Ривенхольд #2. Чужой стандарт

Приказ поднять задержанных я писал сам, на чистом бланке, первым пунктом. Писарь переписал то, о чём его спросили, и ни строкой больше.

Я достал блокнот и положил его на соседнюю страницу журнала, чтобы не ездил. Лейтенант убрал ладонь.

Переписывал я правой, буква в букву, с его сокращениями и точками. На слове «Саррат» карандаш остановился над бумагой, и с грифеля на строку упала крошка. Я сдул её.

Южную линию я знал. По ней меня двенадцать лет назад отправили сюда, на север.

Дописал до конца. «Посадка на разъезде за заставой». Подпись постового я тоже переписал, с крестиком.

Глаз я перерисовал с его рисунка: дуга, штрихи разной длины и одна линия, наведённая дважды.

Письмо без подписи, без даты, бумага из рук в руки. Всё, чтобы по нему нельзя было прийти к тому, кто писал. И тот же человек, если это он, показывает постовому пропуск со станцией, и постовой её переписывает. Человек, который учил меня врать, лишней строки в чужом журнале по ошибке не оставил бы.

На поле блокнота, против маршрута, я поставил вопросительный знак.

Печка в углу стрельнула, и один из солдат у стены вздрогнул.

Я закрыл блокнот и убрал его в карман, к письму.

— Кто стоял на воротах в ту ночь?

Лейтенант посмотрел на подпись с крестиком и повернулся к двери.

— Вестовой. Рядового с третьего поста сюда. Бегом.

Третий пост стоял на дальней стрелке, и рядового ждали почти час. Вошёл он в караулку боком, придержав дверь, чтобы не хлопнула. Лет двадцати, уши красные от ветра, ремень затянут на последнюю дырку. Увидел лейтенанта, потом меня и вытянулся у порога.

— Рядовой третьего поста по вашему…

— Ты стоял на воротах в ночь после обрушения?

— Так точно, Ваше Высочество.

— Кто выходил после закрытия?

— Не видел, Ваше Высочество. Не помню.

Большие пальцы он прижал к швам так, что побелели ногти. Глаза у него ушли на лейтенанта и вернулись. На полке за спиной лейтенанта лежал журнал, и рядовой туда не смотрел.

— Пойдём, — сказал я. — Покажешь.

На улице ветер ударил в грудь и распахнул полу. Я придержал её правой. Рэй у машины выпрямился, я качнул головой, и он остался.

Постовой открыл калитку в воротах своим ключом. Петли взвизгнули.

— Отсюда он пошёл куда?

— Туда, Ваше Высочество. Вдоль насыпи.

Мы пошли по тропе под насыпью. Шпалы наверху были чёрные от мазута, между ними лежал мокрый шлак. От них пахло креозотом. Рядовой шёл на полшага сзади и слева и каждые несколько шагов оглядывался на караулку.

Шагов через шестьдесят он остановился.

— Здесь он встал.

На столбе у стрелки висел фонарь, стекло закопчённое, днём не горел.

— Зачем встал?

— Постоял, Ваше Высочество. Минуту, может.

Я встал там же, под фонарь, и повернул голову к насыпи.

— Взыскания не будет, — сказал я. — Подписывать ничего не надо. Что ты его выпустил, ты сам и записал, под своим крестиком. Записал правильно.

Рядовой переступил с ноги на ногу. Потом отпустил плечи, отнял руки от швов и подул на пальцы.

Со стороны города, за воротами, загудел заводской гудок. Долго, на одной ноте. Девять. Штаб начал без меня. Я дослушал гудок до конца.

— Какой он был?

— В штатском. Пальто тёмное, длинное, ниже колен. Шляпа вот так. — Он приложил ребро ладони к бровям. — Лицо от фонаря прятал. Я фонарь поднял, а он голову к насыпи.

— Багаж?

— Ни чемодана, ни свёртка. Руки пустые.

