Ривенхольд #2. Чужой стандарт

Я встал и подошёл к Сейлу вдоль стола.

— Дайте мне тетради.

— Ваше Высочество?

— Я читал сводки этого сектора двенадцать лет, сначала младшим Смотрителем. Прочту быстрее.

Сейл взял раскрытую тетрадь обеими руками за края и поднял к моему лицу. На ширину ладони от глаз. Из рук не выпустил.

Буквы валились вправо, каждая на соседнюю. Четвёрка лежала на боку. Строки съезжали книзу, к концу страницы на целую клетку. Подпись её правой рукой я видел под протоколом досмотра: крупная прямая «В», росчерк коротко вверх. Эту страницу писала левая.

— Материал дела, Ваше Высочество, — сказал Сейл. — В журнале монтажа на Стим-авеню записано: командующий вмешался в приёмку снятого. Я бы не хотел, чтобы в деле появилась вторая такая строка.

Он опустил тетрадь на стол.

Я вернулся на своё место. Правая ладонь легла на край стола, пальцы вошли в шов между столешницами. Край был не струганный, с заусенцем.

Первую тетрадь Сейл закрыл и взял вторую. Остановился ближе к концу, где загибались углы.

— «Если снять перемычку — квартал встанет. Значит, её не снимут».

Он прочёл это ровно, как утренние замеры. Потом прочёл ещё раз.

— Оператор знает, какую перемычку вынуть, чтобы встал квартал. Какую именно, в тетради не записано.

Лангфорд протянула руку, и Сейл отдал ей тетрадь.

Она читала долго. Потом отлистала назад на три страницы, к утренним замерам, и провела ногтем по столбцу цифр сверху вниз.

— Перемычка в сети или в узле под лавкой?

— Не сказано, госпожа председатель.

Лангфорд положила тетрадь перед секретарём, раскрытой на перемычке.

— Перепишите страницу в дело. Целиком, с цифрами.

Секретарь взял чистый лист и стал писать. Он копировал её строки слово в слово, и четвёрка у него выходила прямая. Мне было видно, как он пропускает её кривые переносы и ставит свои, по полю.

Заусенец вошёл мне под ноготь. Я держал.

Секретарь дописал, поставил внизу «верно», свою подпись и прижал лист промокашкой.

Сейл забрал тетрадь, закрыл и положил на первую, корешок к корешку. Бечёвку он размотал с пальцев и обвёл крест-накрест, как было, и затянул узел. Тетради ушли к нему в папку.

Я отпустил край стола. На подушечке среднего пальца сидела заноза, тёмная, под кожей.

Печку в кабинете к вечеру не топили. Сводки патрулей за день лежали справа, разобранные.

В начале десятого в дверь стукнули один раз.

Сейл вошёл один, с папкой под мышкой, и закрыл дверь сам. Задержал ручку, пока язычок не сел в паз.

— Ваше Высочество. Без протокола, если позволите.

Он сдвинул мои сводки на край двумя пальцами и выложил на их место лист.

Бланк оперативного канала Директората, серый, с номером в углу. На бланк наклеены три полоски телеграфной ленты, одна под другой.

«Цель номер два. Аделин Вандерхольт. Статус: саботаж магистрали. Код уничтожения подтверждён».

На мостике офицер перевёл визор на неё и прочёл это тем же голосом, каким солдат перед ним читал про меня. Потом загудели деструкторы.

Ленту клеили внахлёст, и буква «м» на стыке ушла под соседнюю полоску наполовину.

— Код никто не отзывал, — сказал Сейл. — Я говорил вам в первый день. Директорат считает его в силе.

— Помню.

— Сегодня комиссия записала рабочую версию. Вмешательство из Тупика. Протокол я обязан отправить в Директорат с выпиской из дела, и страница из её тетради стоит в выписке. — Он поправил бланк по краю стола. — Статус в коде — саботаж магистрали. Гражданская комиссия пишет то же, своими словами, с цифрами. Директорату останется подтвердить подтверждённое. Исполнение станет вопросом одной телеграммы, Ваше Высочество. Обратной.

