Ривенхольд #2. Чужой стандарт

— Вещественное доказательство по делу об обрушении, — сказал он. — Оператор показала, что поставила регулятор в центральный паз и вывела узел в форсаж. Это тот узел и тот регулятор. Упаковать в ящики поверки, опечатать, отправить в Столицу на экспертизу. Регулятор отдельно.

Хоффман пожал плечами.

— Хотите лом — забирайте лом.

— Инженер-полковник, узел остаётся в городе. — Бинт под шинелью натянулся, когда я выпрямился. — Под охрану гарнизона.

— Мандат комиссии распространяется на всё, что связано с обрушением, — сказал Сейл. — Гарнизон может охранять. Решает комиссия.

— Узел принадлежит лавке в Тупике Медных Игл. Магистрат вынес его оттуда без акта.

— Заявление владелицы комиссия примет. Когда её допустят к подписи.

— Кольцо моё. Я носил его на руке.

Сейл перевернул лист в папке.

— Документ о праве собственности у вас есть? Опись, клеймо в реестре, дарственная?

— Нет.

— Как регулятор попал в узел?

— Меня обыскивали после дамбы. Кольцо я снял сам.

— Опись обыска?

— Была у Фоглера.

Сейл посмотрел на трещину в потолке, над которой лежал весь Магистрат.

— Я запишу ваше заявление и приложу к описи. Оно поедет вместе с кольцом. — Он раскрыл папку на колене, поставив ногу на обломок. — В Столице разберут.

Хоффман кивнул монтажнику.

Ломик вошёл между медью и золотом, соскочил и чиркнул по меди светлой полосой. Монтажник упёр его в край паза и надавил всем весом. Хрустнуло. Кольцо вышло с куском меди, прикипевшим к боку, и звякнуло о бетон. Монтажник поднял его двумя пальцами и положил в малый ящик, на стружку.

Сейл присел у обломка, зажёг спиртовку и развернул палочку сургуча. Монтажник тем временем закрыл крышку и обтянул её шнуром крест-накрест, концы продел в пломбу.

Сургуч над огнём обвис. Капля легла на узел шнура густо и закрыла его целиком. Сейл подышал на печатку и прижал. Отнял.

Сургуч был белый.

— Поднимайте к путям. Корпус узла — в длинный. Опись подпишу наверху.

Малый ящик обвязали верёвкой. Монтажник крикнул в колодец. Ящик оторвался от пола, качнулся, стукнул углом о перила и пошёл вверх, в серый свет.

Я смотрел, пока он не ушёл за край колодца.

К хирургу я не поехал. Стемнело, Рэй ждал с машиной у каната.

Рубаха присохла к плечу. На выбоинах машину встряхивало, рубаха отрывалась от кожи по краю бинта, и под ним опять теплело.

— Через Тупик, — сказал я.

До рампы по набережной было ближе. Рэй сбросил ход и свернул.

У колонки стоял часовой комиссии, фонарь на ремне. Он поднял его на фары и прикрыл глаза ладонью. Рэй остановил машину, мотор глушить не стал.

В лавке горело окно над прилавком. Лампа стояла низко, и свет лежал на стекле жёлтым пятном до половины рамы.

— Подъехать к двери, Ваше Высочество?

Я взялся правой за ручку дверцы. Манжета на левом рукаве стояла колом, бурая, и пахла железом.

Два раза в заднюю дверь, костяшкой. Она откроет, увидит рукав и…

Ручку я отпустил.

— На рампу.

Рэй сдал назад до угла. Свет из окна ещё полежал на мокрой брусчатке и пропал.

На товарной рампе фонари горели через один. Паровоз стоял под парами в голове состава и выпускал пар из-под колёс толчками.

Вагон с раскопа стоял против фонаря, крытый, дверь откачена. Солдаты гарнизона носили ящики по сходням. Длинный несли вшестером, на ремнях, и сходни под ним прогибались. Малый один солдат нёс у груди и на повороте в дверь придержал его подбородком.

