Золотой миллиард 2

- Рудов был своим «рыбаком», - сказал Львовский, доставая из шкафа прозрачный ящик. Ящик защелкивается на замочки без ключа, то есть материалы в свободном доступе. Первым делом профессор протянул ему фотографию. Профессиональное фото, поставлен свет, камера. На синем фоне фотоателье заснят мужчина лет сорока в темно-сером пиджаке, вес в норме, аккуратная, еще не успевшая посидеть бородка, спокойный, умный взгляд с едва уловимыми нотками чудачества и контролируемого безумия, с намеком на гениальность. Так это фото «прочитал» Суровин, понимая, что речь пойдет о незаурядной личности. Но если б это было фото хорошего, увлеченного делом юриста, то Суровин бы тоже не удивился.

Мы познакомились десятого октября тридцать пятого года и проработали вместе всего десять дней. Одному из безнадежных больных с крайней степенью онкологии по костям Рудов предложил экспериментальное лечение, он залил в его кости разработанный им состав. Довольно простой, вы все равно не поймете. Главное было соблюсти условия протокола. В случае успеха состав выталкивал метастазы, а иммунная система добивала оторвавшиеся клетки, далее организм очищался через выделительную систему. Много рисков, но при такой стадии терять уже нечего. Первый человек погиб через два месяца после протокола, лечение не сработало должным образом. Рудов внес изменения и двадцать четвертого сентября, - Львовский сделал многозначительную паузу. Купир пришел в Питер двадцать третьего сентября, двадцать четвертого ночью он был уже на Урале. Есть большая вероятность того, что двадцать четвертого сентября второй доброволец Рудова уже был заражен купиром, - начался протокол. Через три дня, выживший очнулся уже в совсем другом мире. Закаченная в него жидкость окаменела. Так был создан первый суррогат, как побочный результат инновационной процедуры. Это удивительно, - сказал Львовский и посмотрел в глаза Суровину, словно пытаясь донести оттенки смысла, - это ненаучно. Нет …почти испытаний, нет дебатов вокруг этого лечения. Они взялись из неоткуда. Тогда я был …сами понимаете, после эвакуации и потери связи с двумя сыновьями, я был подавлен и сразу не отметил эти странности.

Рудов умер через десять дней – в ночь на двадцать первое октября. Остался на ночь в лаборатории, утром его тело обнаружил лаборант. Я присутствовал при вскрытии тела, ассистировал патологоанатому. Разложение тела соответствовало трем неделям смерти. Есть вероятность, что влажность и работа с химическими реагентами послужила катализатором разложения, но не настолько же. Нет. Мы не смогли установить точную причину смерти, по отчету создается странная картина: как будто все его органы в раз отказали и быстро сгнили.

- Это антинаучно, - наконец-то Суровину представился случай сказать эту фразу профессору, отчего тот завелся.

- Нет! Это – факт! К тому же по данным, полученным в лаборатории и дополнительно подтвержденным: он не был заражен купиром, не был привит, не имел антител к вирусу, которые есть у всех переживших эпидемию. Он должен был трансформироваться в камень, и, по сути, целый месяц после начала эпидемии оставался единственный известным и подтвержденным случаем не носительства купира, когда весь мир уже так или иначе был инфицирован. Уникальность можно списать на неисследованность. Это только начало вопросов по профессору Рудову. Мне передали его дело, все его бумаги, среди прочих нашелся его личный дневник. Он тяжело пережил неудачу с первым пациентом и потом, вот, - Львовский открыл дневник в синей, кожаной обложке, - восемнадцатого сентября тридцать пятого года он написал, что подправленный состав жидкости увидел во сне. Он ему приснился. Когда человек увлечен каким-то вопросом, сознание может подкинуть ответ и таким образом. Это не уникальный случай. Нет. А вот всё вместе, череда единичных обстоятельств – это уже странно. Кроме того, среди его вещей я нашел метеорит. По анализу он состоит из оливина и ортопироксена, и помечен как Челябинский метеорит, упавший в две тысячи тринадцатом году вблизи Челябинска. Рудов сделал из него…, - выдержал паузу Львовский и достал из верхнего шкафа металлический ящик, в котором что-то громко бренчало, - шарики.

Внутри ящика действительно лежали маленькие шарики, диаметром один сантиметр. Много, коробка забита до середины.

