Ривенхольд #2. Чужой стандарт

Алиса Морина

Ривенхольд #2. Чужой стандарт

Глава 1. Три пальца

Термометр я прижимала к верхнему узлу левой рукой, стоя на табурете. Табурет пережил погром, но одна ножка у него была короче, и я качалась вместе с ним, пока ртуть не встала.

Встала на сорока одном.

Как вчера. Я слезла, положила тетрадь на уцелевший край верстака, придавила её локтем правой и записала левой: «41. Провал на 4-м такте». Четвёрка завалилась на бок, единица вышла похожей на запятую.

Под подошвами шёл такт дома: три толчка подряд, на четвёртом провал. Перемычка держала и сегодня. Первая тетрадь стояла на полке у лестницы в подвал, исписанная до корки. У второй уже загибались углы. Я положила её рядом, а сверху карманные часы с трещиной через циферблат. Стрелки показывали семь.

В дверь постучали.

Дверь я сколачивала сама, одной левой, и она садилась на середине хода. Я упёрлась в неё плечом и дотолкала до конца. В щель сначала пролез латунный бок, потом мальчишка из шестого дома.

— Мамка велела. — Он сунул мне фильтр прямо в живот. — Сказала, вы можете. Раньше тут могли.

Отстойник был тяжёлый, зелёный от окиси. Я взяла его левой и повернула к окну. Сетку внутри забило рыжей кашей до самой горловины. Резьба на горловине была сорвана: витки слизаны на треть окружности, латунь налипла на гребни и замялась в одну сторону.

Крышку на такое уже не посадишь: первый удар в трубе её выплюнет вместе с сеткой.

— Кто его до меня смотрел?

— Дядька с Литейной. Он ключом крутил. Во. — Мальчишка показал обеими руками, как крутил дядька, и чуть не смахнул с верстака банку с винтами.

— Двор третий день за водой к колонке ходит, — сказал он. — А там очередь до угла. Вы к обеду сделаете?

— Сделаю.

Раньше я прогоняла такую резьбу, пока грелся чайник.

Тисочная лапа лежала под верстаком, двумя половинами. Зажимать мне теперь было нечем, кроме струбцины из кармана фартука. Я накинула её на край столешницы, проложила губки обрезками кожи, чтобы не смять латунь, и зажала отстойник горловиной вверх. Барашек довернула левой до скрипа.

Метчик на полдюйма, вороток. Правую кисть я подвела к горловине снизу, от пояса. Выше она не поднималась.

Большой держит метчик за хвостовик. Указательный ведёт. Средний подпирает сбоку. Мизинец висит, безымянный слушается, но тянется за ним и в хват не идёт. Замок на струбцине.

Под гипсом было мокро от пота, и чесалось как раз там, где спица уходила в кожу.

Я повернула вороток левой. Метчик взял первый виток. Второй.

На втором обороте налипшая латунь схватила его за гребни и потянула вбок. Я велела указательному держать. Указательный держал, только через полсекунды. За эти полсекунды ручка воротка ушла на палец ниже края столешницы, и резьба легла косо.

Я выругалась сквозь зубы, тихо, для детских ушей.

— Давайте я подержу. — Мальчишка уже тянул руки к метчику.

— Руки убрал. Корпус подержишь, когда скажу.

Метчик я вывернула назад, по четверти оборота. Косой заход надо было уводить на целую часть резьбы, и целая смотрела в стену. Я ослабила барашек.

— Бери. Двумя руками, через тряпку, он скользкий. Поворачивай на меня. На четверть. Стоп.

Он сопел. Я затянула струбцину снова. Круглое в плоских губках всё равно подавалось под нажимом, кожа поскрипывала.

— Теперь не отпускай. Пока не скажу.

— А долго?

— Сколько надо.

Он переступил с ноги на ногу и посмотрел на дверь. По тупику к Стим-авеню пробежали трое, один на бегу крикнул про вокзал.

Я завела метчик второй раз. Первый виток. Второй лёг как надо. На третьем метчик захрустел налипшей стружкой, я сдала назад на полоборота, чтобы её обломить, и повела дальше. Четвёртый.

С вокзала пришёл гудок.

Длинный, на одной ноте, и уцелевшее стекло в верхней раме отозвалось ему мелкой дрожью.

Мальчишка дёрнулся к двери. Руки у него разжались сами.

Корпус провернулся в губках на палец. Метчик, зажатый в латуни, повело вместе с ним, и он хрустнул коротко, как стекло под каблуком.

