перо обмакнул до половины и расписался.

Курьер подул на строку, закрыл книгу и положил передо мной лист, сложенный вдвое. Потом козырнул и вышел.

Копия на бланке комиссии, текст от руки, фиолетовыми чернилами.

«На основании собственных показаний оператора, данных сего числа, А. Вандерхольт отстранить от работ на узле под лавкой в Тупике Медных Игл до окончания следствия. Дверь подвала опечатать сегодня к шести часам. Рабочие записи оператора изъять к делу». Ниже мандат комиссии, номер пункта и подпись: И. Лангфорд. Рядом, мельче, подпись секретаря, заверившего копию.

Я дочитал до подписи. Вернулся на первую строку и прочёл ещё раз, от «На основании». Собственных показаний. Утром, в десять, её спросили, и она ответила. В десять я держал канат на Стим-авеню. Посыльному я сказал, что буду на допросе, а утром оставил ей на верстаке: «Без сопровождения». Она при мне сказала посыльному «нет», и он записал это по слогам. Оцепление подвернулось потом, и я за него взялся.

Перо я так и не положил. Держал его над листом, пока чернила на кончике не засохли коркой.

В дверь стукнули один раз. Рэй вошёл с фуражкой в руке и остановился у стола. На распоряжение он смотрел сверху, вверх ногами, и прочёл его быстрее меня.

— Ваше Высочество. Разрешите в Тупик. К шести там будет команда комиссии.

Я молчал.

— Люди у меня под рукой, пятеро. — Он переступил. — Прикажете — стоять у двери.

Я положил лист на стол и встал. Шинель висела на крюке у двери, я снял её правой и перекинул через руку. Сукно было ещё сырое после Стим-авеню, пахло угольной гарью.

От Управления до канцелярии на Центральной площади двадцать минут шагом. До шести оставалось два с половиной часа.

Я стоял у крюка, с шинелью на руке.

Подпись под распоряжением стояла Лангфорд, по мандату. Основание было Аделин: её показания, её голосом, в протокол. Против этого у меня было одно слово, которое я пишу после фамилии, когда нужно, чтобы бумагу дальше не читали.

Шинель я повесил обратно на крюк. Петля на вороте села на него не сразу, я поправил.

— Никуда, — сказал я. — Пост там комиссии. Иди.

Рэй посмотрел на крюк, на шинель, потом на меня. Надел фуражку.

— Есть.

Дверь за ним закрылась.

Я пошёл к карте. Флажок на Стим-авеню адъютант корпуса днём сменил: на новом было приписано «поставлен, норма», и воткнул его адъютант криво, наискось, флажок лёг на соседний квартал. Я вынул булавку. В картоне рядом с утренней дыркой осталась вторая. Флажок я воткнул в утреннюю, прямо, и дожал ногтем, как Хоффман.

До шести я разбирал сводки патрулей. Часы в зале отбили шесть. Я дописал строку и поставил точку.

Рэй вернулся в седьмом часу. С ним был тот же курьер, с той же книгой.

— Второй акт, Ваше Высочество, — сказал курьер и раскрыл реестр.

Моя строка стояла на странице, и под ней была пустая. Я прижал книгу локтем и расписался. Перо на середине фамилии разошлось, и дальше строка пошла двойной. Переписывать я не стал.

Курьер ушёл. Рэй положил лист на стол, передо мной, и отступил на шаг.

Копия акта. Тот же бланк, та же подпись секретаря. «Дверь подвала лавки в Тупике Медных Игл опечатана до окончания следствия. Изъято: рабочие записи оператора, две тетради».

Тетради стояли у неё на полке у лестницы в подвал, корешками наружу. У второй загибались углы.

Я положил акт на распоряжение и подровнял их по краю.

Глава 7. Печать на двери

Команда комиссии ушла в седьмом часу. После неё в мастерской пахло горячим свинцом: пломбу техник плавил на спиртовке у лестницы, поставив её на мой табурет, и на сиденье остался серый потёк размером с монету.