- Еще больше таких хранится на складе. Спектрометр РВ показывает наличие в них биологической активности, но какой на сегодняшний день установить не удалось. К тому времени, когда я получил результаты шарики уже хранились в лаборатории больше полугода, поэтому я не ввел карантин. Про шарики в дневнике, - Львовский снова открыл дневник и пролистал до нужно страницы, - только зарисовки. Какая-то горная местность.

- Йеллоустону, - ясно узнал Суровин, - это - Йеллоустон. Точно, как на фото от Ярового.

- Вы узнали это место, - считал Львовский с удивленного таким совпадением начальника охраны.

- Я всё изымаю, - задумчиво сказал Суровин и забрал дневник, - а Рудов не говорил или может писал про Душу мира?

- Нет. Может, потому что не мог такое сказать вслух, как и вы, полковник, - сказал догадливый профессор, мягко улыбнулся и плавно подтолкнул Ивану бренчащую коробку с шариками.

- У вас имеются собственные догадки по совокупности фактов?, - спросил Суровин, представив, что ему придется в одиночку ломать голову над сновидениями Рудова и его же поделками из метеорита.

- Стечение обстоятельств: Рудов прожил очень ценный последний месяц жизни, хотя должен был погибнуть и это дало методику по суррогатам, потом приносит результат дело всей его жизни и тоже идет не совсем от него, а через сон. Отброшу ненадолго научное познание и побуду просто слабым человеком на голубой шарике в бесконечной вселенной. Я бы сказал, что Рудову помогли. Через него нам пришло своевременное знание. Шарики стоит опробовать во всех экспериментах, где они могут иметь влияние даже теоретически. Это всё, что я могу сказать и, конечно, с утра хотел бы лично посетить Чертового городище в составе исследовательской экспедиции.

- Двое суток никто из «Расы» не выйдет, потом я решу, - очертил перспективы Суровин, взял коробку с тяжелыми вещами Рудова, остальное почтенно нес Львовский. Всё это добро они оставили в «мужской берлоге» - подвале, потом с Щукиным забрали из подвального закуточка, в который можно попасть только снаружи, остальные шарики из метеорита и Суровин пока отпустил Львовского. Его не покидала мысль, что можно было еще немного надавить на профессора и, глядишь, из него повалится еще какая-нибудь интересная информация, потому что по сути вопроса об изменении поведения суррогатов, Львовский ничего не сказал. Выдал ему байки про Рудова и ничего не сказал. Никто не спорит: байки интересные, но если Серов объявит «Судный день» - эти байки станут бессмысленными. Будет взорвано общежитие с суррогатами, уцелевших ликвидируют при попытке дойти до ограждения. Перед уходом Львовский вспомнил про Ван Гога и сказал:

- Недавно он выдвинул любопытную догадку. Сказал, что суррогаты находятся вне действия нашей постоянно разрастающейся вселенной. Они перестают принимать сигнал, якобы, конечно. Поэтому и ведут себя и во многом чувствуют себя, как высшие животные этого мира – в равновесии. Купир в их телах выполнил роль блокатора, и теперь они находятся под влиянием более гармоничной, исчезнувшей вселенной купира. Ему бы фантастику писать, ей-Богу.

- Американцы что-то такое говорили, но это всё только теории, а мне нужны ответы: как, почему, насколько опасно влияние купира на суррогатов в Чертовом городище. Насколько оно может усилиться? И почему камням достаточно сдохнуть в обнимку и мы без армии? Вы прекрасно знаете сколько наших гомункул в «полях». Собирайте своих «головастиков», устраивайте мозговые штурмы. Мне нужны ответы и скоро будут нужны Серову, иначе «Судный день» и в лучшем случае пойдете в поликлинику анализы собирать. Планшет с видео на вашем столе.

Львовский благородно кивнул и зашагал по лестнице: они с лейтенантом Щукиным остались одни в подвале, снаружи тишина. Боров шуршит бумажками, собирает подписи и тихим, монотонным, как работающий агрегат голосом, напоминает о государственной тайне, хотя понятно, что шило в мешке не утаить. «Раса» быстро наполнится слухами и догадками, половина, из которых будет правдой из-за близости к источнику. По метеосводке дождь зарядил на всю ночь. Уличные фонари и прожекторы щупают стены и окна в поисках любого несанкционированного движения. Патроны заряжены, предохранители спущены. В раскрытых окна общежитиях, куда хлещет дождь, видны застывшие, как манекены человеческие силуэты. Саня взял шарик, подкинул его и заметил очевидное: - Тяжелый, - потом взглядом скользнул по висящему на стене телефону и добавил, - сегодня день. Давай я сам позвоню, по твоему приказу.