— Пропуск?

— Уже в руке держал, как к калитке подошёл. Я только рот открыл, он уже протягивает. Двумя пальцами держал, вот так, за уголок.

Он показал, указательным и средним.

Теми же двумя пальцами мне когда-то поправляли локоть на стрельбище. Молча.

Карандаш у меня в кармане был, и блокнот был. Я их не достал.

— Дальше.

— Дальше пошёл. Медленно. Я на него смотрел, пока в темноте не пропал, долго смотрел. Он ни разу не обернулся.

Тропа поднялась к разъезду. Платформа там была короткая, дощатая, на три вагона, у её края стояла будка стрелочника. Из трубы на будке шёл пар и рвался на ветру.

Рядовой поднялся на платформу первым и отошёл к краю, давая мне место. Доски под ногами были скользкие.

Рельсы уходили на юг, в обход города, до поворота за водокачкой, и дальше их видно не было. Я смотрел вдоль них.

Рядовой смотрел туда же. Он вытер нос рукавом шинели и сказал, ни к кому:

— Шёл так, будто ворота для него и открыли.

Глава 5. Повестка

Скрутка на культе у Бернарда съехала ещё вчера, когда по ней прошлась рулетка секретаря, и за день брезент отошёл от корпуса на два пальца. Я размотала проволоку до конца. Край брезента прижала к корпусу струбциной, через лоскут кожи, чтобы губки не драли краску, и начала заново.

Илар сидел на табурете у верстака, спиной к лампе. Пришёл он в седьмом часу, с заднего хода, сказал «добрый вечер» и сел. От шинели пахло креозотом и мокрым ветром. Про заставу он ничего не рассказывал, и я ничего не спрашивала.

— Держи, — сказала я.

Он взял свободный конец проволоки правой и держал, пока я вела её левой вокруг культи. Первый виток лёг плотно, к самому краю. На втором проволока взяла петлю, я отпустила её назад на полвитка и повела снова. Третий я затягивала плоскогубцами, упираясь коленом в каток.

Окуляры у Бернарда тлели в стену. Шея не повернулась, только в корпусе что-то щёлкнуло, один раз, как в часах перед боем.

— Терпи, — сказала я ему. — Сейчас подтяну и отстану.

В дверь постучали костяшками, три раза. От стука она подалась внутрь.

Я отдала плоскогубцы Илару и пошла открывать. Дверь пришлось приподнять за ручку, снять с порога и дотолкать плечом.

На пороге стоял посыльный в шинели корпуса, с сумкой на ремне через плечо. Молодой, щёки обветренные, под мышкой книга разноски в холщовом чехле. За его спиной, у колонки, горел фонарь поста, и под фонарём стоял часовой комиссии с винтовкой у ноги.

— Госпожа Вандерхольт?

— Она.

Он расстегнул сумку, достал сложенный лист и подал мне. Я развернула его о косяк, прижимая локтем, и поднесла к лампе.

Бланк комиссии, графы по линейке, чернила фиолетовые. «А. Вандерхольт, наследница имущества О. Вандер в Тупике Медных Игл». Ниже: явиться завтра к десяти часам во временную канцелярию комиссии на Центральной площади, документы иметь при себе.

На крыше Илар повернул ко мне депешу нижней строкой. Одно слово с неё теперь стояло в графе, после моей фамилии, выведенное чужим пером, с нажимом.

Наследница имущества. Имущество было тут же: верстак, расколотый вдоль, и голем, у которого брезент на культе опять висел на одной струбцине.

— Распишитесь в получении.

Посыльный вытряхнул книгу из чехла, открыл на закладке и подал мне химический карандаш. Я положила книгу на верстак, рядом с локтем Илара, прижала страницу гипсом и расписалась левой.

Карандаш ехал, куда ему хотелось. «В» вышла пузатой, остальное покатилось под горку и кончилось за краем графы.