Дверь в подвал стояла закрытая. Через обе скобы, на двери и на косяке, шла проволока, три витка, и на скрутке висела свинцовая пломба с оттиском. Поперёк щели, с доски на косяк, наклеили бумажную ленту. Штамп комиссии на ней лёг фиолетовым кругом, подпись секретаря шла поверх круга.

На полке у двери лежала копия акта, сложенная вдвое. Утром там стояли тетради, корешками наружу. В пыли от них остались два чистых прямоугольника, один чуть шире другого. Я развернула акт левой, придавив полку гипсом. Строка об изъятии шла последней, и тетрадей в ней стояло две, по числу пустых мест. Сложила обратно, по той же складке, и положила на чистое место, туда, где стояла вторая.

Тринадцать дней замеров, утро и вечер. Теперь их будет читать человек, который не знает, что четвёрка в моих цифрах лежит на боку, и примет её за что-нибудь похуже.

Я тронула ладонью внутренний карман куртки. Свёрток с сургучом был на месте.

Ладонь я приложила к двери ниже ленты, пальцы врозь. Доска была тёплая. Через неё шёл такт: толчок, толчок, провал, толчок. Провал стоял на третьем, как с той ночи, когда Сейл закрыл обвод. Я держала руку и ждала, что он съедет обратно на четвёртый. Он не съехал.

За спиной скрипнуло по полу.

Бернард снялся с брезента. Он выбросил клешню вперёд, упёр её в доски и подтянул корпус, гусеница прошла полоборота всухую, с визгом. Брезент на культе потащился за ним, скрутка звякнула об пол.

— Лежать, — сказала я.

Он подтянулся ещё раз и встал к двери вплотную, боком ко мне. Клешня легла на доски у самого косяка. От неё до ленты осталось полпальца.

— Бернард. Назад.

Окуляры тлели в дверь. Внутри у него щёлкнуло, дважды, как на приёме команды. Шея повернулась свои десять градусов, и окуляры ушли мимо меня, в угол, где стена сходилась с полом. Гусеница провернулась на месте и вдавилась в доску. Доска треснула вдоль.

Я взялась левой за край брезента у него под корпусом и потянула на себя. Брезент поехал ко мне. Бернард остался стоять.

В дверь стукнули, потом ещё раз.

— Сейчас.

Я подняла её за ручку, сняла с порога и отвела плечом. Снаружи стоял часовой с поста у колонки, в шинели корпуса, с фонарём.

— Проверка печати.

Он вошёл, не дожидаясь, и прошёл через мастерскую к лестнице. У двери он присел, посветил на пломбу и повернул её пальцем, оттиском к себе. Потом провёл фонарём вдоль ленты, от края до края, и задержал свет на клешне.

— Печать проверяется дважды в сутки, утром и вечером, — сказал он, выпрямляясь. — Повреждение печати — уголовное дело. К двери подвала никому не подходить.

Свет лёг на Бернарда, и окуляры в нём потускнели.

— Голема от двери убрать.

— Он у вас в описи, — сказала я. — С номером, на учёте. Вот и командуйте. А меня секретарь записал проживающей, и проживающей к этой двери подходить не велено. Вы только что сами сказали.

Часовой посмотрел на меня, потом на клешню. К Бернарду он не шагнул. Достал из-за обшлага книжку, записал в неё что-то, прижав к колену, и убрал обратно.

— Утром приду.

За ним я дотолкала входную плечом и задвинула засов.

Часовому это я зря: ему велели, он и ходит.

Брезент я отрезала от угла той подстилки, на которой он лежал, кусок в две ладони. Встала на колени у Бернарда, так, чтобы локоть не доставал до ленты, и завернула клешню, от шарнира к губкам. Проволоку вела левой, конец держала зубами.