Карандаш я положил вдоль бланка. Правая сама прошла по нагрудному карману до пуговицы. Под клапаном лежали письмо и накладная, углы упёрлись в пальцы.

Протокол подписан до полудня, выписка заверена. Отстучать их — час работы телеграфиста. Мой код Столица в ту ночь подтвердила за восемь часов. К утру обратная может лежать на телеграфе штаба комиссии. Кто её исполнит в городе, я не знал.

Лист без протокола кладут на стол тому, у кого хотят купить.

— Что вам нужно?

— Немного, Ваше Высочество. Оператор не подходит к новым узлам и к опечатанной двери до заключения комиссии. Отвечает за это командующий. Своей подписью.

— И страница.

— Страница остаётся в деле. В Директорат уходит протокол без выписки. Рабочая версия проверяется, проверка — дело долгое.

— Надзор мой. Пост за поднадзорной поставлю из Гвардии, личный. Комиссию я…

— Как вам удобнее, — сказал Сейл, не дослушав.

Пост он отдал сразу, даже не взглянув в папку. Ему была нужна подпись.

Ящик стола шёл туго, я подал его вверх. Под чистыми бланками лежал лист копирки, мятый по краю. Бланк, копирка, второй бланк. Стопку я выровнял по углу.

Ручка лежала у чернильницы. Колпачок я снял зубами, поставил на сукно ястребом вниз.

Стопку я придавил бандажом.

«Поручительство командующего. У лавки в Тупике Медных Игл выставить пост Гвардии. Гражданскую Вандерхольт к новым узлам сети и к опечатанной двери подвала не допускать до заключения комиссии. За нарушение отвечаю лично».

Перо царапнуло на «лично». Я довёл строку.

Илар Дюпре. Наследник.

Сейл наклонился над столом и подул на подпись. Потом поднял верхний бланк за угол и посмотрел на свет. Второй бланк взял буквы через копирку, синие и толще моих. Он остался у меня.

— Благодарю вас, Ваше Высочество.

Бланк с лентой он вложил в папку, не складывая.

— Дежурный! — сказал я в дверь. — Капитана Рэя.

Рэй пришёл через четыре минуты, с фуражкой в руке, и встал у стола спиной к Сейлу.

Приказ я писал при нём, на таком же бланке и через ту же копирку, теми же словами.

— Пост у лавки, — сказал я. — Двое, со сменой. Заступить к часу ночи. К узлам и к двери подвала её не пускать.

Рэй взял приказ и не убрал.

— Ваше Высочество. Она знает?

— Это приказ.

Он сложил лист вдвое, по-строевому, и сунул за обшлаг. Надел фуражку.

— Есть.

Сапоги прошли по коридору до лестницы и пошли вниз, через ступеньку.

Так, за её спиной, я уже решал за неё однажды. Рэй спросил то, о чём тогда надо было спросить мне.

Копии лежали передо мной, одна на другой, синие. Приказ о посте сверху.

Сейл расстегнул папку на столе, сначала нижнюю пуговицу. Тетради лежали внутри, связанные крест-накрест. Он распустил узел и снял бечёвку.

Поручительство он положил на верхнюю тетрадь, край в край, моей подписью вверх. Обвёл бечёвку вокруг всего, крест-накрест, и завязал.

Глава 11. Ваше Высочество

Во входную стукнули кулаком, три раза подряд. По окну над прилавком прошёл жёлтый свет и лёг на потолок полосой.

Спала я одетая, ладонью на кирпиче. Когда я села, бинт на левом запястье потянул за собой присохшую кожу. У двери подвала Бернард перевёл окуляры на стук и так и остался.

Часы лежали на полу у раскладушки. Я открыла их: без семи час.

Стукнули ещё раз.

— Иду.