В руке у меня остался вороток с хвостовиком. Обломок сидел в горловине вровень с краем и блестел сломом.

Я положила вороток на верстак. Медленно, чтобы не швырнуть.

— Это ж поезд, — сказал мальчишка. — Это ж они приехали.

— Слышу.

Я взяла кернер и упёрла его жалом в канавку обломка. Молоток пришлось дать правой: большой, указательный и средний сошлись на рукоятке, и молоток в них болтался, как ложка в пустой кружке. Бить получалось только от запястья.

Тук. Обломок сидел. Тук. Тук. На седьмом ударе он провернулся назад на волос.

Латунь уступчивая, на ней всё моё везение и держалось.

Через четверть часа обломок вышел. Я поймала его ладонью, пока он не укатился в щель между половицами, и сунула в карман куртки, к мыши и зажигалке.

Гребни в горловине были теперь изжёваны начисто. Полудюймовой резьбе там жить было негде. Я достала метчик на пять восьмых.

Под корпус я забила деревянный клин от разбитого стеллажа, чтобы круглое больше не вертелось, и прогнала пять восьмых сама. Шло тяжело, с остановками, и на последних витках вороток опять ушёл вбок на толщину ногтя. Я его не догнала.

Крышку на пять восьмых, от такого же отстойника, я нашла в тёткином ящике с латунным ломом. Сетку я вырезала из своего запаса, мелкую, столичную.

Крышка села с перекосом. С одного бока на просвет была видна щель. Я вывернула её, намотала на резьбу пеньку и завернула снова. Щель пропала.

Часы показывали половину девятого.

— Держи. Первые два ведра через него вылей, там латунная пыль.

Он схватил отстойник обеими руками, прижал к груди и протиснулся в щель. Я толкнула дверь за ним плечом.

Тупик был пустой, только у колонки курили двое солдат Рэя, и мимо них к Стим-авеню, мимо своего двора, бежал мальчишка с фильтром под мышкой.

За спиной, в углу, щёлкнуло дважды.

Я обернулась.

Бернард лежал там же, где я его оставила с вечера: в углу, под вырванными креплениями, на подстеленном брезенте. Правый штифт торчал из стены с куском кирпича, левый срезан заподлицо. Корпус смят гармошкой, вместо правой гусеницы голые катки. Он опирался на единственную клешню, и окуляры тлели оранжевым в стену.

Те два щелчка я не записала: руки были в латуни. Я сходила к полке за часами и тетрадью.

Латунная пыль въелась мне в линии ладони. Отмывать я не стала: у Бернарда всё равно масло.

Брезент на культе манипулятора размок. Из оборванной линии гидравлики сочилось, ткань потемнела и отвисла вместе с проволокой. Я упёрла одну ручку кусачек в колено, на другую навалилась левой, перекусила скрутку и стянула брезент. Под ним торчали обрывки проводов и медная трубка с расплющенным концом. На конце набухала капля, долго, и падала на половицу.

Новый кусок я отрезала от старого чехла, намотала на культю и прижала локтем правой. Проволоку вела левой, виток за витком. Скрутка вышла кривая. Я подёргала её: держала.

Манометр гидравлики у него на боку стоял на четверти шкалы. Я постучала по стеклу ногтем. Стрелка дрогнула и вернулась на четверть.

Выше она не пойдёт, пока линия дырявая. А линия будет дырявая долго.

Я стукнула костяшкой по помятому боку. Внутри отозвалось глухо, компрессор работал.

Потом я села на пол рядом с его гусеницей, положила часы на колено, тетрадь на другое и прижала левую ладонь к доскам.

Такт дома пришёл сразу, доски были тёплые. Я сидела и слушала, как с медной трубки падают капли. Одна упала мне на рукав, и я её не стёрла.

Внутри у Бернарда щёлкнуло два раза подряд.

Привод подтверждения. Приём команды.

В мастерской никого не было. Я ничего не говорила. Я подняла часы: без четверти десять. Записала левой, криво: «9.45 — два щелчка».

— Бернард, — сказала я. — Повернись ко мне.

Шея у него ходила градусов на десять. Этих десяти окуляру хватило бы, чтобы найти меня.

Корпус не двинулся. Окуляры не мигнули.

Я встала на колени, постучала ладонью по его плечу и сказала громче:

— Бернард. Ко мне.

Он смотрел в стену. Под ладонью у меня гудел дом, своим тактом, и мой голос в этот такт не попадал.

