Золотой миллиард 2

- Дальше, - сказал Виталя, когда группа обходила большие валуны. Лес встал плотняком и последние слова Ван Гога утонули в треске. Со спины Виталя видел, как по спинам, рукам, ногам и даже головам суррогатов проползали волны, зовущего их присоединиться купира. Отсюда, с «плотного» леса вонь стала просто омерзительной и непрекращающейся. Михенко Иван вывернуло и красный, потный он еле встал на ноги, чтобы идти дальше.

- Дальше! Говори, - крикнул Гофман.

- Я больше не хочу. Простите. Мысли сбиваются, - признался Ван Гог, - здесь и людям будет сложно находиться. Там, за поляной сам источник.

Из плотного леса, через кустарники, нависшие сосны и неестественно склонившиеся под тяжестью паутины березы они вошли на сверкающую поляну. На ходу задерживая по возможности дыхание, потому что никакая ткань и платки не спасали от жуткой вони множества разлагающихся человеческих тел. Камень так не воняет, но в самих камнях сохраняется и какие-то человеческие ткани. Камень после ликвидации разлагается долго и только при последней стадии разложения пахнет мертвечиной и то далеко не так сильно, как человеческие останки. Это еще на Уч тв говорили. Это ж сколько там должно быть камней, чтоб вот такое амбрэ?! Глаза слезятся, режет. Размазывая слезы и сопли, еле дыша, Гофман махнул своим людям и сдавленно приказал: - Оставайтесь на месте. Продолжайте снимать, - и подавив рвотные позывы пошел за суррогатами и прошел быстрым шагом поляну, задыхаясь и боясь вдохнуть и вырубиться.

На краю каменной поляны, за низкими деревцами с умирающими, почерневшими листьями в широкой ложбине виднелось месиво из каменных остатков. Над этим месивом не летали мухи, не трудились черви и падальщики, оно и вправо и влево и далеко вперед покрыто консервирующей привычный биологический ритм паутиной купирой, сжигающей на низких деревцах листья, а на травах цветы.

Камни приходили и приходят сюда умирать. В ложбине, в мутно-зеленой жиже кишков, слизи и внутренностей видны их конечности и разлагающиеся головы. Бывшие на них лохмотья потасканной, разодранной одежды пропитались всем этим смрадом и сливались в единый ритм разложения. Глаза у всех белесые, раскрытые, а то гниющие и вытекшие из орбит, лишенные мысли и души вызывают страх и отвращение.

Виталя еле дышал, долго он здесь не простоит и сам снять не сможет. Он достал из кармана поднятый айфон Менделя и протянул владельцу. Тот быстро понял и заснял ложбину.

- Возвращайтесь, товарищ лейтенант, - с сочувствием сказал Ван Гог, - вы долго здесь не сможете.

Виталя отрицательно качнул головой, отодвинул от лица платок, прохрипел «фото тоже сделай», а дальше его накрыла тьма. На лету его поймал Ван Гог, загрузил себе на спину и быстрым шагом понес прочь, к людям.

Очнулся Виталя в машине. Над ним склонились Юдин и Сабуров. В руках у них аптечка и пахнет, наконец-то привычным нашатырем.

- Как вы?, - спросил Костик, - мы все засняли, правда до Суровина так и не смогли дозвониться, только до дежурных.

- Мы едем?, - спросил Виталя и потер глаза.

- Никак нет, - отчитался Сабуров, взглянув перед этим в окно, - мы недолго оставались возле ложбины.

- А должны уже ехать отсюда и побыстрей. Заводи! В «Расу», - сказал он и съежился, его трясло от внутреннего холода и тремора, который бывает при первых признаках гриппа, ломило кости и башка растрескивалась, и в ушах трещало и трещало, будто они все идут по заросшей паутиной лесу. Мотор завелся, машина тронулась с места и ехали они молча, только Юдин с Горловым на заднем сидении обменивались мыслями по поводу увиденного.

- Медведь где-то ходит, - тихо сказал Димон.

- А может он тоже в ложбине, - полушепотом ответил Юдин.

- Может.

- Думаешь, нас отправят добивать? И Буран молчит. Помнишь, какой он там был?

- Дееелаааа. Что-то будет, - протянул Горлов, - ты Большова видел? Он недавно в Градоуральск приезжал.

- Да, - отозвался Костя, - хереет человек. Сколько времени прошло, а все из-за брата.

- Почему Суровин его в «Расу» не возьмет?

- Сурриков пугать?, - скромно улыбнулся Костик, машину тряхнуло и он добавил, - ты извини, если что.