Через мастерскую я шла без лампы, по краю верстака, и трещина в столешнице цепляла бинт. Засов подался со второго рывка. Дверь я потянула на себя, она проехала до середины и села нижним углом на порог. Я вставила в щель ногу и подпёрла её коленом.

За порогом стоял капитан Рэй с фонарём. На шаг позади него — двое гвардейцев, винтовки на ремнях, у обоих изо рта шёл пар. Фонарь Рэй держал низко, мне в колени, чтобы не светить в глаза.

— Госпожа Вандерхольт. Прошу прощения за час.

Из-за обшлага он вынул лист, сложенный вдвое, раскрыл его до половины и поднёс к фонарю.

— Приказ командующего. У лавки в Тупике Медных Игл выставить пост Гвардии. Гражданскую Вандерхольт к новым узлам сети и к опечатанной двери подвала не допускать до заключения комиссии.

Читал он в одну ноту, и на «гражданскую» голос у него не дрогнул.

Я протянула руку. Рэй опустил лист ниже и развернул ко мне, под свет, из пальцев не выпуская. Бланк Гвардии, чернила. Я прочла сама, от шапки. Нижнюю половину он загнул назад по сгибу и прижимал большим пальцем.

Дверь давила мне в колено. Я переступила, и угол съехал по порогу ещё на палец.

— Люди будут снаружи, — сказал Рэй. — В мастерскую не войдут. Это для вашей безопасности, госпожа Вандерхольт.

У колонки качнулся фонарь поста корпуса. Часовой смотрел на нас оттуда и не подходил.

— Кто распорядился?

Рэй перехватил фонарь в другую руку. Потом отогнул нижнюю половину листа и повернул её к свету, ко мне. Сам он смотрел на косяк.

«За нарушение отвечаю лично». Под строкой стояла подпись, узкая, с наклоном вправо. Той же рукой был написан листок, который я нашла однажды утром на верстаке под кружкой: «Без сопровождения. Я в Управлении».

Илар Дюпре. Наследник.

Лист я взяла у Рэя за угол, сложила по его сгибу, подписью внутрь, и отдала.

— Спасибо, капитан.

Он убрал лист за обшлаг. Одного гвардейца поставил к стене слева от двери, второго к углу, откуда видно окно. Приклады стукнули о брусчатку. Рэй смотрел, как я вынимаю ногу из щели, и руки к двери не протянул.

Без ноги дверь осела ещё и повисла на нижней петле. Я взялась левой за ручку, подняла её, сняла угол с порога и налегла плечом. Последний палец до косяка пришлось дожимать всем телом, гипс упёрся в раму, и в спицах отдалось до локтя. Засов вошёл в скобу с визгом.

Табурет я подтащила к двери ногой и села. Короткая ножка качнулась, я поймала её подошвой. Сижу у собственной двери и слушаю, как её стерегут.

За дверью переступили сапоги. Кто-то подул в кулак. Шаги Рэя ушли по Тупику к колонке, там встали, и два голоса заговорили вполголоса. Дальше он не пошёл.

Гвардеец дневной смены шёл за мной от самой лавки, в трёх шагах. Когда я останавливалась, вставал и он, и приклад стукал о камень.

Часы над аптекой показывали двадцать одну минуту четвёртого. Я открыла свои, со стеклом в трещине: четыре минуты четвёртого. Повестку я прижала к витрине и под прежней строкой, где стояло «+11», вывела левой: «+17». Шесть минут за трое суток. Через месяц аптекарь, наверное, будет отпирать на час раньше и ничего не заметит.

Узел был ниже по улице, у угла. Решётку над камерой вернули на место. От камеры по цоколю поднималась старая труба на кронштейнах, а угол дома держала водосточная, жестяная, в рыжих потёках. К ней я и пошла.

Гвардеец встал у бордюра. Посмотрел на решётку, потом на водосток и на меня. От водостока до решётки было шагов пять. В приказе стояли узлы, а водосток был домовой, жестяной. Гвардеец так и остался у бордюра.