Конвой шёл по моему наряду, до сдачи у вагона.

Начальник конвоя, лейтенант гарнизона, подошёл и откозырял.

— Погрузка к концу, Ваше Высочество. Всё по описи.

У вагона стоял писарь в шинели комиссии, с планшетом. Под зажимом лежала накладная, три листа через копирку. Писарь подал планшет лейтенанту и показал графу.

— Подпись о сдаче у вагона. Здесь.

Лейтенант расписался на колене. Я встал у его плеча. Писарь забрал планшет и прижал к груди, накладной внутрь.

— Бумага для конвоя. Получатель по реестру поверки.

— Я командую конвоем.

— Конвоем, Ваше Высочество. Грузом комиссия.

Лейтенант посмотрел на писаря, потом на меня. Протянул к планшету руку, ладонью вверх.

— Экземпляр конвоя остаётся конвою. По уставу.

Писарь подержал планшет ещё. Потом отстегнул зажим и отделил от копирки нижний лист. Лейтенант сложил его вдвое и протянул мне.

— Наряд ваш. Экземпляр ваш.

Копирка пропечатала лист с синим ореолом вокруг каждой буквы. Я встал под фонарь, положил блокнот на левую ладонь, на бандаж, и прижал большим пальцем.

Номер вагона. Я переписал его цифру под цифрой и поднял глаза на жестяную табличку на борту, в копоти. Сошлось.

Маршрут: Ривенхольд — Столица. Первым эшелоном.

Получатель: по реестру поверки. Этого я переписывать не стал.

Серия пломб, одна на все места, с первого номера по последний. Переписал два раза, второй сверяя по буквам. Писарь стоял рядом и смотрел мне в карандаш.

В правом верхнем углу стоял штамп, прямоугольный, вкось. Я наклонил лист к фонарю.

«Вне очереди».

Лист я сложил по сгибу лейтенанта, сунул в нагрудный карман шинели, к письму, и застегнул клапан.

Дверь вагона покатили по направляющей до упора. Лейтенант продел в скобы проволоку и обжал пломбу клещами.

Паровоз дал пар.

Я раскрыл блокнот и под серией пломб дописал последнюю строку.

«Вне очереди».

Глава 9. Ночью наоборот

Из окон второго этажа вываливался пар и оседал на карнизе каплями. На третьем стояли настежь все четыре окна, и из крайнего кто-то махал на улицу полотенцем, как веником.

Сюда я уже ездила, в карете, с кофром на коленях. Воздух тогда был чистый, пах кофе. Сегодня с тротуара тянуло горелой краской: наверху она пузырилась на рёбрах радиаторов.

Управляющий прислал за мной мальчишку в десятом часу.

— С утра одиннадцать квартир, — сказал управляющий. — Корпус пишет «в допуске». Мне нужно, чтобы к обеду перестали жаловаться.

— А отчего жарко, вам не нужно?

— Мне нужно, чтобы перестали, госпожа Вандерхольт.

На углу из мостовой поднимался новый клапан корпуса: кожух в свежей серой краске, манометр под стеклом, на маховике белая пломба. Рядом курил в кулак техник корпуса, с журналом под мышкой. От клапана в дом уходил стояк, по стене, вплотную к водосточной трубе, на общих хомутах.

Клапан мне трогать нельзя. Стояк за ним тоже. Водосток жестяной, домовой, и в описи комиссии его нет.

Контактный термометр я прижала к водостоку у самого хомута и примотала проволокой. Жесть через хомут отдаст меньше, чем держит стояк. Сколько покажет, столько и ещё сверху.

Ртуть поползла. Часы я открыла и положила на ладонь.

Техник бросил окурок и подошёл.

— Кто вам разрешил мерить у клапана?

— У клапана никто. — Руку с трубы я не сняла. — Я меряю водосток. А у вас вон с третьего этажа пар валит, и ему тоже никто не разрешал. Его запишите первым.

