Ривенхольд #2. Чужой стандарт

Фамилию сменить можно за один вечер. Рост, возраст, руки и выговор меняются хуже, и искать надо по ним.

Я начал с морга.

Опись вёл фельдшер, почерком, который к концу каждой страницы съезжал вниз. Номер, где подобран, пол, возраст на глаз, рост на глаз, особые приметы. Мужчин за пятьдесят среди неопознанных было семеро. Я читал каждого до конца. Двое обгоревших, подобранных у суконной мануфактуры. Один утонувший в коллекторе, рост ниже моего на голову. Один с татуировкой речника на предплечье. Трое без особых примет лежали в одном цехе на доках, в робах, под одной балкой.

Руки фельдшер описывал только тогда, когда на них чего-то не хватало.

Человек, который учил меня стрелять, поправлял мне локоть двумя пальцами, молча, и ждал, пока я выдохну.

Я закрыл опись и оставил её на подлокотнике.

Карантин был короче. Список по баракам, фамилия, возраст, откуда. Столичных в нём не было вовсе. Люди из четвёртого сектора, с доков, с Литейной. Возраст стоял у всех, выговора не стояло ни у кого. Выговор пишут только на заставе, когда человек говорит, откуда идёт.

Я перевернул последний лист и вернул список на стул.

Рэй сидел, опустив голову, и смотрел, как у него на колене лежит фуражка. Один раз глаза у него закрылись, и он открыл их сам. Я ждал, что он спросит, кого я ищу. Он не спросил.

Заставы.

Южная и восточная сводки шли по спискам: фамилия, откуда, куда, причина задержания, кем отпущен. Отставной фельдфебель с поддельным пропуском. Двое грузчиков, которые лезли через решётку водостока. Женщина с ребёнком, отпущенная к утру. Выговор писарь восточной ставил тем, кого задерживал: «говорит по-столичному», «говорит по-южному». Столичных за десять дней там было трое. Двоим было под тридцать. Третьему было семьдесят четыре, и отпустили его к дочери под расписку. Северная давала своих задержанных списком в самом конце, одиннадцать фамилий, и того, кого я искал, среди них тоже не было.

Я отложил и их.

Потом взял северную ещё раз, с первой страницы. До списка она была устроена иначе. Её писарь шёл по ночам, строкой на ночь: смена заступила, смена сдала, задержано столько-то. Там, где никого не задерживали, так и писал: «Задержанных нет», и ставил подпись начальника смены. Почерк был с нажимом, на всех страницах одинаковый.

Я повёл пальцем по строкам сверху вниз.

Строки шли одна под другой, без пропусков. Ночь, когда рухнул Магистрат: задержано четверо, все отпущены утром по спискам Гвардии. Вечерняя смена следующего дня заступила, подпись. Утренняя смена сдала пост, подпись.

Палец у меня остановился между ними.

Ночной строки там не было. Под вечерней сменой сразу стояла утренняя.

Я перелистал сводку до конца. Все остальные ночи стояли на месте, каждая своей строкой.

— Рэй.

Он поднялся с дивана сразу, фуражка упала на пол.

— Здесь. Ночь после обрушения. Почему нет строки?

Рэй наклонился над столом и прочёл то место, куда я держал палец. Прочёл ещё раз, шевеля губами.

— Не знаю, Ваше Высочество. Сводку переписывал писарь заставы, с поста журнала не выдают. Мне её отдали готовой.

— Журнал где?

— На посту. На северной.

Я взял со стола карандаш и обвёл пустое место между вечерней строкой и утренней, два раза, пока линия не легла жирно.

Северную сводку я сложил пополам и положил на сейф, отдельно от остальных двух.

Рэй поднял фуражку с пола и стоял, держа её в руке.

— Машину к половине шестого, — сказал я.

Глава 3. Столичная пломба

К шести в мастерской стемнело, и лампу я зажгла от зажигалки Илара, со второго раза. Вечерний замер вышел тот же, сорок один. Я вписала его в тетрадь под утренний и поставила её на полку у лестницы в подвал, к первой.