С реки тянуло вдоль всей улицы, и пальцы на жести сразу занемели. Термометр я прижала к трубе под хомутом, проволоку завела за трубу, конец взяла в зубы и обвела трижды. Скрутила. Ртуть стояла внизу.

— Ну, — сказала я ей. — Не спи.

От Центральной площади спустились две машины и встали у бордюра, одна за другой. Из кузова второй попрыгали солдаты корпуса с канатом. Один обмотал конец вокруг фонарного столба, другой понёс канат через тротуар ко мне и завязал на водостоке, над моим термометром, двумя шлагами. Я оказалась внутри.

Из первой машины вышла Лангфорд, в пальто, без шляпы. За ней Хоффман и Сейл с папкой. Илар вышел последним. Шинель с погонами, застёгнута на одну руку, левая под ней.

Ртуть поползла. Я держала на трубе ладонь и не оборачивалась.

Солдат, который вязал канат, вернулся к водостоку. Он раскрутил мою скрутку, не спросив, смотал проволоку, снял термометр с жести и понёс к канату, держа перед собой на вытянутой руке.

— Госпожа Вандерхольт, — сказала Лангфорд. Кивнула на полголовы.

— Госпожа председатель.

Илар стоял рядом с ней, у решётки. Он посмотрел на термометр в руке у солдата, потом на меня.

— Госпожа Вандерхольт, здесь работает комиссия.

— Ваше Высочество.

Термометр я забрала у солдата. Ртуть в стекле уже шла вниз. Под канатом я прошла сама, пригнувшись, и гвардеец попятился, давая мне место на тротуаре.

Сейл стоял у столба, по ту сторону каната. Он переложил папку под другую руку и шагнул к верёвке, так что между нами осталась одна она.

— Позвольте вас поблагодарить, госпожа Вандерхольт, — сказал он вполголоса. — Его Высочество поручился за вас перед Директоратом. Лично. Надеюсь, вы его не подведёте.

Проволока свисала у меня с термометра до колена. Я поймала её конец пальцами, что торчат из гипса.

— Постараюсь, господин Сейл. Меня теперь и до уборной провожают.

Солдат корпуса у каната опустил подбородок в воротник, и щека у него дёрнулась.

— Разумная мера, — сказал Сейл и повернулся к узлу.

Проволоку я намотала на левое запястье, поверх бинта, виток к витку, пока термометр не лёг мне на ладонь. Бинт под проволокой стянуло, и ожог отозвался. Я сунула руку в карман и пошла вверх по Стим-авеню, к Тупику.

Над аптекой часы показывали двадцать шесть минут. Гвардеец шёл сзади в трёх шагах. Узел остался у меня за спиной.

Лампу я поставила на пол у Бернарда, фитилём к культе. Скрутку на брезенте перекусила, брезент отвернула и подвязала бечёвкой к его же корпусу, чтобы не падал на руки. Стояла я на коленях с той стороны, где до ленты на двери дальше всего.

Под брезентом было гнездо манипулятора: литой стакан в корпусе, по краю фланец на шесть болтов. Два болта срезало заподлицо. Из стакана торчали обрывки проводов и медная трубка с расплющенным концом, на конце висела капля.

Штангенциркуль я держала левой, губки заводила в стакан, а рамку двигала большим пальцем правой, тем, что из гипса. Палец шёл с опозданием, и губки проскакивали мимо кромки. Я возвращала. Тридцать восемь и шесть. Мелом на доске, у гусеницы.

В девятом часу в заднюю дверь стукнули, два раза, костяшкой.

Через кухню я пошла с лампой. Засов отодвинула ладонью.

Илар стоял в проулке без кителя, в шинели без погон, застёгнутой на одну руку. Фуражка была у него в правой. От него пахло холодом и сургучом.

— Можно?

Я отступила от порога и пошла назад, в мастерскую. Засов он задвинул сам, я слышала, как железо вошло в скобу.