На улице было тихо, только далеко, со стороны вокзала, шипел выпущенный пар, долго, с присвистом. Мне хотелось встать и пойти вымыть руки.

Бернард щёлкнул дважды.

Он упёр клешню в пол, скрипнул шарниром и вдавил единственную гусеницу в доски, так что под траками хрустнуло дерево. Корпус осел на упор и замер.

Я успела положить ладонь на пол.

Через секунду пол дёрнулся. Толчок пришёл снизу, из-под фундамента, один, и банка с винтами на верстаке звякнула крышкой. Стрелка манометра на стене у прилавка подпрыгнула на полделения и медленно сползла обратно.

Такт после толчка пошёл прежний, с провалом на четвёртом.

Я подняла часы. Десять часов одиннадцать минут. Записала рядом с первой строкой: «10.11 — два щелчка, упор. 10.11 — толчок снизу». Цифры у меня налезли одна на другую.

Если он упрётся снова, я положу ладонь на пол заранее и посмотрю, тряхнёт ли через секунду.

Потом я дотянулась до кладки за его спиной. Кирпич был тёплый, теплее, чем утром.

Я надавила ладонью на сустав, и он подался сразу, легко. Клешня разжалась, корпус качнулся и снова сел на брезент.

Он опять смотрел в стену.

Я сунула тетрадь и часы в карман куртки, сняла фартук и повесила на гвоздь.

— Я на площадь, — сказала я в угол. — Сторожи.

Он не щёлкнул.

Входная дверь не запиралась. Я дотянула её снаружи за скобу до середины хода и примотала скобу проволокой к гвоздю в косяке.

У колонки на углу кто-то бросил ведро, полное, и вода в нём подрагивала в такт дома. Вся улица ушла к вокзалу.

Перевязь я застёгивала у колонки, одной рукой, и пряжка дважды упала на мостовую.

На Стим-авеню пахло кашей и мазутом. К раздаче на ближней площади стояла очередь, и хвост её выходил на проспект: женщины с кастрюлями, двое детей с одной миской на двоих. Раздатчик черпал половником по краю, не доливая, и каждый, отходя, заглядывал в чужую посуду.

Над заводскими трубами на горизонте стоял пар. Восемь столбов, как на прошлой неделе.

Старая Скверна по цоколям за эту неделю высохла. Она лежала на камне матовой чёрной плёнкой, до высоты колена, и нигде не поднималась выше. Я поскребла её ногтем левой. Плёнка раскрошилась в пыль и пахла пережжённым сахаром. Эта уже не растёт. Эта только осыплется.

Две недели назад я вставила регулятор в Сердце под Магистратом, и Магистрат лёг. С тех пор город жил на армейском пайке и приказах Илара. Инженеров он попросил у Столицы сам. С инженерами ехала комиссия. Неделю назад, на крыше, Илар показал мне депешу: комиссия едет установить, кто обрушил Магистрат. Далеко ходить ей не придётся.

Чем ближе к вокзалу, тем гуще шли люди. У моста меня притёрли к перилам, перевязь съехала, и спицы стукнули о чугун. Я притянула правую к себе и дальше шла боком, левым плечом вперёд.

На площади пахло иначе.

Свежей краской, струганой сосной и новым железом. Серы не было совсем.

У дальней платформы паровой кран снимал с открытых вагонов эшелона ящики и ставил на брусчатку рядами. Доски светлые, на каждом ящике чёрный трафарет. «Клапан предохранительный». «Труба, секция». «Измеритель давления». На шнуре каждого ящика сидела белая пломба.

Белый сургуч я видела трижды: на пакете столичной поверки, на тёткиных письмах и на щупе в Казначействе.

Ближний ряд стоял у самого оцепления. Между двумя досками одного ящика осталась щель в палец шириной, и в щели блестело стекло. Я поднырнула под руку какого-то возчика, присела у ящика и прижалась к щели глазом.

Манометр. Новый, в стружке. Стекло без единой царапины, шкала до шестисот, цена деления пять, стрелка тонкая, как волос. Под шкалой клеймо завода и номер поверки.

В Ривенхольде я работала по манометрам, у которых стрелка заедала, а стекло держалось на замазке. Палец в щель пролезал. До ободка оставалось с полпальца.

Лезть к ящику при оцеплении было глупо. Я потянулась к доске. Чужая рука в перчатке перехватила мою за запястье и отвела от ящика раньше, чем я коснулась доски.

— Руки от груза, гражданка.

Солдат корпуса, в новой шинели. Пальцы у него сошлись на моём запястье с запасом.