Техник поглядел на пар, вернулся к клапану и постучал ногтем по стеклу манометра. Стрелка не шелохнулась.

— Двести ровно. В допуске. Узел поставлен, принят, опломбирован. Жалобы — к домовому хозяйству.

Ртуть шла вверх и вставать не собиралась.

В стояке ударило, глухо, как кувалдой в мешок с песком, и хомут под проволокой звякнул. Наверху с треском распахнулась рама, стекло посыпалось на карниз, и из окна вывалилось белое облако. За ним закричали в два голоса. Один был старый и высокий.

Часы на ладони показывали без восемнадцати одиннадцать. Я сунула их в фартук и побежала.

В подъезде стояла баня, с перил текло. Жильцы в халатах жались на площадке второго этажа. Дверь на третьем была открыта.

В комнате пар висел до потолка. Из верхней пробки радиатора била струя, со свистом, веером в угол. В углу на кровати сидела старуха в чепце, поджав ноги, и держала у горла край одеяла.

— Сидите, — сказала я. — В пар не вставайте.

Полотенце с гвоздя я окунула в кувшин на умывальнике и намотала на левую кисть, в три оборота.

Вентиль на подводке сидел у самого пола, латунный барашек. Я присела под струю, пар свистел над ухом. Взялась полотенцем за барашек и повернула.

Барашек стоял. Прикипел.

Гипсом я упёрлась в пол и налегла на левую всем плечом. Полотенце скользило по латуни. Я поймала край ткани под крыло барашка, повернула ещё, и в резьбе хрустнуло. Четверть оборота. Струя качнулась, пошла ниже, и край её прошёл мне по руке, над полотенцем.

Руку дёрнуло к груди. Я вернула её на латунь. Четверть. Ещё. Свист сел на тон, на второй, струя опала и забулькала по рёбрам.

Радиатор щёлкнул и затих.

Старуху я вывела на лестницу за локоть, через одеяло. В дверях она обернулась.

— Подушка там намокла.

— Высохнет.

На ступеньке я размотала полотенце. Кожа над ним, на два пальца шириной, стала красная и блестящая, у косточки вздувалось белым. Женщина в халате сунула мне полосу чистой простыни. Я обмотала запястье мокрым полотенцем, поверх простынёй, и затянула узел зубами.

Внизу ртуть стояла на ста восемнадцати. По таблице к двумстам на клапане стояку положено градусов девяносто. Жесть через хомут отдала больше.

Техник писал у водостока, раскрыв журнал на колене.

— Вандерхольт, — сказал он, не поднимая головы. — Через «д»?

— Через «д».

— Адрес.

— Тупик Медных Игл.

Цифры у него выходили крупные, и я прочла их с шага: «10.42». Рядом шла моя фамилия. Адрес я назвала раньше, чем подумала. Впрочем, управляющий сказал бы и так.

Повестку я развернула на колене оборотом вверх. Карандаш в левой держался плохо. «10.42. Верх. город. Водосток у стояка 118. Клапан 200». Строка съехала вниз, как все мои строки теперь.

Проволоку я смотала на палец. От угла по склону, к реке, уходила магистраль: люки через каждые сорок шагов, вокруг каждого светлая свежая брусчатка. Я пошла по люкам вниз. У каждого присаживалась и клала ладонь на свежий камень, и спуск к реке занял у меня полдня.

В портовую насосную я спустилась к трём. С потолка там капало на кафель у щита. За стеной стояли склады солёной рыбы, и пахло рыбой, а под ней мазутом.

Три насоса работали, пол под подошвами гудел. Щит занимал всю стену: двенадцать манометров в латунных ободках, стёкла в соляном налёте.

Дежурный инженер корпуса шёл вдоль задвижек с картонкой в руке. У каждой он нагибался, трогал шток ладонью и ставил на картонке галочку. Шинель расстёгнута, щёки в щетине. У последней задвижки он развернулся ко мне.

— Посторонним нельзя.