Посыльный взял книгу и повернул к свету. Под обложкой у него была подколота бумага, и я узнала её по углу: копия протокола досмотра, с печатью Управления внизу. Там стояла моя прежняя подпись, правой, с крупной прямой «В» и коротким росчерком вверх.

Он смотрел то на копию, то в графу. Брови у него сошлись.

Я подтолкнула лампу по верстаку к своему гипсу. Спицы блеснули.

— Та была до этого, — сказала я.

Посыльный посмотрел на спицы, кашлянул и дописал в графе сбоку, мелко: «левой рукой». Потом поднял глаза на табурет у верстака.

Илар встал. Лампа осветила ему лицо, и посыльный вытянулся, прижав книгу к шинели.

— Ваше Высочество.

Одиннадцать метров шестьдесят от порога до задней стены, и на них два наследника: одному отдают честь, другой подают химический карандаш.

— Я буду на допросе, — сказал Илар посыльному. — Как командующий.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Посыльный опустил книгу на край верстака и повёл карандашом по следующей графе.

— Госпожа Вандерхольт явится в сопровождении?

— Нет, — сказала я.

Илар успел набрать воздуху. Я слышала, как он его набрал.

Посыльный записал. Писал он медленно, выговаривая про себя по слогам: «без со-про-вож-де-ни-я». Закрыл книгу, убрал в чехол, козырнул Илару, потом, помедлив, мне и вышел.

Дверь он за собой не дотянул, и из щели потянуло холодом. Повестка на верстаке приподнялась углом и поползла к краю.

Я прижала её ладонью. Струбцину сняла с Бернарда, и брезент на культе тут же отвалился на сторону. Губки я навела на угол повестки, через тот же лоскут кожи, и завернула винт до упора.

Илар смотрел на лист, прижатый к дереву. Потом сел обратно на табурет и взял с верстака конец проволоки.

Повестку я несла во внутреннем кармане, сложенную вчетверо, и на углу у неё остались две вмятины от губок струбцины. Карман оттопыривался. Там же лежали мышь, зажигалка, свёрток из тетрадного листа и конверт с бумагами, и на каждом шаге всё это вместе упиралось мне в рёбра.

Илар ушёл в Управление затемно, до того как я встала, и табурет задвинул под верстак. На верстаке под его кружкой лежал листок из блокнота, в две строки: «Без сопровождения. Я в Управлении».

На углу площади я подняла глаза на башню Биржи. Нутро Часов я когда-то перебирала руками, и голова с тех пор задиралась сама. Стрелки стояли там, где встали. Я опустила глаза на мостовую и прибавила шагу.

Канцелярию комиссии устроили в доме рядом с Биржей. Часовой у двери взял повестку, прочёл, потом вытянул из-за обшлага карманные часы и щёлкнул крышкой.

— Без шести, — сказал он, вернул мне повестку и открыл дверь.

В комнате пахло сырой известью. Длинный стол собрали из двух, по шву между ними шла щель в палец. Посередине, лицом к двери, сидела Лангфорд, перед ней лежала папка на тесёмках. Сбоку, за отдельным столиком, стенографист в нарукавниках пробовал перо на промокашке. В дальнем конце стола сидел Сейл и писал. Когда я вошла, он поднял глаза, кивнул и вернулся к листу.

— Садитесь, госпожа Вандерхольт, — сказала Лангфорд. — Документы при вас?

Стул стоял напротив неё. Я села, расстегнула куртку и полезла левой во внутренний карман. Пальцы прошли по бумажному хвостику свёртка и взяли конверт.

Бумаги в конверте лежали трубкой. Первым я вытянула диплом. Он свернулся обратно, как только я его отпустила, и я раскатала его по столу гипсом, от края к краю. Потом свидетельство. Потом патент, сложенный вдвое, с протёртым сгибом.