— Я шкалу читаю.

— Читайте с тротуара.

— С тротуара у вас шестьсот и цена деления пять. Это я уже прочла. — Я высвободила руку. — Если бы я пришла за вашими клапанами, я бы взяла что-нибудь полегче. Этот на пуд, а у меня рука одна, и та занята.

Солдат посмотрел на перевязь, на спицы, торчащие из марли, и лицо у него стало кислое.

— Отойдите от ящиков.

Я отошла.

Против вокзала стояла трибуна из тех же свежих досок, под ней вдоль каната стояло оцепление. Глашатай с рупором вышел к перилам, откашлялся в рупор, и площадь притихла.

— Советник Имперского управления магистралей Ирэна Лангфорд, председатель государственной комиссии!

Невысокая женщина в дорожном пальто кивнула площади.

— Инженер-полковник Бруно Хоффман, командир инженерного корпуса!

Широкий, в шинели нараспашку. Он смотрел мимо толпы, на ящики и кран.

— Уполномоченный Директората инфраструктурной безопасности при комиссии Габриэль Сейл!

Этот поклонился, неглубоко.

Илар стоял с краю, рядом с Лангфорд. Китель, левый рукав заправлен за ремень. Спина прямая, подбородок поднят, и по нему нельзя было сказать, что под кителем у него шов.

— Ваше Высочество, — глашатай повернулся к нему с рупором, и два слова разошлись по всей площади.

Толпа качнулась к трибуне, и меня понесло, пока грудью я не упёрлась в канат. Отсюда, снизу, я видела подмётки сапог Илара и край его кителя.

Вдоль каната шёл солдат гарнизона с планшетом и записывал стоящих. Шинель прожжённая, здешняя.

— Фамилия?

— Вандерхольт.

Карандаш остановился.

— Вандерхольт? — Он сказал это громко, на половину площади. — Та самая?

Головы вокруг начали поворачиваться ко мне. Одна, другая, дальше по рядам, как стрелки на щите, когда по сети идёт волна. Женщина рядом со мной отодвинулась на полшага. Сзади кто-то сказал «лавка».

Я подняла глаза на трибуну.

Голова Илара не повернулась. Он слушал Лангфорд, наклонившись к ней на палец. Потом передал ей папку, кивнул Хоффману и пошёл к дальней лестнице. Сапоги простучали по ступеням вниз, раз, другой, и я перестала их слышать.

Солдат дописал мою фамилию и пошёл дальше вдоль каната.

Я отступила от каната на шаг. Сама. Тетрадь в кармане стукнула меня по бедру.

Потом развернулась и пошла против толпы. Люди расступались передо мной быстрее, чем по дороге сюда.

Такое я уже видела. При чужих он и раньше говорил мимо меня, будто диктовал в протокол.

Сегодня этот протокол слушала вся площадь.

Глава 2. Передача дел

Полковник Красс снимал с карты красные фишки и бросал их в жестяную коробку из-под патронов. Каждая стукала о дно отдельно.

Я стоял у торца стола и считал. Двадцать шесть. Двадцать шесть мест, куда я за тринадцать суток посылал людей с этого стола.

Магистрат лёг грудой вместе со своим зданием за двое суток до того, как я встал к этому столу, и власти в городе, кроме Гвардии и моего слова наследника, не осталось. Инженеров я просил у Столицы сам. Комиссию Столица прислала в придачу. Сегодня я отдавал ей город.

Зелёные он оставил на местах.

Фуражку Красс положил на край столешницы тульёй вниз, шинель застегнул до горла. Гарнизон у него стоял в казармах за рекой, и туда он хотел к ужину.

— Сдаточная ведомость, — сказал он и взял лист. — Патрули — по сменному графику, приложение один. Склады Казначейства вскрыты, выдача по норме, урезанной на четверть. Кухни на четырёх площадях. При каждой из одиннадцати управ по взводу, картотеки изъяты и опечатаны, приложение два.

Он читал быстро и глотал окончания.

Хоффман подошёл к карте последним. Шинель нараспашку, как на трибуне, и от сукна тянуло угольным дымом эшелона. На город он смотреть не стал. Наклонился к нижнему углу, где у Красса была наклеена легенда, и прочёл её всю, от красной фишки до чёрной, водя пальцем по условным знакам. Только потом выпрямился и оглядел сектора.

Лангфорд стояла в расстёгнутом дорожном пальто напротив меня через стол с копией ведомости, и карандаш у неё шёл по строкам на полстроки впереди голоса Красса.