— Терпи, — сказала я ему. — Порвёшь бумагу, отвечать будем оба.

Он не шевельнулся. Под брезентом клешня была тёплая, теплее, чем корпус.

Скрутку я затянула плоскогубцами и загнула хвост внутрь, чтобы не торчал к ленте. Потом принесла от верстака обрезок доски. Ломик завела под край гусеницы, налегла на него коленом и затолкала доску левой. Гусеница села на обрезок, и треснувшая половица под ней больше не проминалась.

Я поднялась, держась за полку. Пустая полка качнулась на гвоздях. Лампу я взяла с верстака и пошла за прилавок, к раскладушке. Оранжевые точки окуляров остались у двери и смотрели в угол.

Утром часовой пришёл в восьмом часу, посветил на пломбу, хотя в окне уже серело, и ушёл. Бернард за ночь не сдвинулся. Доска под гусеницей стояла там, где я её подсунула.

В девятом часу в дверь забарабанили кулаком. Дверь проехала полхода и села, и в щель просунулась рука, красная до локтя, в мыльной пене.

— Открывайте, я держу!

Держала она зря: дверь от этого села крепче. Я сняла её с порога, и в мастерскую вошла женщина в платке, завязанном на затылке, в мужской куртке поверх фартука. Пахло от неё хозяйственным мылом и угольной пылью.

— Марта я. Из дома через двор, где бельё. — Она вытерла руку о фартук. — У меня котёл с ума сошёл.

— Как сошёл?

— То кипит, то стынет. Кипит — клапан поёт на весь двор. Стынет — вода из крана холодная, хоть ноги мой. И так со вчерашнего. — Она полезла за пазуху и развернула бумажку. — А вот это пришло вчера. Сорок два эфирных. За неделю. Я одна живу, у меня кот, и кот эфира не ест.

— Краны я трогать не стану, — сказала я. — Меня отстранили от узла. Поверну у вас вентиль — завтра в акте напишут, что я лезла в сеть через соседей.

— Знаю, весь Тупик знает. — Марта кивнула на опечатанную дверь, на Бернарда. — Вы потрогайте, что там. Трубу, котёл.

Кофр стоял под верстаком. Я вытащила из него контактный термометр в латунной оправе, моток мягкой проволоки, кусок мела и сунула всё в карман фартука.

Часовой у колонки проводил нас глазами до поворота во двор. По цоколям во дворе шла старая Скверна, чёрная, высохшая, до колена, и Марта обходила её, прижимаясь к бельевым столбам.

Подвал у неё был низкий, я задевала головой верёвки. На верёвках висели простыни, мокрые, тяжёлые, и с них капало на кирпич. Котёл стоял у дальней стены: чугунный, на ножках, клапан наверху в медном колпаке. Колпак подрагивал.

Сначала ладонью, на подающую трубу. Горячая, рука сама ушла. Потом на обратку. Тёплая, едва.

Термометр я приложила к подающей, под самым котлом, и примотала проволокой: конец в зубы, два витка левой, скрутка. Ртуть поползла вверх. Карманные часы с треснутым стеклом я открыла и положила на выступ стены.

Клапан запел. Сначала тонко, потом ниже, на одной ноте, и простыни у котла шевельнулись от пара.

— Вот, — сказала Марта. — Слышите?

Мелом я написала на побелке, крупно, левой: «9.12 кип.». Ртуть дошла до верхней риски и там стояла. Клапан пел. Через шесть минут он охрип и смолк, и ртуть пошла вниз, быстро, как по лестнице. Под ладонью подающая остывала. Я написала: «9.18 стынет».

Марта стояла за спиной и дышала в затылок.

— Так вы кран-то поверните. Вот этот, с краю. Прикройте ему подачу, пусть не дурит.

— Не могу.

— Я никому не скажу.