Лангфорд взяла диплом. Читала она его целиком, от шапки до регистрационного номера, и губы у неё не двигались. Дошла до подписи ректора. Перевернула лист лицом вниз и положила перед собой.

— Подлинный.

Свидетельство она прочла так же, до номера.

— Подлинное.

Патент она развернула по сгибу, придержала ногтем протёртое место и дочитала до печати.

— Подлинный.

Три бумаги лежали перед ней стопкой. С моей стороны стола была видна одна изнанка, серая, с печатью, проступившей насквозь.

— Допуск к стратегическим узлам, — сказала Лангфорд. — Класс, дата выдачи, кем выдан.

— Нет.

— Не получали?

— Не получала.

Лангфорд положила ладонь на стопку.

— Диплом с отличием. Пять лет университета. Патент. И ни одного допуска к стратегическим узлам.

Сказала она это тем же голосом, каким позавчера у меня в мастерской сказала «длина помещения».

— Когда в Казначействе пошла вразнос сфера, — сказала я, — допуск у меня никто не спрашивал. Тамошние техники к постаменту подойти не смогли. Я подошла.

Стенографист поднял перо и посмотрел на Лангфорд. Она кивнула ему: пишите.

— Сфера Казначейства в перечень стратегических объектов не входит, — сказала она. — Узел под вашей лавкой входит. Номер позиции мне вчера прислали из штаба.

Нажима в голосе не было. Сейл у себя перевернул страницу.

Я выпрямилась на стуле, и гипс стукнул о край стола.

— У меня статус консультанта Магистрата. Первой категории, с правом технического вмешательства.

— Я знаю.

Лангфорд развязала тесёмки, перебрала листы в папке, не вынимая, и достала один. Жёлтая бумага, наверху штамп: «Копия. Архив Управления». Ниже писарским почерком шли мои строки.

— «Консультант первой категории с правом технического вмешательства в узлы четвёртого сектора», — прочла она вслух. Палец её спустился к нижнему краю листа. — Выдан Магистратом.

Она положила копию рядом со стопкой, лицом вверх.

Эти слова я когда-то читала на гербовой бумаге, с золотым тиснением поверх оттиска, и вела по золоту ногтем. На копии золота не было. Писарь переписал всё до запятой и слово «Магистратом» украсил завитком.

Я дотянулась и провела ногтем по завитку, там, где на моём листе лежало золото. Ноготь прошёл по жёлтой бумаге и ни за что не зацепился.

Левую я убрала на колено. Пальцы на ней собрали штанину в складку, и я их разжала.

Мои бумаги Лангфорд собрала, подровняла стопку, постучав торцом о стол, и двинула её ко мне. Стопка проехала по доскам, запнулась о шов и остановилась у моего гипса.

Лучшие бумаги в моей жизни, и те легли ко мне спиной.

Лангфорд обмакнула перо и открыла папку на чистом листе протокола. Первое слово на нём было напечатано: «Вопрос».

Стопка лежала у моего гипса. Я её не трогала.

Лангфорд вписала что-то после напечатанного слова и подняла голову.

— Госпожа Вандерхольт. Кто в ночь обрушения вывел узел под Магистратом в разнос?

Стенографист поставил перо на бумагу и ждал. Перо Сейла тоже встало, и стало слышно, как гудит печка.

— Я, — сказала я.

Стенографист поставил в строке точку.

— По порядку, — сказала Лангфорд.

— Сердце из подвала моей лавки лежало на стальном столе, в лаборатории под Магистратом. Сгоревшую обмотку я выдрала, контур закоротила напрямую, мимо предохранителей. Кольцо-регулятор поставила в центральный паз. Потом вывела узел в форсаж. Верньер крутила левой, правая уже тогда была не рабочая.

Говорила я так, как пишут в журнал смены.

— Дальше вы видели, — сказала я.

— Кольцо вошло в паз свободно?

— С щелчком. Паз под него делали заранее.

Она записала это сама, в тетрадь. Потом подняла перо.