Суровин отрицательно качнул головой, поправил форму, как будто от этого что-то зависело и медленно идя к нему улыбнулся и сказал: - Ван Гог говорит, что самая большая загадка жизни – это сон. Сон никак не вяжется с теорией эволюции, и, если ответить на вопрос зачем нужен сон, по цепочке найдутся и другие ответы. Никто не знает про сон.

- Никто, - подтвердил Саня и, опираясь на опыт, добавил, - прилетит, будет орать. Пойду баню затоплю и его Венеру разбужу.

- Как Виталя?

- Проспится, будет огурчиком.

Иван набрал номер, выслушал три гудка. Сонный голос полковника Ярового ответил: - Что опять, блять, в этом гребаном мире случилось?

- Синий код, я запечатал «Расу», - ответил Суровин.

- Основание, - поднялся с дивана Яровой в своем доме и поискал глазами включатель, потянулся к нему, не удержался и грохнулся на колени, обматерил про себя все включатели, нашел его и включил-таки свет.

- Возле Чертова городища один из суррогатов отказался исполнять приказ и следовать за группой, опасаясь попасть под влияние купира. Там же найдено захоронение камней. Еще у двух суррогатов были отмечены странные физические проявления. Есть основания полагать, что камни под действием купира приходили умирать в эту зону.

- Как слоны что ли?

- Вероятно. Полковник, у меня просьба – не докладывайте в штаб до завтрашнего вечера. Ситуация взята под контроль.

- …(после паузы, когда было слышно, как Жора включил воду и брякнул ремень на штанах) Суровин, ты ебнулся что ли, не пойму. Ты о чем просишь? Ты хоть понимаешь, мать твою, что ты говоришь?! Буду через полчаса, - и повесил трубку, потом достал из холодильника банку с огурцами и выжрал из нее весь рассол.

- Блядство такое. Когда уж можно сдохнуть, уже и бабы не радуют и работа эта сволочная, сил моих нет. И никто меня не пожалеет, никто! Ооооо!, - вскрикнул он, увидев в темном коридоре жену, - еще и ты постарела.

- У меня хотя бы мозги не протухли. Что случилось-то?, - вроде бы не обидевшись спросила она.

- Ничего! Ничего. Иди спать, пожалуйста, я во всем разберусь. Только ничего не говори. Просто молчи, и иди спать. Алло! Да, поднимай седьмую и шестнадцатую и дуйте на хлебозавод в Градоуральске. Что блять не понятного? Ты русских язык забыл? Синий код объект семь-четыре-семь-пять и вертушку мне. Сам полечу.

Глава 12

19 июня 2041 (среда)

- Опять, - удивленно подумала Джеки и изящно приподняла бровь.

- Две дозы, - уверенно добавила Лика.

- Ей виднее, надо записать признаки и дозировку, - снова подумала Джеки Санрайз, нашла нужный препарат, шприц многократного использования, который они прокипятили вчера днем, и вколола корове препарат «427».

- Хорошо, - сухо констатировала ветеринар Лика Герасимова и довольно оглядела стойло для коров – длинное, как бесконечный коридор. Чистые, сытые коровы готовы к дойке. Пахло, как пахнет в чистом коровнике с чистыми коровами, в котором нет и не предвидится кондиционера. Мужчина, которого все звали «Михалыч» - ни имени, ни фамилии не употреблялись, поэтому неизвестны Джеки, и, признаться, желания узнать у нее нет, чистил стойло в дальнем углу коровника. Михалыч - сухонький мужичок со злыми на жизнь глазами делал свою работу исправно, а вечером рассказывал, как на нем всё тут держится и без него «бабы эти с коровами загнутся».

Михалыч, как все в этом хозяйстве не очень общителен и завести разговор можно, только если самой начать этот разговор, на вопросы отвечает односложно, а то и делает вид, что не услышал и пожимает плечами. Разговорить его может только алкоголь и тогда его не заткнуть, тогда он говорит без умолку, поджаривая мозги невольных свидетелей своим ораторским поносом. Вероятно, у него легкая умственная отсталость, связанная с его прошлым богатым опытом употребления алкоголя, но работник исполнительный, за коровником следит хорошо.