— Инженер. Вандерхольт.

Я подала повестку лицевой стороной. Он прочёл её от шапки до подписи, держа за края.

— Комиссия. По Магистрату?

— По Магистрату.

Он сложил повестку по её сгибам и вернул.

Стрелки на щите дрогнули. Сели все разом, на одно деление, постояли и сели ещё на одно. На крыше взвыла сирена, низко, потом выше. Инженер глянул на часы над щитом и пошёл к конторке, не бегом.

Записал в журнал строку и прошёл задвижки заново, с первой, трогая каждый шток. Насосы под полом взяли ниже тоном. Сирена стихла. Стрелки остановились там, куда сели.

— Сто девяносто шесть было, — сказал он щиту. — Сто восемьдесят.

— Покажите журнал.

— Нет. — Он закрыл журнал и положил на него ладонь. — Лицу под следствием документы корпуса не показывают. Это у меня в инструкции, на второй странице.

— Минуты падений. Больше ничего.

— Документы корпуса.

Он стоял, ладонь на журнале, и смотрел на щит. Я не уходила.

С потолка капнуло ему на рукав. Он стряхнул каплю, открыл журнал, повернул его к себе корешком, так, чтобы мне не было видно ни строчки, и повёл пальцем.

— Читать вслух инструкция не запрещает.

— Читайте.

— С утра. Восемь пятьдесят. Минус девять на коллекторе. Девять тридцать одна, минус двенадцать.

Минуту он читал вперёд, цифру следом. Я молчала.

— Десять сорок две. Минус восемнадцать.

Под большим пальцем у меня стояла карандашная строка. «10.42».

Он поднял глаза от журнала и увидел, куда я смотрю. Палец его вернулся на строку.

— Десять сорок две, — прочёл он ещё раз, медленнее. — Минус восемнадцать. Самое большое за день.

Одна минута. Давление в городе с утра скачет где попало, и какая-нибудь из его минут всё равно легла бы на мою.

— Дальше.

— Двенадцать ноль пять, минус семь. Час сорок, минус десять. Три ноль девять, минус шестнадцать. Это вот сейчас было.

С потолка упала капля и стукнула о его картонку.

— Всё поставлено по чертежу, — сказал он. — Я сам принимал. Задвижки открыты, насосы на ходу. Утечки нет, я обошёл трассу по люкам до самых складов. А давление уходит. Куда — не знаю.

Из кармана шинели он вынул черновик, книжку в клеёнке, распухшую от сырости, вырвал листок и стал писать на конторке, согнувшись. Все минуты столбиком, против каждой — сколько ушло. Под последней провёл черту.

Листок он подал мне так же, как вернул повестку, за края.

— Это из моего черновика. Журнал при мне.

— Поняла.

Листок я положила на повестку, исписанным к исписанному, чтобы его «10.42» легла на мою, и убрала во внутренний карман. Запястье под простынёй дёрнуло, когда я застёгивала куртку.

Вверх, к Стим-авеню, я шла долго, с остановками.

На Стим-авеню, под уличными часами над аптекой, четверо держали в руках свои карманные. Мужчина в котелке тряс свои у уха.

— Шесть! — Он ткнул вверх. — А я с вокзала иду. На вокзальных без двенадцати было.

— Вокзальные врут, — сказала женщина с корзиной.

— Мои тоже врут? Я их утром ставил!

Я открыла свои. На моих было без одиннадцати шесть. Котелок выругался и сунул часы в жилет, не закрыв крышку.

Повестку я приложила к стене аптеки, под витриной с банками. «Стим-ав., часы над аптекой +11». Хоть кто-то в этом городе торопится.

Часовой у колонки поднял фонарь на мою руку и опустил. Входную я дотолкала плечом.

В мастерской было темно и тепло. Бернард стоял у двери подвала, окуляры тлели.

Лампу я поставила на пол, фитиль пониже. Простыню с запястья срезала ножом и замотала руку бинтом из кофра, от ладони до середины предплечья. Пузырь у косточки лопнул, и бинт сразу промок.