В Тупик въехала машина и встала у моей двери. Свет фар пролез в щели между досками и лёг на пол полосами.

В щель мне было видно колонку. У неё стояли двое солдат Рэя в прожжённых шинелях, а на шаг ближе к моей двери — третий, в шинели корпуса, с винтовкой у ноги.

Дверь толкнули снаружи. Она проехала до середины и села. Толкнули ещё раз, вежливо, и она не двинулась.

— Сейчас, — сказала я и упёрлась в неё плечом.

Первой вошла Лангфорд, боком, не задев косяка. Дорожное пальто застёгнуто, в руке фонарь, под мышкой блокнот в клеёнке. За ней секретарь с рулеткой, потом Сейл с саквояжем и техник корпуса с деревянным ящиком. Эти двое остались у прилавка.

— Добрый вечер, — сказала Лангфорд мастерской. — Длина помещения.

Секретарь присел у порога и зацепил крючок рулетки за доску. Лента с треском поползла через мастерскую, мимо моих ботинок. Я отступила.

— Одиннадцать шестьдесят, госпожа советник.

Лангфорд записала.

У верстака она остановилась, тронула винт струбцины пальцем в перчатке, заглянула под верстак, где лежали половины тисочной лапы, и пошла в угол.

Бернард лежал на брезенте, лицом к стене. Она посветила ему в окуляры. Окуляры тлели оранжевым и за светом не повернулись.

— Голем, повреждён, на учёт.

Секретарь приложил рулетку к корпусу, от катков до макушки, и задел брезент на культе. Я натянула брезент обратно и прижала проволоку пальцем, пока он записывал цифру.

— Там задняя комната, — сказала я. — Через неё идёт обратка.

Я обогнала Лангфорд, открыла дверь и держала левой, пока она светила на трубу под потолком.

Выходя, Лангфорд сказала «спасибо» двери, которую я держала.

У задней стены, возле лестницы в подвал, она остановилась сама. Каркас на этой стене шёл низко: медная полоса по кладке на высоте пояса, у лестницы она ныряла в пол. Выше лежал голый кирпич.

Лангфорд поставила фонарь на пол. Стянула перчатку, зажала её под мышкой вместе с блокнотом и положила ладонь на кирпич, на уровне своего лица. Всей плоскостью, пальцы врозь.

Я клала ладонь на эту стену каждое утро, прежде чем лезть с термометром на табурет. Пальцы врозь, как у неё.

Лангфорд переложила руку выше на ладонь, подержала там и сняла. Достала блокнот и записала две строки.

Медь греет кирпич до пояса. Там, где стояла её рука, меди нет. Кирпич там я мерила утром и в полдень, и оба раза он был тёплый.

— Вы и подпись со стены возьмите, — сказала я и стукнула костяшкой по кирпичу, где только что лежала её рука. — Раз она у вас тут за хозяйку.

Лангфорд дописала строку и натянула перчатку, палец за пальцем.

Глупо. Я поставила лампу на верхнюю ступеньку и начала сама.

— Контур фундамента замкнут на арматуру, кабель посажен на угольник стяжным болтом. Держит одиннадцатый день. Каркас греется от контура, на верхнем узле сорок один. Такт — три толчка и провал на четвёртом, это перемычка. Выше меди кирпич тоже греется. Откуда, пишу во второй тетради.

Лангфорд слушала и смотрела на стену. Карандаш у неё стоял на бумаге и не двигался. Когда я кончила, она повернулась ко мне.

— Благодарю вас. — Потом секретарю: — Запишите. Контур фундамента, кабель на временном креплении, температура каркаса сорок один. Со слов проживающей.

Перо у секретаря скрипело долго. «Проживающей» — слово длинное.

Столичный диплом с отличием, первая категория. Проживающая.