Горлов понимающе кивнул: - Проехали.

Проехали то проехали, но что теперь делать с Сабуровым? Вопрос не раскрыт. Если раскручивать эту тему, то надо думать и принимать кучу не ясных решений и проделывать такую же кучу неясных движений. Говорить, делиться своими сомнениями и это, несмотря на то, что он сказал мол нет, всё не так, хотя выглядело это неубедительно. Выходила какая-то странная возня, за которую карточек не подкинут, еще и народ, особенно жалостливые женщины могут накидать недовольства. У Костика может и есть раздражение против инока сношающихся, а ненависти нет. Не хватит у него зла бить человека по лицу, или там ломать кости, который ничего плохого никому не сделал. Поэтому взвесив все варианты он быстро выбрал отстраненность и хватит с него. Так или иначе офицеры заметят, и, если найдут что странное, от греха подальше отправят его на завод, красными труселями щеголять или куда-нибудь еще, чтобы не подрывать воинский дух в «Расе».

Машину качнуло на большой кочке, потом проехали по «ребрам», раздался неприятный звук проблем, он был невнятен и за шумом мотора и накрапывающего дождя сходу и не выберешь схожий вариант из библиотеки опыта. Машина резко остановилась.

- Твою же мать!, - с горьким разочарованием от невзгод причинно-следственного мира возмутился водитель, - ё-моё! Колесо походу лопнуло. Да что ты будешь, сука делать…., - отправлял он богам свои недовольства, вышел на улицу и уже там продолжал выпускать пар.

- Как стемнело, - очнувшись от собственных мыслей подумал Виталя. Так всегда бывает, когда задумаешься: только отвернулся, уже стемнело. И дождик накапывает. Тучи затянули небо плотным, черным, клубящимся покрывалом и скоро всё это разразится дождем. Ветер раскачивал деревья, обещая усилиться и умножиться. Последние бело-серые лучи осветили оставшееся далеко позади Чертово городище, превратившееся из туристической достопримечательности в реально опасное место. Виталя повертел телефон и убрал в карман: такие новости надо сообщать начальству лично. Единственный союзник Уральской республики в этой страшной войне – суррогаты, оказались не так надежды, как хотелось бы. Прикроют ли «Расу» сразу, объявив кодовое «судный день», или будут присматриваться зависит от ген штаба и Серова. Но Витале все равно стало грустно и печально.

Он вышел со всеми из машины. Из-за туч стемнело быстрее, чем они выбрались на трассу и это очень плохо.

- Занять круговую оборону. Рядовой Криницын, запасное колесо в порядке?

- Никак нет. Нет же на складе колес. Слатали, как смогли. Должно проехать, но может и не проехать, - шмыгнул носом водитель.

- Начинайте и собранней: мы всё еще в лесу!

За те полчаса, что ушли на замену колеса разразился сильный дождь со сверкающими и громыхающими молниями. Стоя вокруг машины все промокли до трусов, разве что в жаркое лето это не опасное мероприятие, скорее закаляющее. Водителя, Горлова и колесо прикрыли брезентом и подсвечивали фонариками. Чисто – ни один камень не вышел на этот свет и дальше до трассы им попались два купировских кокона-цветка на обочине, а камни нет. Купировские цветы внесли на карту и передали данные дежурным. На их удаление сформированы несколько бригад, и работа у них всегда есть.

Еще через час с лишком машина подъехала к воротам «Расы». Виталя сдал свой путевой лист дежурному, забрал у всех, кто вел запись в лесу, телефоны и отправил людей переодеться и подкрепиться и вместе с суррогатами обогнул главное здание. Интуиция его не подвела: днем пришел запрос и сегодня, сейчас, несмотря на дождь Суровин, как полагается при общем сборе и напутствии выдаст суррогатам назначении и завтра их снова нужно доставить на новое место службы.

Под светом фонарей блестел асфальт, дождь барабанил по крышам, отбивая свой древний ритм падающей воды. Двести восемьдесят семь суррогатов в зеленых плащах замерли по приказу смирно в десять рядов. У них у всех похожий мудрый, глубокий взгляд, словно со всей планеты собрали нашедших дзен мудрецов и нацепили им на пояс дубинки и кастеты. Только не спрашивайте зачем нацепили. Во главе собственной, маленькой и такой удивительной армии с внушающими страх возможностями на деревянном помосте стоял Суровин, он возвышался буквально на голову над суррогатами и под светом мелькающих прожекторов хорошо виден с того места, где стоял Виталя. И Виталя хорошо его знал, но сейчас не узнал, потому что Суровин стал не похож сам на себя. Все они за прошедший год изменились, и он подумал, что что жизнь такая штука, что невозможно жить ее и оставаться прежним. Невозможно всегда оставаться хорошим, ни всегда оставаться плохим, только серым никаким можно оставаться бесконечно долго.