Села я на пол, в двух шагах от него, с той стороны, где до ленты дальше. Часы открыла и положила перед собой, рядом листок инженера.

Бернард не шевелился. От корпуса шло тепло, как от печки, протопленной днём.

В шесть пятьдесят одну у него внутри щёлкнуло.

Шея пошла вправо, свои десять градусов, и встала. Окуляры ушли от ленты в стену. Потом клешня в брезенте сдвинулась по полу, упёрлась, и он повёл за ней весь корпус. Гусеница провернулась на обрезке, обрезок скрежетнул по доскам и поехал вместе с ней.

— Стой, — сказала я.

Он довернул. Встал боком к двери, окулярами в угол наружной стены.

Стальную линейку я стянула с верстака, не вставая. Приложила вдоль гусеницы, с дальнего от двери бока, придавила гипсом и провела мелом по ребру. Потом повела линию дальше по доскам, на четвереньках, опираясь на гипс. Линия пошла через мастерскую наискось, мимо верстака, и упёрлась в наружную стену у самого угла.

За этим углом был Тупик, за Тупиком спуск к набережной. Дальше вода и доки.

Я не успела подняться с колен.

С реки, из-за крыш, дошёл вой. Далёкий, тонкий, он поднялся на второй тон. Сирена портовой насосной.

Минутная стрелка у меня на часах стояла на пятьдесят второй.

Сирена выла, пока я ползла обратно к лампе, потом осела и стихла. У Бернарда опять упёрлась клешня, обрезок проскрежетал назад, и он встал к двери, как стоял.

У начала линии, там, где был бок гусеницы, я написала: «18.51 пов. 18.52 сир.».

Совпадение, наверное.

Листок инженера лежал у лампы. Последней у него стояла «15.09». Я провела ногтем под его чертой, туда, где листок был чистый.

Ждать пришлось полчаса. Забинтованную руку я держала на колене ладонью вверх, чтобы бинт не тёрся.

В семь двадцать три щелчок повторился.

Шея, клешня, корпус. Обрезок поехал по той же борозде, какую процарапал в прошлый раз. Он встал боком к двери, окулярами в тот же угол. Мел я положила на доски у его гусеницы, вдоль бока, и мел лёг на мою первую линию.

Минутная стрелка переползла на двадцать четвёртую.

С реки завыло.

Вой осел. Едва он стих, Бернард дал ход назад, к двери, обрезок по борозде.

Рядом с первой линией, в палец от неё, я провела мелом вторую, короткую, и загнула ей остриё к углу.

Без пяти три я сидела на раскладушке, спиной к прилавку, с одеялом на плечах. Лампа стояла на полу, фитиль прикручен до синего, и в её свете были видны часы на подушке, открытые.

Батарея над изголовьем грела. От неё к полу шли две трубы, вдоль стены. Левую ладонь я держала на подающей. Правая лежала на обратке. Из гипса торчали пальцы, и их подушечки легли на трубу, сколько вышло.

Подающая была горячая, держать можно, если не отнимать. Обратка тёплая.

Старая меловая полоса шла по стене от батареи вниз и уходила к полу у прилавка. Её никто не стёр. Часовой утром светил только на пломбу.

Без двух. Без одной.

У двери подвала тлели окуляры.

Ровно в три в трубах стукнуло. Раз, в стене за батареей, как пустой кружкой о стол.

Под левой ладонью подающая пошла остывать. Медленно, от ладони вниз. Горячее уходило из-под кожи, и на его место приходил просто чугун, потом холодный чугун.

Правые пальцы молчали. Я надавила сильнее, так, что гипс упёрся в стену. Молчали. Потом, позже, чем надо, подушечки взяло теплом. Обратка грелась. Горячее шло по ней снизу вверх, от пола к батарее.

У двери в Бернарде щёлкнуло, два раза подряд.