— На какое значение вы вывели узел?

Цифры встали у меня под языком, все пять, в том порядке, в каком я тогда шевелила над ними губами. Я прижала язык к зубам.

— На предел прочности узла.

— Число, госпожа Вандерхольт.

— Предел прочности.

Лангфорд подождала. Стенографист держал перо над листом, на кончике собралась капля, и он снял её о край чернильницы.

Лангфорд обмакнула своё перо и написала в протоколе сама, никому не диктуя. Буквы я прочла вверх ногами: «Значение назвать отказалась».

Сейл поднял голову. Перо осталось у него в пальцах, над листом. Он смотрел на мою левую руку, лежавшую на столе, и смотрел долго, пока я не убрала её на колено.

Печка в углу щёлкнула дверцей.

Стенографист дописал, прокатал лист промокашкой и перенёс его через стол ко мне вместе с пером. Строки шли плотно. В самом начале стояло моё «Я», с точкой.

Внизу оставили графу. Расписаться хотелось правой, по-старому, с росчерком вверх. Перо я взяла левой. Подпись поехала так же, как вчера в книге посыльного: пузатая «В», дальше всё под горку, и хвост ушёл за линейку. Второй раз я расписываться не стала.

Лист Лангфорд приняла за края и посмотрела подпись на свет. Подула на неё, положила протокол в папку, поверх копии из архива, и закрыла её.

Перо так и осталось у меня в левой. С него капнуло на изнанку диплома.

Тесёмки Лангфорд стянула бантом.

— Вы знаете этот узел лучше всех в городе. Именно поэтому я не могу вас к нему пустить.

Глава 6. Булавки на карте

Булавки Хоффман держал во рту, штук пять, головками наружу, и вынимал по одной. Картон под картой Красса был плотный. Булавка входила до половины, дальше он дожимал её ногтем большого пальца, пока бумажный флажок не ложился к самой карте.

На флажках чернилами стояли номер узла и день монтажа.

Адъютант корпуса, лейтенант с тонкой шеей, стоял у его локтя и читал по списку: номер, квартал, улица. Хоффман находил место, втыкал, адъютант ставил в списке галочку. Зелёные фишки Красса лежали там же, где позавчера, и флажки вставали рядом с ними.

Часы над дверью аппаратной показывали начало девятого. Протокол вчерашнего созыва лежал у меня на краю стола, под чернильницей. В девять, когда его подписывали, я был за северной заставой. График монтажа там шёл приложением, одиннадцать узлов, и против каждого — «утверждено».

Хоффман вынул изо рта следующую булавку и повёл пальцем вниз, к реке. Палец остановился на четвёртом секторе.

— Стим-авеню, — прочёл адъютант. — Камера у мостовой. Кожевенная, угол. Тупик Медных Игл, два двора.

Палец Хоффмана прошёл по всем четырём точкам и вернулся на первую.

Второй двор у Тупика я знал. Там колодец на вводе в лавку, с него уходит боковая ветка, и манометр на этой ветке я дважды в сутки снимал с телеметрии сектора.

Я поставил палец рядом с его пальцем.

— Инженер-полковник. Эти четыре — мой сектор.

Хоффман вынул оставшиеся булавки изо рта и положил их на край карты, в ряд.

— Слушаю, Ваше Высочество.

— Угол у Кожевенной. Узел по сводкам неисправен с того года, как я принял сектор. Заявку на замену я подавал каждый год. Возвращали с пометкой: давление в квартале в норме.

— Было в норме?

— Было. — Я передвинул палец. — Стим-авеню. Та же графа, дольше. Я по ней ездил двенадцать лет.

— Тупик. Ввод в лавку. По отчётам Управления мастерская на консервации, и цифры в них как у консервации. Я ходил туда сам, три раза за один месяц, и каждый раз клал ладонь на фасад с северной стороны. Кирпич был тёплый.