— Часовой видел, куда я пошла. — Я не обернулась. — Возьмусь за ваш кран — протокол напишут на вас. Дом ваш, котёл ваш, сеть — комиссии. Мне ничего, я и так отстранена. А вам штраф.

Она помолчала. Капало с простыни на кирпич.

— Штраф, — сказала Марта. — Ну конечно. Тогда чего вы тут пишете? Я и сама вам скажу, когда кипит. Ухом.

Она сдёрнула с верёвки простыню, скомкала её в таз и понесла к лестнице. Потом вернулась с пустым тазом и встала у стены.

Кран был с краю, барашек стёрт до латуни. Полоборота, и котёл бы у неё успокоился, а протокол писать некому, кроме котла. Хотелось. Я вытерла мел с пальцев о фартук и кран обошла.

Второй раз клапан запел в девять тридцать одну и пел семь минут. Остывал он дольше первого. Я писала мелом столбиком, минута под минутой.

Третий раз, наверное, закипит около пятидесятой минуты и опять минут на семь, если пойдёт тем же шагом.

Я держала ладонь на подающей и ждала. На сорок восьмой минуте труба стала греться. На пятидесятой клапан запел.

На пятьдесят второй он смолк на середине ноты.

Ртуть упала разом, как отрезанная. Подающая под ладонью остыла, пока я перехватывала её пониже. Столько воды в чугуне так быстро не остывает. В котле что-то стукнуло, раз, и затихло.

Через двор, из-за мокрых простыней, закричал мужской голос:

— Марта! Марта, у меня закипело! У тебя тоже?

Марта посмотрела на котёл. Потом на меня.

— Это через двор, — сказала она. — У него тоже котёл.

Я подошла к стене. За двором, за простынями, стоял его дом с жестяной трубой. Мелом я провела по побелке стрелку, от своих столбиков вбок, через кирпич к нему, и рядом с острием написала: «9.52».

Термометр я отмотала, проволоку скатала на палец. Латунь была холодная.

Во дворе у бельевого столба меня ждала женщина с ведром, у соседней двери стоял старик в валенках. Оба заговорили разом. Я пошла через двор к лавке, и они пошли за мной, не прерываясь.

Ночью я проснулась от ног. Пальцы свело, пятки лежали в холоде, как в мокром песке. Одеяло было одно, и я спала в куртке, поджав колени, а к ночи колени разогнулись сами.

В мастерской было темно. Над прилавком серело окно, у двери подвала тлели две оранжевые точки.

Я подтянула ноги и потянулась левой вверх, к батарее над изголовьем. Чугун был ледяной. Рёбра под пальцами холодные по всей длине, от крана до заглушки. Вечером она грела так, что я повесила на неё носки.

Носки висели там же. Я сняла их и натянула под одеялом.

Потом рука сама ушла с чугуна на стену, рядом, на голый кирпич.

Кирпич был горячий. Горячее, чем днём, когда я приходила от Марты и грела об него руку. Я держала руку, пока терпела, и убрала.

Мел лежал в кармане фартука, фартук висел на спинке раскладушки. Я нашарила его, села, спустила ноги на пол. Доски были холодные. Мел я зажала в левой, между большим и указательным, и ладонь осталась открытой.

Я повела левой по стене, от батареи вниз. Горячее шло полосой, в две ладони шириной. Выше и ниже полосы кирпич был просто тёплый. Я провела мелом по краю, верхнему и нижнему, и шагнула дальше.

Полоса спускалась к полу у прилавка и шла вдоль стены вглубь мастерской, на высоте колена. Я шла за ней на корточках, одной левой: ладонью по кирпичу, потом мелом по краю. Мел крошился и скрипел. У верстака пришлось лезть под столешницу, спиной я задела струбцину, и она стукнула о доски.

За верстаком полоса поднялась на ладонь и пошла к задней стене. К двери подвала.

Я остановилась в шаге от Бернарда. Ближе было нельзя. Его корпус стоял у косяка, обмотанная клешня белела у ленты. От окуляров шёл слабый рыжий свет, и в нём было видно пломбу.