Новая работа Джеки в целом не нравится. Когда-то давно, в прошлой докупировской жизни она сочла бы ее возможной, только если б жить стало бы не на что. А сейчас просто «не моё», «не моё и всё тут», а выработать обязательные трудочасы нужно. Это Джеки сама решила, что нужно. В душе она понимает, что если уж совсем никак, то достаточно попросить мужа и работа испарится позапрошлым кошмарным сном. Уже два месяца она тут обитает с непонятным списком обязанностей, из которых воткнуть корове укол – самый пик умственной работы.

Стыдно сказать, вытащив из памяти призыв вроде «если жизнь подкинула лимоны, сделай из них лимонад» она решила отработать эту работу хотя бы год. Этого достаточно для получения опыта в качестве ветеринара, а там уже можно будет подумать. А пока повязать на «не моё бантик» и искать плюсы. Она старательно «повязывала бантики и искала плюсы». Сначала она пыталась подружиться с ветеринаром – с единственным, поэтому главным ветеринаром хозяйства. Лике чуть за тридцать, смешная рыжая челка, у нее симпатичные щеки беременной женщины и легкий нрав, только дружить Лика не хотела. Ее интересы вращаются вокруг семьи – у нее муж-инвалид колясочник, две дочки и скоро будет третий ребенок, а еще у нее половина города родни и знакомых. Лика сама решила, что близкое знакомство с сосланной к ней иностранкой лишнее в ее жизни и в свободное время предпочитала висеть на телефоне или смотреть в записи турецкий сериал на том же телефоне. Лика на последнем месяце беременности. Красивая женщина, аккуратная, собранная. Немного располнела, но судя по ее живости, после родов быстро придет в форму.

С Михалыч дружить уже не хотела сама Джеки. Остальные в хозяйстве держались отстраненно, чувствуя видовой барьер, какой бывает между «белочками» и «курочками».

Ее маленький магазинчик дорогой муж закрыл на неопределенный срок. Самый большой плюс новой работы – то, что она из разряда «не бей лежачего». Работы немного. Принимать роды у коров и прочие чисто ветеринарские обязанности выпадают не часто. Лика составила таблицу, что колоть и добавлять в корм, если надои уменьшились, животное заболело, получило травму и все, можно пойти в маленькую каморку в административном пристрое к коровнику и делать, что душе твоей угодно. Душе угодно получить опыт – и она закачала книги по ветеринарии и слушает их.

Важной информацией – назначение препаратов, Лика не делится, приходится самой находить и изучать. Судя по всему, она ревнует к профессии и собирается вернуться через полгода после родов, оставив ребенка на мужа. Тому ноги камни отбили, еле ходит: мужественно занимается подсобным хозяйством, заботится о старших дочках. Собственно, это почти всё, что она знает о Лике, проработав с ней два месяца.

Утром они обходили хозяйство, стерилизовали шприцы, а после обеда Лика отдыхала на диванчике в лаборатории, спасаясь от жары и отеков. Предоставленная сама себе Джеки засаживалась за книгами или бродила поблизости, или смотрела кино, а иногда от скуки помогала дояркам. Так как горючее экономят, забирает и развозит их по домам не отдельный транспорт, а автобус с соседней лесопилки. Месяц назад произошел неприятный инцидент. Новый водитель забыл заехать в их хозяйство, Михалыч с доярками ушли пешком – хозяйство «Свежесть» находится в шести километрах от Градоуральска. Звали ее с собой, но она решила дождаться автобус.

По хорошей грунтовой дороге, на перекрестке машины сразу въезжают в Ленинский район Градоуральска. Лики в тот день не было. И вот Джеки осталась одна ждать автобус, а он не приехал. Она долго стояла у дороги, как свечерело набрала мужа, потом Щукина и Гофмана и у всех был выключен телефон. В ней сработало ненужное, мнимое благородство под названием «ну что я буду людей нагружать своими проблемами» и больше никому из знакомых она звонить не стала, надеясь, что как часто бывает, Иван позвонит. Но он не позвонил. В то время он был далеко от Градоуральска и все, кто с ним был, должны были выключить телефоны.