Я взяла лампу со ступеньки за дужку. Лангфорд подняла свой фонарь и посветила вниз, в подвал. Внизу блеснула вода.

— Узел магистральной сети, — сказала она секретарю. — Перечень стратегических объектов, номер позиции уточните в штабе. Охрана — пост комиссии.

Лампа у меня в руке качнулась, и тень от перил съехала по стене вниз.

Лангфорд обернулась к прилавку.

— Господин Сейл, счётчик ваш.

И отступила от лестницы к стене, освобождая проход.

Сейл поднял саквояж. Он прошёл мимо меня, близко, сказал «позвольте», и от него пахнуло спиртом.

Я пошла вниз третьей, держась левой за стену.

Внизу пахло илом и мокрым свинцом. У пустого постамента вода стояла по щиколотку, чёрная, и из неё высовывался барашек стяжного болта, кривой, облепленный илом.

Сейл остановился на последней сухой ступеньке и посветил на барашек, потом на кабель над ним.

— Самодельное соединение, — сказал он. — Отметьте.

Техник поставил ящик и записал в книжку, лизнув карандаш.

Счётчик висел справа от лестницы, на уровне третьей ступеньки: чугунный корпус, пять барабанов под стеклом, сбоку кран обвода с красным маховиком. Я протёрла стекло рукавом. Ноль, четыре, семь, один. Пятый барабан переползал с двойки на тройку.

Тетради остались наверху, на полке над лестницей. Карандаш был в кармане. Я прижала гипс к боку и написала на нём левой, по белому, поверх старых пятен: «0471 — 2/3». Цифры вышли крупные и поехали вниз по марле.

— Позвольте, госпожа Вандерхольт.

Сейл встал рядом, протёр стекло платком и прочёл вслух, раздельно:

— Ноль. Четыре. Семь. Один. Три.

Пятый барабан за это время встал на тройку целиком. Техник записал.

— Кран обвода закрыть, — сказал Сейл.

Техник взялся за маховик.

— Обвод держит контур, — сказала я.

— Понимаю.

Сейл достал из саквояжа тонкую книжку в серой обложке, открыл на закладке и повернул страницу к моей лампе.

— Пункт девятый. «При опломбировании прибора учёта на стратегическом объекте обводная линия перекрывается, запорная арматура пломбируется совместно с прибором». Прочтите сами, если угодно.

Я прочла. Слово в слово, и пункт отчёркнут на полях карандашом, по линейке.

— Благодарю, — сказал Сейл и закрыл книжку.

Маховик пошёл туго, с писком. На третьем обороте в трубе за стеной зашипело и смолкло. Четвёртый техник довёл до упора и отнял руки.

Сейл сел на вторую ступеньку, достал из саквояжа спиртовку с латунной крышечкой и зажёг. Огонёк встал синий.

Проволоку он продел через головки двух винтов на крышке счётчика, потом через спицу маховика и свёл концы. Скрутил плоскогубцами, три витка, и хвосты откушенной проволоки сложил в спичечный коробок.

Потом развернул вощёную бумагу. Палочка сургуча в ней была белая. Он грел её над спиртовкой, пока кончик не обвис, и сургуч лёг на скрутку густо, в палец толщиной. Одна капля сорвалась с палочки мимо и упала на ступеньку у его ботинка. Сейл посмотрел на неё и оставил.

На печатку он подышал и прижал её к сургучу. Подержал, считая про себя: губы у него шевелились. Отнял.

— Сорвётся пломба — отвечать мне, — сказала я.

Сейл посмотрел на меня поверх печатки.

— Вам, — сказал он.

Гул за стеной ушёл ниже.

Я услышала это ступнями раньше, чем ушами. Толчок, толчок, провал, толчок. Провал пришёл на третьем такте и дальше приходил только там. Дом держал контур, но держал его теперь на другой ноге.

Я положила ладонь на кладку рядом со счётчиком. Кирпич дрожал мельче, чем утром, и чаще.