Я опустилась на колени и взяла штангенциркуль. Илар прошёл за мной до верстака, положил фуражку на столешницу, поперёк трещины, и садиться не стал.

— За что ты поручился?

Губки я завела в отверстие под болт.

Он заговорил по пунктам, голосом, каким докладывают.

— Вчера комиссия записала в протокол рабочую версию. Вмешательство в работу сети со стороны объекта в Тупике. Четыре отказа на карте, все на линиях от Тупика. На двух в журналах корпуса стоит твоя фамилия. Верхний город, десять сорок две. Доки, пятнадцать ноль девять.

Рамка у меня встала. Десять сорок две лежала во внутреннем кармане, на обороте повестки, моей рукой, а поверх неё листок дежурного инженера.

Я довела рамку до упора. Тринадцать и две. Записала.

— Твои тетради Сейл читал вслух при председателе. Страницу про перемычку переписали в дело целиком. «Если снять перемычку — квартал встанет. Значит, её не снимут».

Прочёл он это по памяти, без запинки, моим порядком слов.

— Прогноз, — сказала я гнезду.

— В деле это записано так: частное лицо без допуска знает, какую перемычку вынуть. Пост нужен, чтобы третьей строки в журналах не было. Ни одной, пока идёт проверка.

Мел в пальцах сломался, половина укатилась под гусеницу. Доставать я не стала и писала огрызком.

Зачем Сейлу его подпись, он не сказал. Правая у него прошла по нагрудному карману и легла на край верстака. Спросить можно было и сейчас. Я перевела губки на следующее отверстие.

— Инквизиторский сейф, — сказала я. Рамка пошла. — «Карта, код, Инквизиция — это мой уровень допуска. Не твой». Тринадцать ровно.

Мел, доска.

— Там же: «гражданская», «механик». Медблок: «чтобы к ней никто не зашёл без моего прямого приказа». Лавка, взвод по кругу: «доступ закрыт для всех». — Губки на следующее. — Двенадцать и девять. Этой ночью двое у моей двери. И твоя подпись за меня у Сейла.

Цифры я писала столбиком, одну под другой. Столбик вышел кривой, к низу его повело вправо.

— Две записи в журналах, — сказал Илар. — Одна страница в деле. Одна подпись председателя на полях. Будет третья запись — версию подпишут в заключение.

Лампа у колена потрескивала. Капля с медной трубки упала на брезент и расплылась.

— Так ты жива.

Губки я сомкнула и отложила инструмент к гусенице, мерной линейкой вверх. Встала, держась за его корпус. Медь под ладонью была тёплая.

— Решите за меня ещё раз, Ваше Высочество, — и вы перестанете знать, что я делаю.

Он не ответил. Взял с верстака фуражку и пошёл через мастерскую, к входной. Засов отвёл сам. На пороге надел фуражку. Дотягивать дверь он не стал, и снизу, по доскам, потянуло улицей.

Снаружи стукнули каблуки.

— Ваше Высочество.

Шаги ушли по Тупику. Холод дошёл по полу до лампы, и огонёк лёг набок.

Я опустилась на колени, взяла штангенциркуль и завела губки в следующее отверстие.

К пяти утра лампа выгорела до донышка. Входную я так и не поднимала, и доски от порога до верстака выстыли, под коленом как каменные. Мои цифры стояли у гусеницы двумя столбиками, последние я писала уже при синем огне.

Нож я взяла с верстака, тряпку из ящика. С полки сняла жестянку из-под леденцов, высыпала винты в ящик к тряпкам и сунула её в карман куртки.

Задняя дверь выходила в проулок, и там никого не было. Из-за угла, от входа, доносилось, как гвардеец бьёт сапогом о сапог. Дверь я притянула за собой до щелчка.

Проулком, за дворами, я вышла на Стим-авеню выше аптеки. Над крышами было ещё черно.