Хоффман слушал, наклонив голову к карте. Булавку он так и держал над Тупиком.

— Манометр что давал?

— Скачок. Через четверть часа после каждого пика по городу.

— Сколько?

Я не ответил сразу. Цифры у меня были, мои, снятые моей рукой. В журнал Управления они не ушли ни разу.

— Сводки сектора шли в Счётную палату.

Хоффман поднял глаза на карту, туда, где у Красса на месте Магистрата был заштрихован карандашом квадрат.

— Под завалом, — сказал он.

— Под завалом.

Я прикинул. По Стим-авеню — два раза в сутки, двенадцать лет, выходит под девять тысяч проездов, если не вычитать лазарет. К Кожевенной — раз двадцать за пять лет, с заявкой в кармане. И ни одной строки, которую можно положить на этот стол.

— Отложите одну, — сказал я. — Любую из четырёх.

— На какой цифре мне её отложить, Ваше Высочество?

Этого вопроса я ждал с той минуты, как поставил палец на карту. Адъютант опустил карандаш.

— У меня город без тепла и одиннадцать узлов на графике, — сказал Хоффман. — Этот узел я ставил везде, где меня посылали, и везде он держал норму. Принесёте цифры — я пересмотрю любую булавку. Сам приду смотреть.

— Цифры в моих заявках, — сказал я. — Узлы четвёртого сектора числились неисправными при нормальном давлении в квартале.

— Благодарю вас, Ваше Высочество. — Он повернулся к адъютанту. — Лейтенант, запишите: со слов командующего, узлы четвёртого сектора числились неисправными при нормальном давлении в квартале.

Адъютант записал на поле списка, мелко, в две строки.

Хоффман взял у него перо, вывел на флажке номер и сегодняшний день и воткнул булавку в Стим-авеню. Дожал ногтем. Следом встали Кожевенная и оба двора у Тупика, с днями позже.

— Сегодня, с десяти. Первый. — Он повернулся ко мне. — Улица людная, Ваше Высочество, а караула у меня нет. Прошу взвод гарнизона в оцепление.

Бланк наряда у адъютанта был уже заполнен: взвод, улица, час. Пустой оставалась графа подписи. Он положил бланк передо мной, на край карты, прямо на Литейный мост.

Бумага поехала по картону. Я придавил её бандажом и расписался, пока она стояла.

Илар Дюпре. Командующий.

Бланк я отдал адъютанту.

Я снял с крюка шинель и стал просовывать правую руку в рукав. Оцепление я проверю сам.

Канат натянули от фонарного столба до водосточной трубы на углу, поперёк мостовой. Солдаты гарнизона стояли вдоль него через три шага, спиной к работе. Хоффман уехал на следующую точку в четверть двенадцатого, оставив здесь бригадира и пятерых монтажников.

Я стоял у каната. Дышал я верхом, иначе упиралось под рёбрами.

Решётку у мостовой монтажники поддели ломами вдвоём и оттащили на тротуар. Из камеры поднялся пар, пахнуло ржавчиной и мокрым кирпичом. Старая арматура сидела внизу в бурых наплывах, болты фланцев заросли так, что граней было не видно. Задвижку выше по улице перекрыли ещё до меня. Фонари над Стим-авеню стояли тёмные, все до поворота.

Бригадир, сухой, в брезентовой куртке поверх мундира, держал на планшете чертёж узла, прижатый зажимами.

— Старое режем, — сказал он. — Вниз ставим целиком.

Он пошёл вверх по улице вдоль старой трубы, сверяясь с планшетом. Я пошёл за ним по своей стороне каната.

Шагах в двадцати выше узла бригадир остановился.

Из трубы торчал отвод, короткий, загнутый книзу, гнутый по месту, без лекала. На нём сидел рычажок, а на конце рычажка висел грузик, литой, с кулак. От отвода вниз уходила трубка тоньше карандаша и пропадала под мостовой, в шов между камнями. Под отводом на трубе торчал старый сливной кран с барашком, рыжий от ржавчины.