Сейл дул на пломбу. Техник вытирал руки ветошью. Ни один из них не поднял головы.

Сейл положил на колено лист акта, придавил его саквояжем и стал писать. На слове «проволока» он остановился и пересчитал витки скрутки пальцем.

Потом поднял глаза выше, на полку. Тетради стояли там корешками наружу. Сейл поднялся к ним на несколько ступенек, взял верхнюю и полистал там же, стоя. На странице с утренней записью он задержался. Четвёрка там лежала на боку.

Он поставил тетрадь обратно, корешком к корешку, и спустился к своему акту.

— Рабочие записи оператора, — сказал он, записывая. — Две тетради. Оставлены на месте.

Слово «оператора» он написал без запинки.

Потом накрыл спиртовку крышечкой, и огонёк погас. Сейл сложил акт вчетверо и поднялся по лестнице, техник за ним. Их шаги простучали через мастерскую к двери.

Я стояла на нижней ступеньке, в воде, с ладонью на кладке.

Раскладушка за прилавком стояла на тех же досках, что грели меня всю неделю, и доски под ней теперь толкали с пустым местом на третьем такте. Я лежала одетая и держала ладонь на полу, пока где-то за рекой не пробило полночь. Потом зажгла лампу и пошла вниз.

Нижние ступеньки были мокрые, вода к ночи поднялась на палец. Я поставила лампу на третью ступеньку, рядом со счётчиком, и пломба оказалась у меня перед лицом.

Белый кругляш размером с пуговицу от шинели. По ободу буквы, в середине номер, края оплыли и застыли волной.

«Вам», — сказал Сейл. Хозяина в описи нет, в описи есть проживающая.

Отковыривать я её не стала, хотя хотелось. Поднесла ноготь левого большого к самому краю, туда, где сургуч сходил на нет, и надавила.

Край подался. Ноготь ушёл в него на волос и встал. Ни трещины, ни крошки. Когда я отняла палец, на краю остался мелкий полумесяц и на глазах начал заплывать.

Я вытерла ноготь о штанину.

Капля лежала на второй ступеньке, там, где её оставил Сейл. Белая горошина, сплющенная снизу, с хвостиком. Я поддела её ногтем. Она пристала к дереву и отошла с лёгким щелчком, целиком.

Холодная капля была твёрдая, как галька. Лампу я переставила ниже, на первую ступеньку и взяла каплю тремя пальцами правой.

Большой держит. Указательный держит.

Стекло было горячее. Я подержала каплю над ним, у самого верха, где поднимается жар. Капля заблестела с одного бока.

Я велела пальцам повернуть её другим боком. Указательный пошёл через полсекунды, большой ушёл раньше него, и капля выскользнула. Щёлкнула о ступеньку и ушла в щель у кирпича.

Я выковыряла её ногтем левой, лёжа грудью на ступеньках, и второй раз грела уже на ладони, над самым стеклом, пока ладонь терпела. Потом растёрла сургуч между большим и указательным.

Он потянулся.

Между пальцами встала нить, тонкая, белая, в полпальца длиной. Я развела пальцы шире. Нить истончилась, но держала. Крошек не было.

Серебряный кончик щупа, горячий, из кожуха сферы. На нём белый кусочек, и ноготь у меня под ним.

Пакет столичной поверки на лабораторном столе, белая печать на бечёвке: лаборант снял её целиком, одним куском. Тёткин конверт, тонкий, белая капля на клапане.

Магистратские печати на повестках я ломала ногтем, и они сыпались на стол бурой трухой.

Я растёрла сургуч ещё раз. Нить встала опять, такая же. Такая же была на щупе.

Я поднялась к полке, сняла вторую тетрадь и открыла её с конца. Я придавила тетрадь гипсом и оторвала от последнего листа угол, по сгибу.

Сургуч я положила на середину клочка и завернула в четыре сгиба. Концы закрутила.