Он стоял на своём месте, куда вернулся после второй сирены.

Руки я сняла с труб. Левую опустила вниз, между раскладушкой и стеной, и положила ладонью на половицу у изголовья.

Доска была тёплая. Тёплая, потом тепловатая. Потом просто доска, сухая, с занозистым краем, и холод пошёл в неё снизу, из-под пола.

Я потрогала ладонью доску у изголовья, потом доску у ног. У изголовья было теплее. Труб под раскладушкой не было вовсе.

Я встала, взяла из фартука мел в левую и пошла вдоль старой полосы, левой по кирпичу. Под чертой кирпич был горячий, горячее, чем вечером. Горячее шло там же, где позапрошлой ночью, в черту до пальца, от батареи вниз и дальше к двери подвала.

Той ночью я проснулась от ног, и чугун над головой был уже ледяной. Во сколько он остыл, я проспала.

У батареи, под началом старой черты, я написала крупно: «3.00». Мел скрипнул на последнем ноле и сломался.

Раскладушку я взяла за край левой и потащила. Ножки ехали по доскам с визгом, одеяло сползло. Бернард повернул окуляры на визг. Я протащила её вдоль прилавка, мимо верстака, к наружной стене, в угол, куда упёрлась меловая линия, и поставила у кирпича, дальше от ленты, чем стоял он.

Кирпич здесь был горячий. Я отняла ладонь и приложила снова.

Одеяло я подняла с пола и легла, не раздеваясь. Левую положила на кладку, ладонью, и не убирала.

Грело.

Глава 10. Версия саботажа

Копию карты Красса Хоффман прибил к побелённой стене на четыре гвоздя, по углам.

Ленточки он резал из красной тесьмы, ножом, на весу. Каждую завязывал на булавке под флажком и тянул за концы.

— Верхний город, доходный дом у нового клапана, — сказал он. — Перегрев квартала, пробку радиатора сорвало на третьем этаже. Клапан двести, в допуске.

Узел. Концы.

— Доки, портовая насосная. Давление на коллекторе садится по восемь раз за сутки. Узлы в допуске.

Узел.

— Стим-авеню. Уличные часы над аптекой ушли вперёд на одиннадцать минут. Первый узел, в допуске.

Четвёртую ленточку он повязал ниже, у самой реки.

— Тупик Медных Игл. Жалобы жильцов: ночью батареи стынут, к утру греются. Оба двора в допуске.

Хоффман убрал нож в карман.

Все четыре акта, позавчерашним числом, я получил под роспись в реестре курьера. На стене под каждым красным хвостом стоял флажок «поставлен, норма».

Лангфорд сидела посередине стола, собранного из двух, пальто на спинке стула. Перед ней лежали те же акты. Я сел с краю, у шва между столешницами, в два приёма: бинт под шинелью тянул плечо, пока я не упёрся правой в столешницу.

— Инженер-полковник. Ваше объяснение.

— Нет у меня объяснения, — сказал Хоффман. — Узлы стоят по чертежу, я их сам принимал. Отклонения идут на соседних точках, там, где мы ничего не трогали.

— Тогда мне нужна версия, — сказала Лангфорд. — К вечеру. До морозов мне надо знать, какую задвижку закрыть и какую бригаду куда послать. По списку симптомов я не пошлю ни одной.

Я положил на стол правую ладонь, рядом с актами.

— Предлагаю записать так: причина не установлена. Замеры продолжить на всех четырёх точках, по два раза в сутки.

— Замеры я продолжу в любом случае, — сказал Хоффман. — А в графу причины мне писать нечего.

Лангфорд кивнула секретарю, и он вписал это.

Сейл сидел у дальнего края стола, с журналом в клеёнке на колене. Журнал он открыл на закладке и повернул к Лангфорд.

— Журнал обхода корпуса, госпожа председатель. Верхний город, пост у нового клапана. — Он повёл пальцем. — «Десять сорок две. У водостока при стояке узла производила замер посторонняя, с прибором, примотанным к трубе. Вандерхольт, Тупик Медных Игл». В десять сорок две в квартале сорвало пробку.