- Он рад быть здесь, - с удивлением обнаружил для себя Виталя, - рад возвышаться и дышать этой властью. Нет, нет, им всем хорошо работать в сложившемся коллективе, но вот этот блестящий взгляд – это не про сложившийся коллектив. В дружеской беседе Суровин говорил, что суррогаты – это ошибка, что мы не можем доверять им, что он хотел бы вовсе прикрыть «Расу». Борьба с собой окончилась поражением: можно сопротивляться власти, невозможно любви, безграничной преданности и верности, с которой смотрят на него его каменные подданные. Ошибался старик – в основе человеческих стремлений первое место добыть любви, не той, что между мужчиной и женщиной, той, что абсолютна, безгранична и принимает тебя, каким ты есть. Как намек на забытого Бога. Вот она все подарит от безопасности до власти и главное смысл жизни отпадает, как отработанный вопрос. Из всех наркотиков, любовь – самый желанный и безопасный для человеческого тела, с какой-то дури выбравшего стареть. Нет бы ему вечно быть молодым. Это ж лучше.

- Мои мысли путаются. О чем я думаю? И зачем я об этом думаю, - вздохнул Виталя.

Суровин торжественно вручил направление в запечатанном маленьком конверте двум суррогатам. Он благодарил за службу и за их выбор отдать жизнь защите Родины без остатка, под такт замолкающего дождя заиграла музыка и суррогатам дали «вольно». Суровин с Боровым и Щукиным еще какое-то время напутствовали уходящих суррогатов, которых завтра по утру Саня повезет на новое место службы. И не надо им ни жену брать, ни детей напоследок повидать, ни вещмешок собрать. Даже бриться не надо.

Сзади зашептались суррогаты. Мендель подошел к ящику с песком, достал оттуда что-то небольшое и из ткани, весело подмигнул Ван Гогу и юркнул через ряды других суррогатов к людям. Из-за музыки Виталя не слышал слов, только видел. А он все подмечает. Бракованный Ван Гог пользуется мимикой, цыкнул, покачал головой, потер лоб. Разве приличные суррогаты так поступают? Конечно же нет! Приличные суррогаты созерцают вселенную через пыль и раскрытое окно. Приличные суррогаты не дарят подарков! Мендель преподнёс Суровину красный, длинный плащ, с застежкой на левом плече. Начальник охраны «Расы» удивился, но подарок благосклонно принял и позволил на себя его накинуть к всеобщему удовольствию и теперь сильно смахивал на какого-нибудь Понтия Пилата. Подарок стал заключительным аккордом к церемонии вручения распределений.

Скоро в бодром расположении духа, на ходу потрогав пряжку от плаща, размышляя снять ли сейчас или позже, Иван поравнялся с Гофманом и сразу понял, что произошло нечто внештатное. Его офицер с побитым взглядом выглядел потрепанно и в руках крепко сжимал четыре телефона.

Иван прищурился и с улыбкой в голосе сказал: - Саня, что-то потух наш немец.

- Чайку? Что случилось-то? Докладывай, - стараясь поддержать друга, подсказал Щукин.

/вздох, немое покачивание головы/

- Щукин, Боров со мной. Остальные свободны, пошли, - сухо приказал Суровин. В кабинете Виталю отпоили чаем и пытались вызвать врача, на что он, ожив, отказался и энергично мотал головой. Эта энергичность успокоила присутствующих и после они молча слушали. Доложил подробно, со всеми деталями: и как Буран отказался идти и как по двум бракованным шли волны, и про вонь и гниющих камней и про белесые глаза, плавающие в ложбине. Суровин не стал звонить Жоре Яровому, а раньше бы первым делом набрал на мобильном номер полковника и подбросил бы в этот огонь побольше дров, а теперь не стал: слушал и все больше мрачнел. Настал момент, когда повисла неудобная пауза. Суровин, задумавшись пристально задержался взглядом на двери, потом будто одернул себя, постучал карандашом по столу, вернул его в стакан и, наконец, выдал короткий план действий:

- Случай у городища засекретить. Боров, сейчас вызываешь всех из сегодняшней группы и проводишь беседу на тему государственной тайны. С каждым по отдельности. Пусть дополнительно подпишутся. Саня, проводишь Гофмана к Савве. Скажи я приказал взять образцы с его формы, кожи. Пусть умники поколдуют: что там было в составе, форму сдать, душ с дезинфекцией для всех, потом в пристрое для всей группы два дня карантина. На развоз я Беликова поставлю. За дело.