У столба, где вчера вязали канат, висел фонарь, под ним стоял часовой корпуса, спиной к ветру, и курил в рукав. Я прошла по теневой стороне, вдоль стен, и у угла присела на корточки.

Сначала ударило в нос. Гнилой медью, сладко, до рези в глазах. Тряпку я сложила вдвое, прижала к лицу и завязала концы на затылке.

Начала я с цоколя соседнего дома. Старая плёнка шла по камню до колена, серая от пыли, матовая. Нож я повела снизу вверх. Плёнка треснула и посыпалась мне на сапог крошкой, сухой, как сажа из печной трубы. Я провела по лезвию пальцем. Палец остался чистым. Впрочем, она и в день эшелона крошилась у меня под ногтем так же.

Потом решётка.

Прутья были чёрные сплошь. Над решёткой, по трубе на кронштейнах, оно поднималось кольцами, тесно, одно над другим, как витки проволоки на катушке. Я приставила нож к нижнему кольцу и нажала. Лезвие вошло без скрипа. Чёрное тянулось за сталью, как дёготь, и на ноже осталась плёнка, жирная, с радужным краем.

Я привстала и приложила колено к трубе. Верхнее кольцо лежало на ладонь выше.

Часовой повернулся лицом к улице. Я опустилась обратно.

Левую ладонь я положила на мостовую у решётки. Камень был холодный и мокрый. Под ним гудело на одной ноте, как гудит новое железо под нагрузкой. Потом снизу толкнуло, раз, в ладонь, и опять пошёл тот же гул.

Я держала ладонь. Толкнуло второй раз. Третий.

На четвёртом над верхним кольцом по трубе выступило новое. Тонкое, мокрое, в волос. Блеснуло по всему обхвату разом и осталось.

Тряпку я стянула с лица и вытерла о неё нож. Тряпка взяла чёрное насквозь. Я свернула её чёрным внутрь, достала жестянку, затолкала тряпку туда и надавила на крышку ладонью. Крышка села со щелчком. На гипсе, там, где я держала жестянку, остался мазок. Я потёрла его рукавом, и мазок пошёл шире.

— Эй! — крикнул часовой с середины улицы. — У решётки! Стоять!

Жестянку я сунула в карман и поднялась.

Под фонарём на прутьях решётки стояли чёрные капли, жирные, и не стекали.

Глава 12. Чёрный конденсат

Старший поста пришёл в Управление в начале девятого, с рапортом на полстраницы. Лист он положил на стол строками ко мне и прижал угол пальцем, пока я не взял.

— Ваше Высочество. Гражданская Вандерхольт в седьмом часу вышла из-за угла со Стим-авеню и свернула в проулок, к задней двери. Как выходила, пост не видел.

— Куда ходила?

— Неизвестно.

Задняя дверь выходит в проулок, за дворы. Двое у входа держат фасад и окно, проулка им не видно. Это я знал, когда писал приказ, и в приказ не вписал.

— Второго поставить в проулок, к задней. Смену усилить на одного.

— Есть.

Я расписался на поле. Старший поста убрал рапорт в папку поста, клеёнчатую. Папку завели вчера. Листов в ней было уже четыре, и все про одного человека.

Он козырнул и вышел.

В начале второго курьер комиссии принёс записку на бланке, пять строк фиолетовыми чернилами. Часовой корпуса на Стим-авеню доложил: на решётке и на трубе у нового узла чёрный налёт. Затемно спугнул у решётки неизвестного, не догнал, примет не разглядел. Председатель выезжает. Оцепление прошу от гарнизона. Подпись Лангфорд, её рукой.

Строку про неизвестного я прочёл ещё раз. Записку я сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман.

Взвод я вывел сам. Канат натянули, как в прошлый раз, от фонарного столба до водостока на углу.

Лангфорд приехала в два, одна. Шофёр остался за рулём. Она вышла в пальто, в перчатках, с плоским деревянным ящиком под мышкой и прошла под канатом, не дожидаясь, пока солдат его поднимет.