Бригадир посмотрел в планшет, потом на отвод, потом опять в планшет.

— На чертеже нет. Дефект, снять.

Монтажник привязал к рычажку бирку корпуса. Второй надел на трубу труборез и пошёл вокруг неё, подкручивая ролик на каждом обороте. Металл заскрипел тонко, на одной ноте. Отвод отошёл со щелчком. Трубку, уходившую под мостовую, откусили кусачками у самого камня и забили в неё деревянный чоп.

Кран остался на обрубке. Монтажник навернул на него колпак, колпак прошёл два витка и встал.

— Прикипело, — сказал монтажник.

— Он закрыт, — сказал бригадир. — Дотянешь на обходе.

Отвод полетел в ящик у машины. Ящик отозвался железом.

Я пролез под канатом. Солдат подвинулся. Отвод лежал в ящике поверх ржавых болтов, грузик свесился на рычажке к стенке. Я вынул его правой. Тяжелее, чем выглядел. Грузик качнулся и стукнул меня по запястью.

Отвод я положил на борт ящика и придавил коленом. На ручке ящика висела связка пустых бирок на проволоке. Одну я снял, прижал к доске рядом с отводом и написал карандашом: «Стим-авеню, двадцать шагов выше узла». Ниже число и час.

Проволоку пришлось крутить одной рукой, придерживая конец зубами. Скрутка вышла кривая. Я подёргал её, она держала.

Отвод я положил обратно, как лежал.

Бригадир стоял рядом, с журналом монтажа в руке.

— Ваше Высочество, снятое склад принимает по бирке корпуса. Вторая бирка на браке — вмешательство в приёмку. Я обязан записать.

— Пишите.

Писал он стоя, журнал на колене, и слюнил карандаш через слово, так что к концу строки губа у него посинела. Прочёл вслух, ни к кому не обращаясь:

— «Командующий вмешался в приёмку снятого».

Внизу на тали висел новый клапан. Цепь скрипела, и он поворачивался к нам то пломбой, то манометром. Серая краска на нём ещё мазалась, у монтажника на рукавице остался след. Клапан сел. Фланцы сводили ломиком, по волоску, а бригадир слез на две ступени и махнул мне.

— Прокладки паронитовые, по стандарту. — Он ткнул в планшет. — Вот пункт. Болты крест-накрест, момент по таблице. Ключ с лимбом, поверенный.

Я навалился на край камеры, чтобы видеть ключ. Под рёбрами упёрлось, я переждал. Стрелка на лимбе доходила до риски, и монтажник снимал руку, как с горячего. На всех болтах, до последнего.

— Фланцы сошлись?

— Щупом проверено. Пункт шесть.

— Опора?

— Новая. Вот.

Я ждал, что на каком-нибудь вопросе он полезет в планшет и станет листать. Палец у него стоял на нужной строке раньше, чем я договаривал. Спрашивал я, пока вопросы не кончились, и про опору спросил второй раз. Он показал ту же строку.

— Открывай, — сказал бригадир наверх.

Задвижку выше по улице провернули в три приёма. Труба у моего колена загудела, стукнула один раз и дальше гудела без стука. Под клапаном зашипело и перестало.

Стрелка нового манометра пошла от упора. Шкала до шестисот, цена деления пять. Стрелка дошла до двухсот и встала.

— Двести, — сказал бригадир. — В допуске.

Я смотрел на неё, пока от ветра не заслезились глаза. Она не дрогнула.

Фонари над Стим-авеню загорелись от камеры вверх, один за другим, до поворота. Горели все, и ни один не мигал.

Ящик со снятым двое монтажников подняли в кузов машины корпуса, за ручки. На борту по трафарету шла белая надпись: «Склад снятых узлов». Под ней номер машины и знак корпуса.