- Иван, - с безнадежной надеждой прохрипел Гофман.

- Не надо мне таких взглядов. Ситуация изменилась. Тебе нужно отдохнуть и молчать, - твердо закончил полковник.

- Все возвращается на круги своя, опять мы одни против…, - не успел закончить Виталя. Щукин грубовато подхватил его за подмышки, надел на плечи плащ и коротко сказал:

- Будет исполнено, - а потом вытолкал в коридор. Само собой бережно, придерживая и убедившись, что тот уверенно стоит на ногах. В коридоре Виталя оказал сопротивление ненужной помощи, нервно выпалил: - Сам!, - оттолкнул Щукина, поправил форму, а потом крикнул, чтобы его услышали: - Это ошибка! Они нас перебьют! Останови эксперимент!, - и резко затих от того, что Саня взял его за шкирку, тряс и призывал успокоиться, потому что тот не в себе. Под лестницей караульные открыли двери и двое друзей направились в санчасть. На улице Виталя еще раз крикнул «О людях подумай!» и больше ничего не кричал и только с осуждением поглядывал на Щукина.

А в голове Суровина бегали-бегали нейроны, устанавливались связи. Денис Боров вышел в коридор и быстро и четко отдал приказы своим подчиненным, ждущим его возле входа, ведущего в коридор «умников» и также быстро и четко вернулся в закуток Суровина, всем своим нутром чувствуя, что заварушка только началась. Денис Боров полностью оправдывает свое имя, он словно родился для этого имени или его родители, взяв лысого, сморщенного, орущего младенца на руки посмотрели на него и сказали: - О, нет. Этот ребенок не может быть Жуковым или Михаилом Романовым. Это ж Денис Боров, - и сменили фамилию.

С момента появления на свет Денис вырос, дорос до тридцати двух лет, так и остался лысым, сморщенным, как шарпей в старости и орет теперь только разве что во сне. В целом он приятный человек из разряда молчунов, которые сами себе на уме.

- Еще будут приказы, - вернулся он в кабинет, словно его позвали. Висящий на стене шкафчик открыт, пломба сорвана.

- Добавим кипяточку. Закрываем «Расу» на двое суток. Всем подразделениям с суррогатами вышли предупреждение: синий код, очерти Чертово Городище на триста метров на карте – к этой зоне суррогатам нельзя приближаться, - сказал Суровин и опустил рубильник. В здании, снаружи, по всему периметру «Расы» завыли сирены, замигали синие огни. Расовцы подскакивали от полусонной летней дремы и размеренной службы, пулеметчики на вышках бросились к оружию и уставились в темноту, шаря рукой в поисках приборов ночного видения и натягивая капюшон от дождя. В лаборатории «умников» вырубилось электричество и пока не сработал запасной генератор, они «наслаждались» синей цветомузыкой. Все суррогаты стекались в общежитие, у них есть десять минут, чтобы добраться до единственного оставшегося для них безопасного места. Все, кто останутся снаружи после этого времени без сопровождения людей рискуют получить всякого рода неприятности, вроде вентиляции в черепе. И, конечно, же им хотелось избежать такого развития событий: размеренным шагом суррогаты возвращались в свой ночлег и прибежище.

Суровин достал запасное удостоверение – металлическую карточку, на которой выбит венок из дубовых листьев и русская буква «Р» – знак временного заместителя начальника охраны и передал его Борову.

- Первым делом – техническое обеспечение, проверь готовность, - сказал Суровин и пошел в сторону двери.

- А полковник Яровой?, - спросил Денис и опустил взгляд в пол, как будто сказал что-то не то.

- Я помню, делай свою работу, - сухо напомнил кто здесь главный Суровин и вышел в коридор, где возле синей, солидной двери, ведущей на территорию «умников» его ждали Ван Гог с решительно-спокойным взглядом и взъерошенный, как воробей, Мендель, с ходу заявивший:

- Это опасно только возле городища! Клянусь! Мы в норме. Не убивайте нас, а, - и пронзительно посмотрел на Суровина.

- Вы что здесь делаете? К себе, быстро! Иванов! Сопроводи их!

- Он прав. Место странное, но мы в порядке, - подтвердил Ван Гог.