Кирпич у косяка был горячий, как бок печки. Полоса поворачивала здесь и уходила по наружной стене, к углу, за которым начинался Тупик.

Мел оставил на кирпиче неровную двойную черту, от раскладушки досюда.

Ладонь я прижала к полосе у косяка и не отнимала.

Горячее под ладонью поползло. Медленно, как вода по промокашке, оно ушло из-под пальцев вбок, к углу, на пядь. Там, где только что жгло, кирпич остыл до тёплого. Я сдвинула руку следом, и под ней опять стало горячо. Мои меловые черты остались на прежнем месте, на пядь позади.

У Бернарда внутри щёлкнуло два раза подряд.

Окуляры смотрели в тот же угол, что с вечера.

Можно было утром сказать часовому. Он запишет в книжку: проживающая ночью трогала стену.

Мел я положила в карман фартука. Обратно шла по черте, рукой по стене, от горячего к горячему. У раскладушки сняла руку, села. Одеяло натянула на ноги, до самых пальцев, и поджала колени.

Левую я положила на кирпич рядом с подушкой. Ноги мёрзли. Над головой стыл чугун.

Стена под ладонью была горячая, и горячее уходило из-под пальцев к Тупику.

Глава 8. Раскоп

Плиту брали лебёдкой. Двое сапёров завели под неё цепь, третий крутил ручку, и барабан на треноге выбирал звено за звеном, с щелчком собачки на каждом. Плита оторвалась от завала, повисла и пошла боком, к куче таких же у каната. Из-под неё дохнуло холодом и мокрой известью.

Фасад Магистрата стоял до второго этажа, выше было небо. Середина здания ушла в землю воронкой, по её краю из бетона торчала арматура, загнутая вниз. Шахту корпус вёл сбоку, там, где под площадью шёл коллектор.

Хоффман стоял у ямы в брезентовом плаще поверх шинели. В шахту вгоняли крепь, сапёр внизу бил по каждой стойке кувалдой, и после каждой Хоффман ставил в тетради палочку.

Сейл стоял у каната по другую сторону ямы, с папкой под мышкой. Когда плита проходила над его головой, он не отступил.

Я пролез под канатом. Под сапогами хрустела штукатурка с гербовой лепниной.

Хоффман закрыл тетрадь на пальце.

— Смотреть лучше отсюда, Ваше Высочество. Отсюда видно всё, что я знаю.

— Я спущусь.

— Внизу вода по колено. Крепь старая, не моя. Свод держится на том, что на него упало. — Он посмотрел на бандаж у меня под шинелью. — Сядете на скобах, я остановлю раскоп, чтобы вас поднимать. Сутки долой.

— Я был в насосной. В ту ночь. Дверь покажу.

— У меня план здания.

— План был у здания.

Сапёр внизу вогнал стойку и крикнул номер. Палочку Хоффман поставил не глядя. Про сутки он сказал правду, это я знал и без его тетради.

— Верёвка на сапёра. Скажу «наверх» — идёте наверх, без слова. Под землёй командую я.

— Согласен.

— Ефрейтор, обвязать.

Ефрейтор был низкий, широкий, с лицом, серым от извести. Верёвку он снял с плеча кольцами. Я поднял правую руку. Он обнёс меня петлёй под мышками и затянул узел на спине. Верёвка легла на левое плечо, на шов, и шов ответил горячим.

— Ниже.

Он спустил петлю на рёбра. Второй конец намотал себе на пояс и полез первым. Лампа висела у него на крюке, в проволочной сетке.

За канатом Сейл открыл папку и вписал в неё одну строку.

Скобы в старой кладке были ржавые и скользкие. Правой я брался за скобу, ногой нащупывал нижнюю, переносил вес и отпускал руку. Левую прижимал к боку локтем. На середине шахты известь взяла за горло, я закашлялся, и кашель ушёл под рёбра. Висел на правой, пока не отпустило. Ефрейтор снизу ждал и верёвку не дёргал.