Такая история. Когда спустились сумерки, она поняла, что сейчас и идти поздно и в полном одиночестве, если не считать коров, осталась ночевать в лаборатории. Помня все инструкции Ивана, она выключила везде свет и забралась с господином Макаровым в шкаф. Было жутко неудобно, но хуже всего оказался копившийся с каждым вдохом страх. Тишина, ночь, напряжение. Та же тишина, что пугала ее, в конце концов, убаюкала. Она проснулась от звука шагов: кто-то прошелся рядом с лабораторией. И снова тишина. После неприятного пробуждения, она сидела в шкафу до приезда ранним утром мужа, и он не нашел следов присутствия ни камней, ни людей. На записях камеры тоже чисто. Может, оно и почудилось от страха, но оставило неизгладимое впечатление.

Лика повязала на волосы платок, свернув его косынкой, переобулась в резиновые сапожки и взяла трехлитровое красное ведро и неожиданно предложила: - Пойдешь со мной за земляникой?, - и заговорчески подмигнула.

У Джеки глаза округлились от смеси ужаса и возмущения. Как говорят в России: суровость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения. А потому что не хочется, или сильно хочется, а это – беременная женщина, у нее гормоны. И ведь умная, образованная женщина, все понимает. А еще лето: лето в краю, где по полгода зима по определению воспринимается безопасным. Лика ответила на ее удивленный взгляд: - Ну как хочешь, трусиха. Наши ходили и всё нормально, - и пошла в сторону выхода.

- Ты с ума сошла? Нельзя выходить! Нельзя есть «дикую» еду. Везде купировская паутина, - высказалась Джеки.

- Пооока , - с иронией бросила Лика.

- Что это? Что это? Что делать?, - сумбурно подумала синеглазка, похлопала ресницами и быстро пошла собираться. Она положила в рюкзак господина Макарова, бутылочку с водой, скальпель, который нашла в квартире-магазине и носила вместо ножа. Мужские ножи и кинжалы кажутся ей громоздкими, неудобными, в женской руке, по крайней мере, в маленькой руке Джеки, нож вряд ли нанесет противнику серьезный урон. А вот скальпель другое дело! Быстрый, точный удар по глазам или пах и какой-никакой урон обеспечен, особенно если знаком с анатомией.

Фермерское хозяйство входит в относительно безопасные территории Уральской республики. Если не считать купировской паутины и «пробок», это когда на поле или в лесу или даже посреди городской улицы появляется каменный круг или шестиугольник с ровными линиями, в диаметре не более метра и в глубину не более десяти сантиметров, то других проявлений купира пока не наблюдается. «Пробки» не дают ничему расти и выглядит это маленькое, пакостное проявление вируса бессильной злобой.

- Что еще?, - подумала Джеки и последним бросила в рюкзак телефон и выбежала на улицу, где быстро догнала идущую вперевалочку под тяжестью ценного груза Лику.

- Пойду с тобой, - сказала она. Лика кивнула и окатила ее одобрительным взглядом. Ей хотелось ягод, и пройтись. Как часто бывало, завернувшись в свои мысли, она на ходу поглаживала верхушки разнотравья, вдыхала прогретый летним дневным солнцем после ночного дождя, пропитанный ароматами цветов и трав воздух Лика даже не подозревала, как сейчас красива ее умиротворенностью. Джеки всматривалась вдаль и одиноко растущие деревья – не спрятался ли там кто-нибудь? Теплый ветерок успокаивал ее: говоря: посмотри, какой прекрасный день: светит солнце, синее небо клубится белыми облаками, луг полон красок. Наслаждайся этим днем, сохрани его в памяти на долгие зимние вечера. И когда они подошли к заросшему земляникой пригорку в тени трех берез, она немного успокоилась: совсем рядом фермерское хозяйство, в рюкзаке оружие, местность открытая и хорошо просматривается. Лика что-то напевала под нос, замолкая, когда сладкая ягода отправлялась ей в рот. Обходя деревья, Джеки не увидела ни одной поблескивающей на солнце паутины, но на всякий случай напомнила: - Проверяй ягоды.

- Каждую смотрю. Собери себе тоже.

От этой мысли Джеки поежилась и с опаской посмотрела на землянику: на ни в чем не повинную и не желавшую никому вреда безобидную ягодку. Раздавила одну, осмотрела и, сначала попробовала сок, потом съела всю, почувствовав себя экстремалкой, она и в детстве любила острые ощущения, поэтому съела еще несколько ягод, чувствуя, как подлетает адреналин, и пошла собирать букет цветок для дома, пока Лика наполняла ведро. Каждую надоенную партию молока они проверяют на наличие паутины с помощью синего красителя «Паук». Если окрасится – всю партию бракуют, если нет – можно отправлять потребителю. За два месяца они пока не забраковали ни одной партии.