Сейл сидел у стены на стуле, папка на колене, и писал. Поднимал глаза на каждую фишку, которая падала в коробку, и опускал их обратно на лист. Писал он дольше, чем Красс говорил.

— Теплотрассы, — сказал Красс. — Прорывов на старых трассах шесть. Устранены.

— Девять, — сказал я.

Красс поднял глаза от листа.

— Шесть заварено, Ваше Высочество. Три взяты хомутами, их вели отдельно, как работу в ходе.

— Где отдельно?

Он перевернул лист, потом второй. Прочёл приложения до конца и вернул их на место. Хомутов в приложениях не было.

Все девять я тринадцать суток назад накрывал пальцем на этой карте, одну за другой. Все сидели на трассах довоенной прокладки.

Я взял у него ведомость и положил на карту. Лист поехал по гладкому картону, и я придавил угол коробкой с красными фишками. Макнул перо в чернильницу Красса и зачеркнул «шесть» одной чертой, так, чтобы прежнее читалось. Сверху вписал: «девять, из них три на хомутах, давление на них не поднимать». Поставил инициалы.

Наклоняться было хуже, чем писать. На вдохе под рёбрами слева упёрлось, как упиралось все эти дни, и последнее слово я дописал на выдохе.

— Где хомуты? — спросил Хоффман.

Я показал. Три отметки, все на одной ветке, вниз по склону от четвёртого сектора.

Хоффман достал из кармана шинели огрызок синего карандаша и обвёл их на своей копии. Потом послюнил палец, стёр одну обводку и обвёл заново, пошире.

— Довоенный фланец под хомутом, — сказал он. — До первого полного давления.

— До первого, — сказал я.

Красс надел фуражку и снял её снова. Коробку с фишками я ему не отдал, пока он не подписал исправление рядом с моими инициалами.

Лангфорд перевернула свою копию.

— Распределение, — сказала она. — Гражданское управление городом, склады Казначейства, кухни и управы переходят к комиссии с сегодняшнего дня. Имперская Гвардия и гарнизон полковника Красса остаются под командующим. Магистральная сеть и её узлы — за инженерным корпусом.

Хоффман кивнул карте.

Лангфорд отчеркнула прочитанное ногтем и перешла к следующей строке.

— Лавка в Тупике Медных Игл вносится в перечень стратегических объектов как узел магистральной сети. Охрану объекта несёт комиссия.

Сейл перевернул страницу у себя на колене.

Днём на площади солдат с планшетом прокричал фамилию Аделин так, что слышала трибуна. Я головы не повернул.

Я положил перо.

— У объекта стоит взвод капитана Рэя, — сказал я. — С того дня, как лавку вскрыли. Прошу оставить его при объекте. В подчинении комиссии, если так нужно по мандату.

Лангфорд ответила, не заглядывая в копию.

— Нет, Ваше Высочество. Стратегический объект комиссия охраняет своими людьми, так записано в мандате.

Она загнула палец на руке, в которой держала копию.

— Взвод стоит у объекта по вашему устному приказу. Акта нет. В ведомости полковника Красса его тоже нет.

Красс заглянул в ведомость ещё раз.

Лангфорд загнула второй палец.

— По этому объекту вы сторона: в протоколе досмотра стоит ваша подпись. Взвод снимается с Тупика завтра с утра, пост комиссии заступает на его место.

Голос у неё был тот же, каким она читала про кухни.

— Принято, — сказал я.

Лангфорд достала из папки акт передачи и положила передо мной. Два листа, скреплённых в углу. Подпись Красса там уже стояла, подписи комиссии тоже.

Лист лёг на карту углом на реку. Я прижал его локтем левой руки, прямо бандажом, и пряжка ремня врезалась в бок. Правой обмакнул перо.

Илар Дюпре. Командующий.

Перо я оставил на карте поверх зелёной фишки четвёртого сектора. Лангфорд взяла акт двумя пальцами за угол, подула на подпись и убрала лист в папку.

Зал пустел по частям. Красс ушёл первым, с фуражкой в руке, и надел её уже в дверях. Хоффман унёс свою копию карты свёрнутой в трубку и по дороге задел ею косяк. Лангфорд ушла с ним, на ходу застёгивая пальто.

Телеграфисты за дальними столами сдавали смену. Кто-то двигал стулья.

Я собирал со стола свои бумаги одной рукой и складывал стопкой.

— Ваше Высочество. Минуту, если позволите. Наедине.