Вода в коллекторе стояла чёрная, по колено. Холод прошёл через голенища сразу. Течения не было. Мы шли за сапёрами по дну, пробуя каждый шаг: под водой лежали обломки.

Завал перегородил коллектор до свода. Бетон, арматура, доски, чей-то стул с гнутой спинкой. Сапёры встали в ряд и били ломами в одно место у воды, по очереди.

Справа из бетона торчал угол стального листа. Я стёр с него известь рукавом. Под известью шли буквы, трафаретом: «...ительный узел 4».

Дверь сорвало с петель и вмяло в завал вместе с косяком.

— Здесь, — сказал я. — Проём за ней.

Старший сапёр посмотрел на ефрейтора. Ефрейтор кивнул.

Ломы перешли к двери. Бетон крошился и падал в воду. Из щели потянуло сыростью и старым паром, кислым, застоявшимся. Пар в насосной сел две с половиной недели назад, запах остался.

Старший упёрся ломом в плиту, второй подсунул свой под низ, и плита съехала в воду.

Ефрейтор снял лампу с крюка и просунул в пролом руку со светом.

Луч прошёл по воде, по трубам в обхват, по мёртвым манометрам. Одно уцелевшее стекло блеснуло. Потом луч дошёл до середины и остановился на чугунном колесе в слое серой пыли.

Я шагнул через пролом.

Пол насосной лежал ниже коллектора, и вода по эту сторону поднялась мне выше колена. Я нашёл дно и постоял, пока за спиной не натянулась верёвка. Ефрейтор пролез следом, с лампой.

Сапёры вошли за ним, и насосная собралась из пятен света. Круглая. Пульт кренился к воде. Над дальней половиной свод треснул, плита перекрытия там села на ладонь и лежала на трубах. Из трещины сыпалась струйка извести и шуршала о воду.

Колесо стопорного вентиля стояло у стены, на чугунном фундаменте, на ступень выше пола. Вода туда не доходила. На ступени, под колесом, лежало серое, в пыли.

Пахло известью, а под ней шло сладкое и тяжёлое. Ефрейтор натянул на нос ворот шинели.

Гвардейца у входа и ошпаренного у трубы нашли первыми, в воде, и вынесли в коллектор на брезенте.

Хоффман спустился к одиннадцати, с фельдшером и носилками. Сначала посмотрел на трещину в своде, потом на ступень.

Фоглер лежал на боку, поджав колени. Сюртук на нём посерел, волосы тоже. Правая рука вытянута по ступени к колесу, пальцы разжаты. Обод висел выше и дальше, чем они.

Хоффман достал рулетку в латунной коробке. Зацепил крючок за обод, повёл ленту вниз и приложил к ногтю среднего пальца.

— Два фута, — сказал он и записал в тетрадь, положив её на колено. — У стопорного вентиля. Рука к вентилю. До обода два фута.

Фельдшер развернул носилки.

Я пошёл назад, к пролому. Из бетона там торчала дверная петля. У петли я встал, как стоял той ночью: плечом к стене, лицом внутрь. Гвардеец тогда был в шаге от меня, у входа, и из пара я видел только его.

Потом я пошёл к колесу.

Раз. Вода у порога, дно ровное. Два. Три. Обломок решётки под водой, я переступил. Четыре. Пять. Пульт справа, край стойки у локтя. Шесть. Семь. Дно пошло вверх. Восемь. Девять — колено упёрлось в чугун ступени.

Я стоял над его рукой. Обод был у меня на уровне груди.

— Свод, Ваше Высочество, — сказал Хоффман. — Фельдшер, накрывайте. Перед подъёмом закрыть все стопоры, мне не нужна через неделю вода из магистрали на голову. Ты. Колесо.