- У Насти коза сожрала паутину и ничего. Я думаю, Серов перестраховывается. Где-то с кем-то что-то было, а у Насти коза жива. Вот так, - подала голос Лика.

- Странно, но по телевизору говорят паутина прорастает в человеке и убивает его. Жутко всё это. Я, пожалуй, больше не буду есть, и ты бы не рисковала, в твоем-то положении, - мягко ответила гражданка соединенных штатов. Ей нравится Лика, она раньше не предлагала что-то сделать вместе и не хотелось спугнуть это приятное ненавязчивое общение.

- У тебя хороший муж, - вдруг сказала Лика, улыбнулась, закинула горсть земляники в рот и зажмурилась от удовольствия, - герой. Вы разные. Все говорят.

- …, - не нашлась, что ответить Джеки.

- Извини, не люблю сплетни. Но вы, правда, смотритесь как из разного теста. И хорошо смотритесь. Он большой, подвижный, не то, чтобы страшный – на любителя, ты маленькая, спокойная, хорошенькая, как куколка. Надеюсь, после родов похудеть. Скорей бы уже! Вот эти последние два месяца самые тяжелые.

Джеки отмахнулась от кого-то мелкого и жужжавшего, и с улыбкой сказала: - В мире пост апокалипсисе есть один плюс: о фигуре можно не переживать. Хлеба мало, толстеть не с чего.

- Знаешь. Меня несколько человек просили спросить: ты не знаешь, чего это ваши к нам пожаловали и сидят, не улетают. Может, они придумали, как избавиться от купир?

- Было бы здорово. Если б придумали. Да. Но я обычный человек, мне не расскажут.

- Все хотят надежды…, - задумчиво сказала Лика, - хочу, чтобы мои дети жили в прежнем мире. Хоть бы.

- Надежда всегда есть, - неуверенно отозвалась Джеки и с теплотой посмотрела на Лику. Да, когда она похудеет после родов, особенно ярко проявится ее утонченная красота, даже аристократичность. И девочки у нее красивые, в лаборатории, на полке стоит их фотография в рамке, и этот ребенок будет такой же: хорошенький, с рыжинкой в волосах.

- Тихо, - вскрикнула Лика, - не оборачивайся. Сзади кто-то есть в траве. Медленно достань оружие, но я думаю, это - заяц. Достань на всякий случай.

Джеки отложила букет, сняла рюкзак, так чтобы ее действия выглядели естественными, и достала господина Макарова и только тогда обернулась, и они обе всматривались в поле. Он выскочил неожиданно. Джеки вздрогнула, Лика рассмеялась, заяц драпанул в сторону.

- Пошли. Пока тебя удар не хватил, - рассмеялась Лика, и они отправились обратно каждый со своей добычей. Джеки хотелось еще поговорить, наладить контакт – пусть и звучит суховато.

- Сильно испугалась, когда ночевала одна?, - спросила она и подала ей ведро. Там совсем на дне болтались ягоды и Джеки взяла эту врученную обязанность, как возьмет любой нормальный человек у беременной женщины на последнем месяце.

- Приятного мало. Михалыч тогда матерился: говорил надо было с нами идти. Надо было его послушать.

- Ааааа, этот. В следующий раз лучше иди со всеми, а так не обращай внимания – он безобидный. Поворчит и сделает как надо.

- Откуда ты? Всегда здесь жила?

- Нет. Я с Рязани. Где мой первый муж не знаю. Не знаю, - в голосе проскользнула горечь, и Джеки подумала, что скорей всего старшая девочка прибыла на Урал с матерью, а младшая родилась здесь, уже от второго мужа. Это, в общем-то, просто догадка и не так уж важно.

- А кем ты работала с Рязани.

- В Рязани, - поправила Лика, - ветеринаром и работала: с кошками и собаками, еще голубей дети таскали. А ты?

- Я толком и поработать не успела. В Европе мне нравилось, хотя жить я бы там не осталась. Подожди, вот эти синенькие соберу. Васильки?

- Да, догоняй, - сказала Лика и пошла вперед. Ей не хотелось стоять на солнце, к тому ей стало не очень хорошо от жары и хотелось быстрей вернуться.