У решётки она постелила на мостовую платок и встала на него коленом. Ящик открыла на весу. В пазах стояли предметные стёкла, торцами вверх, штук тридцать. В крышке лежали скребок с костяной ручкой и моток бумажных бирок на нитке.

— Подержите, Ваше Высочество.

Ящик я взял на левую ладонь, у бандажа. Если не поднимать, левая держит.

Прутья решётки были чёрные сплошь. Выше, по трубе, чёрное поднималось кольцами. Пахло медью, как от горсти старых монет, и поверх меди приторным. Я повернул лицо к ветру.

Лангфорд протянула руку назад. Я вынул стекло за торцы и вложил ей в пальцы. Скребок она повела по нижнему кольцу снизу вверх. Чёрное пошло за лезвием, тягучее, и легло на стекло полосой. Она оторвала от мотка бирку, обмотала нитку вокруг стекла и написала карандашом: место, кольцо, час. Буквы у неё стояли прямо, одна к одной, как на чертеже.

— Следующее.

Я подал.

— Госпожа председатель. Версию о вмешательстве из Тупика вы подпишете в заключение?

Скребок дошёл до середины второго кольца и встал.

— Почему командующий спрашивает об этом у решётки? Заседание каждый день с утра.

— На заседании за вас отвечает протокол.

— Здесь я отвечу вам тем, что готова повторить в протоколе. — Она подняла стекло к свету, повернула и опустила. — Вы сидите за столом комиссии, Ваше Высочество. И в этом деле у вас свой интерес. Выводов я вам не скажу.

Она сменила стекло. Нитка, бирка, три слова карандашом. Я подал четвёртое. Пятое. Снизу, из камеры, сквозь прутья шёл низкий гул, без перебоев, и платок под её коленом потемнел от мокрого камня.

Шестое она держала дольше других. Скребок лежал у неё на ладони, лезвием к себе.

— Скажу то, что скажу и под протокол. В саботаж я не верю. Саботажник не ведёт тетради, по которой его можно повесить. — Она намотала нитку в два оборота. — А оператор без допуска на стратегическом узле опасен всё равно. Умысел тут ни при чём.

Манометр был виден сквозь решётку, внизу, на корпусе клапана: белая шкала, чёрная стрелка. Стрелка стояла на двухстах. Пока Лангфорд брала стёкла, я смотрел на неё раз десять.

Над верхним кольцом по трубе проступило новое, тонкое, в нитку, и заблестело разом по всему обхвату.

— Манометр в норме, — сказал я. — Я смотрю на него с двух часов. Налёт растёт кольцами. Одно прибавилось сейчас, над верхним. Стрелка при этом стояла.

Лангфорд подняла голову к трубе и смотрела, пока не нашла. Потом оторвала чистую бирку и написала на ней, мельче, в две строки. Я прочёл вверх ногами: «Манометр 200, норма. Налёт нарастает кольцами, одно за время отбора. Набл. командующего».

— Утром здесь кто-нибудь смотрит?

— Обход корпуса в семь, на пересменке. Я буду к восьми.

Она расписалась под строкой и привязала бирку к шестому стеклу вторым узлом. Поднялась. Платок подобрала за угол и сунула в карман. Ящик сняла у меня с ладони и закрыла крышку на крючок.

— Благодарю, Ваше Высочество.

Под канатом она прошла сама и пошла к машине.

Я остался у решётки. Стрелка стояла на двухстах ровно.

В семь утра стрелка стояла там же.

Решётку для обхода подняли двое монтажников, ломами, и оттащили на тротуар. Из камеры пошёл тёплый пар, лениво, и растёкся над мостовой. Ночная смена корпуса сдавала узел дневной у самого люка: ночной бригадир читал из журнала, дневной слушал. Дневного я знал. Восемь суток назад на этом месте он записал в журнал монтажа, что командующий вмешался в приёмку снятого.

Он спустился на две ступени к манометру.

— Двести.