Лангфорд прочла запись сама, водя ногтем. Сейл уже доставал из папки выписку.

— Портовая насосная. Журнал дежурного инженера. «Пятнадцать ноль девять, минус шестнадцать на коллекторе. В насосной находилась А. Вандерхольт, предъявила повестку комиссии».

Правая ладонь у меня лежала на столе. Я её не убрал.

О том, что она ходит по чужим клапанам, я узнал сейчас, вместе с секретарём. Пост у её двери поставила комиссия, и доклады его ложатся на этот стол.

— Отстранена от узла под лавкой, — сказал я. — Про уличные трубы в распоряжении ни слова.

— Совершенно верно, Ваше Высочество. — Сейл закрыл журнал и отдал его Хоффману через стол. — Отстранена она от одного узла. Замеряла два других. В минуту отказа.

Хоффман журнал не открыл. Техник был его.

Сейл встал и пошёл к карте. Из папки он вынул деревянную линейку, в пол-аршина, с медной окантовкой. Приложил один конец к булавке у реки, к Тупику, второй повёл к Верхнему городу. Потом он повернул линейку на Тупике, как на оси, и довёл до доков. Потом до Стим-авеню.

— Все четыре отказа — на линиях от Тупика.

— По этим линиям идёт магистраль, — сказал Хоффман.

— Именно. От Тупика.

Я ждал, что Хоффман скажет дальше. Он посмотрел на карту и промолчал. Линейка осталась у Сейла в руке, прижатая к картону у Стим-авеню, пока Лангфорд не заговорила.

— Запишите, — сказала она секретарю. — Рабочая версия. Вмешательство в работу сети со стороны объекта в Тупике Медных Игл. Проверить.

— И моё предложение, — сказал я.

— Ваше предложение в протоколе, Ваше Высочество. Выше.

Секретарь дописал и поставил точку. Лангфорд перегнулась через стол, прочла строку вверх ногами и подписала на полях.

— Перерыв до одиннадцати. Господин Сейл, после перерыва прошу материалы по оператору.

— Будут, госпожа председатель.

Секретарь сложил протокол в папку и вышел, Хоффман и Сейл следом.

Я подошёл к стене.

Окантовка продавила картон, и от Тупика веером расходились три вмятины. Ленточка у Тупика висела ниже других. Хоффман затянул её туже, и концы легли на реку.

Сейл вернулся в одиннадцать без двух, следом за Лангфорд. Сел на своё место и положил перед собой две тетради, одну на другую, связанные крест-накрест бечёвкой.

Нижняя была толще, картонная корка на ней лопнула по корешку. У верхней загибались углы.

Пять суток назад они стояли у неё на полке у лестницы в подвал. Я их ни разу не снял.

Сейл развязал узел, смотал бечёвку на два пальца и положил моток рядом. Верхнюю тетрадь он отодвинул к локтю. Нижнюю, толстую, раскрыл с начала. Сбоку из неё торчала полоска бумаги.

— Рабочие записи оператора, изъяты по акту, — сказал он секретарю. — Читаю выборочно. «Утро. Сорок один. Провал на четвёртом такте». — Перевернул. — «Вечер. Сорок. Провал на четвёртом». И дальше так же, страница за страницей, утро и вечер. Это можно пропустить.

Он отлистал до полоски.

— Вот. «Нагрузка ушла на Литейную ветку. С квартала за Кожевенной сняло». — Он поднял глаза на Лангфорд. — Частное лицо без допуска распределяло нагрузку по кварталам. Решало, какому кварталу ночью греться. И записывало.

Лангфорд подалась вперёд.

— Каким образом?

— Об этом тетрадь молчит, госпожа председатель. Здесь только что и когда.

Хоффман сидел у карты, боком к столу, и крутил в пальцах незажжённую папиросу.