Сапёр поставил лампу на пульт, поднялся на ступень, обойдя руку, и взялся за обод двумя руками. Упёрся ногой в фундамент. Я ждал, что колесо упрётся.

Колесо пошло сразу. Скрипнуло сухо, прошло четверть оборота и встало в упор. Сапёр даже не перехватил рук.

— Закрыт.

На сером чугуне от его ладоней остались две тёмные полосы.

Над дальней половиной хрустнуло, глухо, как ломают сырую доску. Плита на трубах просела ещё, струйка извести стала сплошной и пошла вниз облаком. Стойка крепи в проломе выгнулась. С неё сорвалась балка и ушла в воду у двери.

Сапёр у пролома закричал. Балка легла ему поперёк голени, под водой, и прижала ко дну. Он бил руками по воде и не мог подняться.

Лом стоял у трубы. Я взял его правой, сунул остриё под балку, туда, где она лежала на обломке плиты, и налёг. Балка не пошла. Я лёг на лом грудью.

Левая вышла из бандажа сама и легла на лом рядом с правой.

Балка поднялась на ладонь. Ефрейтор схватил сапёра под мышки и потащил на себя, спиной вперёд, и верёвка между нами дёрнула меня за рёбра.

В плече лопнуло, коротко, как нитка на пуговице. По рукаву под шинелью потекло тёплое, к локтю.

— Бросайте!

Балка упала в воду и окатила мне лицо.

Сапёр сидел в коллекторе на обломке и держал ногу обеими руками. Фельдшер ощупал голень через голенище: кость цела. Потом вдвоём с Хоффманом они подняли Фоглера на носилки. Он не разогнулся. Брезент лёг поверх, и с краю под ним остался угол вытянутой руки. Фельдшер прижал угол ладонью. Угол остался.

Носилки ушли к пролому.

Я стоял у колеса. Левую заправил обратно в бандаж, она легла туда не с первого раза. Рукав был мокрый изнутри.

Правую ладонь я положил на обод. Чугун был холодный и шершавый от извести, гладкими остались только полосы от рук сапёра.

Хоффман окликнул меня из пролома, против света:

— Камера, где стоял узел, выше, по технической лестнице. Мои туда пробились сверху. Идёте?

Фельдшер перетянул мне плечо на нижней площадке лестницы. Рубаху резать не стал, пустил бинт поверх, туго, и пальцы в бандаже занемели. Сказал, что мне наверх, к хирургу. Я застегнул шинель на здоровую сторону.

Дальше ступени обломились, и корпус повесил вниз верёвочную лестницу. Сверху, из колодца, падал серый свет. Я лез правой рукой и коленями.

Двери лаборатории, бывшей бойлерной, стояли распахнутые, как я их оставил той ночью. Под ногами хрустели осколки дуговых ламп. Свет давали фонари корпуса на крюках.

Стальной стол лежал на боку. Сердце стекло с него на бетон и застыло: корпус осел сам в себя, медь ушла языками к ножкам. Пахло окалиной.

Край столешницы, у которого тогда лежали её капли, был теперь внизу, в пыли.

Хоффман простучал корпус ломиком, от края к середине. Звук выходил глухой, без звона.

— Лом. Медь сдать по весу, прочее в отвал.

Монтажник записал это мелом на крышке ящика. Ящики корпус спустил с утра: светлые доски, внутри стружка, на каждом пустая белая пломба, ещё не обжатая.

Я снял фонарь с крюка и опустил к центральному пазу.

Кольцо сидело там. Медь наползла на него с одного бока и закрыла край. Золото потемнело под окалиной и почти сравнялось цветом с медью.

Той ночью оно было вишнёвое, и за пядь от него жгло ладонь. Теперь от него тянуло холодом. Я тронул его пальцем.

Сейл сошёл на пол и встал у стола. Посмотрел на корпус, потом на паз. Долго, наклонив голову.