Свёрток я опустила во внутренний карман куртки, к зажигалке. Зажигалка была холодная. Пуговицу на кармане я застегнула левой с третьего раза.

Потом задула лампу.

Наверх я шла в темноте, по стене, левой рукой. Раскладушка скрипнула, когда я легла, и больше я не вставала.

Стучали в заднюю дверь, два раза, костяшкой.

Я спала одетая, и встать было делом одной руки: упереться левой в край раскладушки, сесть, спустить ноги. В окне было черно. Засов я отодвинула ладонью.

Илар стоял на пороге без кителя. Шинель без погон, застёгнута на одну руку, левая под ней, на бандаже. От него пахло сургучом и бумагой, как в кабинете, где плохо топят, и немного горелым.

— Разбудил, — сказал он.

— Разбудил. Заходи.

Кухня у меня тесная, медь по стенам, плитка вся в трещинах. Я тронула конфорку, и она заурчала, сразу, без подачи.

Илар взял чайник правой и подставил под кран. Кран я открыла левой. Трубы подумали, плюнули ржавым и пустили воду толчками. Он держал чайник, не качнув, пока я не закрыла.

Банку с кофе я поскребла ложкой по дну. Ложка вынесла серую пыль.

— Тот же, — сказала я.

— Вижу.

Он поставил чайник на конфорку и сел на ящик у стены, спиной к меди. Садясь, он тронул правой нагрудный карман шинели и убрал руку на колено.

Я достала с полки две кружки. Рядом лежали мои часы с трещиной, стекло к стене. Я перевернула их: двадцать минут шестого.

— Что опечатал Сейл?

Голос у него был тот, каким спрашивают дежурного.

— Счётчик. Кран обвода перекрыли и опломбировали вместе с ним, одной проволокой. Пункт девятый, он мне показал в книжке.

— Ещё что?

— Лангфорд перед ним обошла лавку с секретарём. Всё обмерили, Бернарда поставили на учёт. Я теперь проживающая.

Он кивнул. Ложку я взяла со стола левой, и рука по дороге прошла у меня мимо груди, мимо кармана, где лежал свёрток. Я насыпала пыль в кружки, поровну.

— Что с домом?

— Гудит ниже. Провал был на четвёртом такте, теперь на третьем. Держит.

— Долго?

— Посмотрю по тетради.

Чайник зашумел. Илар потянулся с ящика, снял его правой и налил, сначала в мою кружку, потом в свою. Пар поднялся ему в лицо, и он не отвернулся.

Он смотрел на мою правую руку. На гипсе, поверх пятен, стояли мои цифры, съехавшие по марле.

— Это что?

— Показания. Сняла до пломбы. Сейл потом прочёл их вслух для акта, и у него вышло на одну больше.

— На одну.

— Барабан шёл.

Я одёрнула куртку на груди, ладонь прошла по пуговице внутреннего кармана и ушла вниз, к фартуку.

Спросить было просто: что у тебя в кармане. Пять слов. Тогда он спросит про мой, тем же голосом, каким спрашивал про Сейла. Я взяла кружку и отпила. Кофе был жидкий, горький, пах ржавчиной.

У входа в Тупик посигналила машина, раз и ещё раз.

Илар поднялся. Правая у него опять прошла по нагрудному карману, сверху вниз, до пуговицы.

— Я на северную заставу, — сказал он.

Он допил стоя, в три глотка, поставил кружку на плитку и пошёл к двери. Между мной и медью на стене места было на одного, и он прошёл у меня за спиной.

Ладонь легла мне на затылок, поверх спутанных волос. Тёплая, тяжёлая. Я услышала, как он вдохнул: коротко, до половины, дальше у него не шло.

Ладонь ушла.

Я стояла лицом к плитке. Конфорка урчала. Сзади стукнул засов, и под окном прошли шаги, к Тупику. Хлопнула дверца машины, мотор ушёл к Стим-авеню.