Сейл стоял у окна, с папкой под мышкой. Он показал ладонью на угол стола, ближний к окну, где карта кончалась и начиналось голое дерево.

Я подошёл. Из окна тянуло холодом, стекло в раме было старое, с пузырями.

Сейл положил на край стола два письма, рядом, подровнял их по кромке и отступил на шаг.

— Столица пишет комиссии о вас дважды, — сказал он. — Мне нужно вписать командующего в акты. Я не хотел бы разойтись со Столицей в титуле.

Я взял верхнее. Бумага плотная, штабная. «Комиссии надлежит принять город у Его Высочества наследника, командующего Имперской Гвардией в Ривенхольде». Подпись секретаря Имперского Штаба. Штаб ответил на депешу, которую я подписал, и ответил моими же словами.

Отложил. Взял второе.

«Затребовать у бывшего Старшего Смотрителя четвёртого сектора Дюпре отчёт о телеметрии сектора за пять лет». Подпись за Директорат инфраструктурной безопасности, росчерк длинный, с петлёй.

Даты стояли одни и те же.

— Пишут по-разному, — сказал я.

— Первое от Штаба, Ваше Высочество. Второе от Директората. Директорат при комиссии представляю я.

— Вижу.

Сейл кивнул. Он взял оба письма, сложил одно на другое и открыл папку.

— Чтобы между нами не оставалось неясности, — сказал он, укладывая письма. — Код уничтожения, подтверждённый на мостике, никто не отзывал. Директорат считает его в силе до разъяснения.

За спиной у меня уронили стул. Телеграфист извинился в пустой зал.

Я знал это и без него. На мостике по этому коду столичная гвардия назвала меня изменником Империи и навела на меня деструкторы. Столице хватило восьми часов, чтобы подтвердить приказ, пока я шёл по коллектору. На отзыв за две недели времени у неё не нашлось.

— Кто разъясняет?

— Столица, Ваше Высочество. Когда разъяснение придёт, вы узнаете о нём первым.

— Благодарю.

Вдох упёрся под рёбра на половине. Дальше я говорил на том, что было.

Сейл достал из папки ещё лист. Бланк комиссии, отпечатанный, графы по линейке. Он подвинул его ко мне и прижал пальцем одну строку.

«Звание и статус командующего».

Он протянул мне своё перо, стальное, казённое. Я взял со стола свою ручку.

На колпачке у неё ястреб. Неделю назад, на крыше лавки, я сказал, что меня они не тронут, потому что у меня герб.

Я снял колпачок зубами и поставил его на подоконник ястребом вниз.

Лист на гладком дереве поехал сразу. Я придавил край бандажом и вписал в графу: «Наследник Империи. Командующий Имперской Гвардией». Буквы вышли мельче моих обычных.

— И подпись под графой, если можно, — сказал Сейл. — Для порядка.

Я расписался так же, как под депешей в Штаб.

Илар Дюпре. Наследник.

Сейл достал промокашку, приложил её к подписи и прокатал ребром ладони. Поднял, посмотрел на неё на свет. Потом взял опросный лист за края и вложил его в папку между двумя письмами. Штабное сверху, директоратское снизу, моя подпись посередине.

— Благодарю вас, Ваше Высочество. Это всё, что мне было нужно.

Он застегнул папку на две пуговицы, сначала нижнюю. Поклонился неглубоко, как на трибуне.

— Ваше Высочество.

Штатские ботинки простучали по коридору и затихли раньше, чем он дошёл до лестницы.

Я стоял у окна. Ручка была у меня в руке без колпачка, и на пальце осталось синее пятно.

— Дежурный, — сказал я в зал. — Капитана Рэя ко мне в кабинет.

Рэй пришёл в девятом часу. По сапогам было видно, что до Тупика и обратно он ходил сам.

Он положил на стол три папки, одну на другую.

— Сводки трёх застав по вашему приказу, Ваше Высочество. Задержанные за десять дней с закрытия ворот. Опись морга по неопознанным. Список карантина.

Приказ я подписал тринадцать дней назад. Заставы с тех пор стояли в двойных нарядах, и писарям было не до сводок.

— Садись.

Он сел на край дивана, фуражку пристроил на колено. Воротник у него был расстёгнут на один крючок. Я промолчал.

В кабинете пахло сургучом и остывшей печкой. Лампа на столе коптила с одного края.

Стол у меня был узкий. Заставы я разложил на нём, в три стопки, по воротам. Морг пошёл на диван рядом с Рэем, и Рэй отодвинулся к подлокотнику. Карантин лёг на сиденье стула.