Вторую кружку я мыла левой, под краном, который опять плевался. Вытерла её краем фартука и поставила на плитку вверх дном, рядом со своей.

Потом я прижала ладонь к куртке, к внутреннему карману. Свёрток за ночь согрелся от меня и под пальцем подавался, как край пломбы под ногтем.

Глава 4. Северная застава

В четыре на плацу сменился часовой. Сапоги прошли под окном, стукнул о камень приклад, и опять стало слышно, как в печке оседает зола.

Я выдвинул ящик стола. Он шёл туго и на середине перекашивался, его надо было подать вверх. Конверт лежал там, где я его держу, под пачкой чистых бланков лицом вниз.

Жёлтая плотная бумага. На клапане остался белый сургуч, сорванный почти месяц назад. Печать по краю слома читалась наполовину: дуга века и под ней короткие штрихи. Глаз резали грубо, ножом, без лупы.

Северная сводка лежала на сейфе, сложенная пополам. Я перенёс её на стол и прижал сгиб чернильницей. Карандашный овал на месте ночной строки за ночь никуда не делся.

Письмо я положил справа от сводки.

Один лист, без подписи, без даты. Текст я знал наизусть и читал его с конца. «Уходи, пока ворота не закрыли». Нажим на последнем слове, хвост у «з» уходит под строку.

Сгибов было два, поперёк листа: втрое, под узкий тубус. Я провёл ногтем по каждому. Бумага на них вылохматилась до ворса. Поверх сгибов по всему листу шла мелкая сетка заломов: это я его тогда скомкал, в кабинете, и потом расправлял ладонью на колене.

Запах кожи из бумаги выветрился. Лист пах моим ящиком, сургучом и пылью. Края у него были целые. Палёную записку про Офелию, покойную тётку Аделин, я тогда смял и бросил в канаву, а этот лист сохранил.

Я надавил ногтем на сургуч, на край слома. Он был твёрдый, как в тот день, и ноготь соскользнул. На ногте остался белый жирный след, как от свечи.

Этот человек учил меня стрелять. И врать. Записки он мне тоже складывал втрое.

Я положил лист на сводку, рядом с овалом. Правый край листа приподнялся по старому сгибу.

В дверь стукнули один раз.

Рэй вошёл без фуражки, с листком из аппаратной. Глаза у него были красные, воротник застёгнут на все крючки.

— Ваше Высочество. Комиссия подтвердила созыв командующих. В девять, в штабе.

Он положил листок на край стола, подальше от письма.

— Машину вы велели к половине шестого. На северной к семи будем, не раньше, объезд у руин. К девяти обратно не успеть.

— Знаю.

— Разрешите, я съезжу сам. Журнал перепишу слово в слово, к обеду он будет у вас.

Я взял карандаш и постучал им по овалу на сводке.

— Эту тоже переписывали.

Рэй посмотрел на овал и больше ничего не предлагал.

— Иди. Зайдёшь через четверть часа.

Дверь за ним закрылась.

Поле у сводки было широкое, писарь оставлял его под пометки. Я написал там два слова, имя и фамилию. Карандаш был тупой, и буквы вышли толстые.

Лоран Вейс.

Я прочёл их про себя.

Полоску я оторвал вдоль поля, от верхнего края до нижнего. Бумага рвалась плохо, с волокном. Сложил её вдвое и положил в пепельницу.

Зажигалки при мне давно не было. Спички лежали в ящике, в картонном коробке. Первая сломалась о тёрку, вторая зажглась.

Полоска занялась с угла. Она выгнулась, почернела и свернулась. Буквы продержались на чёрном дольше бумаги, серые, потом пропали. В кабинете запахло горелым.

Я сложил письмо по старым сгибам, втрое, и убрал в конверт. Китель я расстегнул одной рукой и стянул с правого плеча, левый рукав снимался дольше, через бандаж. Повесил китель на спинку стула. Шинель висела на гвозде у двери, погон на ней не было.

Рэй постучал, когда я просовывал в рукав правую руку.

— Сначала в Тупик Медных Игл, — сказал я. — Оттуда на северную.

— В Тупике в шесть наш пост снимается, Ваше Высочество. Комиссия заступает.

— Пост сдадут без тебя. Дежурному скажешь: командующий на заставе. До Тупика я пешком.

— Есть.

Он посмотрел на пепельницу и вышел.

Конверт я опустил в нагрудный карман шинели и застегнул клапан. Шинель застегнул на одну руку. Потом погасил лампу.

В пепельнице лежал чёрный завиток бумаги. Я закрыл за собой дверь.

Из Тупика Рэй увёз меня, едва я вышел от Аделин. Через город ехали полтора часа. Стим-авеню у руин перекрыли, объезд шёл по набережной. На каждом перекрёстке Рэй сбрасывал ход перед патрулём. Во рту у меня держался её жидкий кофе с ржавчиной.

Северная застава стояла там, где кончалась булыжная мостовая: два кирпичных столба, ворота из железных полос, караулка с трубой. За воротами поднималась насыпь окружной ветки, она огибала город с востока. Ветер шёл с севера, мокрый, с угольной гарью.

Рэй остался у машины. Я пошёл к караулке.

Лейтенант вышел навстречу, на ходу затягивая ремень, и встал в дверях.

— Куда? Посторонним к воротам нельзя. Кто такой?

Потом он увидел пряжку бандажа под распахнувшейся полой и поднял глаза на лицо. Рука у него пошла к козырьку.

— Ваше Высочество. Виноват.

— Журнал выхода. Ночь после обрушения Магистрата.

Он не отступил из дверей. Достал из-за обшлага сложенную бумагу и развернул её передо мной.

— С сегодняшнего утра, Ваше Высочество. Нарочный привёз в шесть. Документы поста выдаются через реестр комиссии, по запросу.

Бланк комиссии, отпечатанный, графы по линейке. Внизу подпись секретаря, чернила свежие.

— Я его не забираю, — сказал я. — Откройте при мне.

Лейтенант посмотрел на бумагу, потом через моё плечо на дорогу, где стояла машина.

— Под вашу ответственность, Ваше Высочество.

— Под мою.

Он сложил бланк, убрал обратно за обшлаг и отступил в караулку, пропуская меня.

В караулке пахло мокрыми тулупами, махоркой и керосином. Печка в углу гудела. Двое солдат у окна поднялись с лавки и встали к стене.

Журнал лежал на полке над столом, толстая книга в брезентовом переплёте, углы обиты жестью. Лейтенант снял его обеими руками, положил на стол и стал листать от конца. Страницы шли по ночам: смена заступила, ворота закрыты, отметки о выходе, смена сдала. Почерки менялись от ночи к ночи.

На одной странице он остановился и придержал её ладонью.

Правый верхний угол у неё был отчёркнут красным карандашом, косой чертой.

Страница была почти пустая. Под строкой о закрытии ворот стояла одна запись. Почерк медленный и с нажимом: так пишет человек, которому писать приходится редко. Выход, один человек. По особому пропуску. Печать: белый сургуч, глаз от руки, закрытый. Маршрут, переписано с пропуска: «Ривенхольд — Саррат, южная линия». Посадка на разъезде за заставой. Подпись постового, крестик вместо росчерка и фамилия печатными.

На поле, против слова «закрытый», постовой нарисовал этот глаз. Дуга, под ней штрихи вниз, разной длины. Срисовывал он долго и два раза вёл одну и ту же линию.

Я провёл пальцем по записи от первого слова до последнего. Потом ещё раз.

— Почему этой ночи нет в сводке?

— Особые пропуска в сводки не переписывают, Ваше Высочество. Так положено. Начальник смены отчёркивает угол, писарь страницу пропускает. — Он тронул красную черту ногтем. — Задержанных в ту ночь не было. Вы задержанных и спрашивали.