- Разберемся, - смягчился Иван и похлопал Менделя по плечу, - давайте, к себе. И особенно ты, - указал он на Мендель, - задницу на два дня прижми. Мы во всем разберемся, - напоследок подтвердил он и открыл дверь в мир науки и порядка. И аккуратно закрыл за собой. В темноте мигала сирена, в лаборатории на первом этаже в первом кабинете сидела испуганная лаборантка.

- Вы же человек?, - спросила она, не разглядев Суровина или так испугавшись.

- Все в порядке, Зоя. Сейчас дадут свет, - на ходу ответил он и когда поднимался по лестнице сигнализация вырубилась и заработал аварийный генератор. Лампочки моргнули и успокоились, паники на этаже у умников не наблюдалось, но она подразумевалась. Она где-то должна застрять в их головах и мыслях, потому что эти умные люди прекрасно осознают, что проводят опыты над людьми и так или иначе когда-то это должно было вылезли каким-то неприятным образом. Сейчас, поднимаясь наверх Суровин подумал, как быстро и легко все они смирились с бесчеловечностью того, что здесь происходит, покрыв эту карту необходимостью и даже сейчас он не чувствует угрызения совести. Совсем не чувствует, и как-то даже потормошил совесть, но она не отозвалась. В главной «ванне» он наткнулся на молчаливые взгляды Львовского и его помощников. Они облегчённо выдохнули и проглотили свой ком в горле, до этого приняв шаги Суровина за шаги взбунтовавшегося суррогата.

Иван вежливо кивнул на дверь, намекая, чтобы все, кроме Львовского в синем халате с накрахмаленным воротничком и аккуратной седой бородкой освободили помещение. Львовский согласно кивнул и скоро его научные собратья расползлись по своим лабораториям, аккуратно прикрыв за собой дверь.

- Вы боитесь? Не надо: «Раса» хорошо охраняется и готова к внештатным ситуациям.

- Но что-то ведь случилось, - нервно выпалил Львовский, достал из кармана белый платок с вышивкой и вытер лоб. Потом налил себе воды в граненый стакан, сделал несколько глотков, выдохнул и посмотрел в угол, несколько затянувшимся взглядом, точь-в-точь таким же глубоким, какой скоро будет у плавающих в прозрачных ваннах заготовках под суррогаты. Из семи ванн заполнены три. Второй день протокола, их вчера вместе запустили с разницей в полчаса. Двое точно смертники – с охоты наши притащили, поляки с прекрасным знанием английского языка. Суровин с удовольствием попрактиковался. С тех пор, как на Урале появился генерал Лоутон, знание языка напрашивается. Он достал материалы и активно прокачивает навык, а тут носители и без русского акцента.

Генерал Лоутон проявляет большую заинтересованность в суррогатах. Сначала на показательной выступлении, потом на встрече у озера через своих людей он передал ему записку, что примечательно на прекрасном русском языке с предложением о сотрудничестве. Лоутон обеспечивает Суровину и его семье перелет до штатов, там – хороший дом на берегу Атлантического океана, пять миллионов долларов и работу с суррогатами. Само собой, Суровин должен прихватить с собой десяток суррогатов и методику их получения, и все это сдать и тогда ему позволят с ними работать под наблюдением пентагона.

Будем откровенны – предложение заманчивое, и если бы это был бы, допустим, не Атлантический океан с его ненавистной жарой и не пентагон, питавший опыты Паблутти, а допустим любимый Питер и какое-нибудь русское подполье, то удержаться было бы сложновато. Все послания Суровин переслал с рапортом Серову. И те три, что притащил бесцельно шатающийся по Градоуральску и все больше похожий на бомжа Робин, тоже. Зачем Серов терпит это, Суровину сказать сложно. То есть он догадывается, что особого выбора у генерала то и нет: хочешь выслушивать американские обещания, придется смириться с самими американцами. И Горбовского он тоже Серову сдал: так мол итак, столь опасная ситуация с секретным объектом сложилась из-за действия полковника Горбовского, неосмотрительно представившего его генералу Лоутону и его людям, нарушив пункт такой инструкции такой. После этих донесений и Лоутон, и Горбовский остались на своих местах. Хорошо хоть сам Суровин тоже остался при своей должности, а то всякое могло быть.

- Настанет такой день, мы объявим «Судный день», ответим за всё, что сотворили, - трагическим голосом сказал Львовский, - но я не боюсь встречи с Богом, он всё вд\идел и всё поймет.

Суровин подошел к его столу и положил планшет, куда перекинул записи с телефонов. Выждал паузу, внимательно посмотрел в глаза Львовскому, чтобы удостовериться, что тот прям сейчас, так не вовремя и неудобно не свихнулся от своих мыслей, а это вообще любимое занятие человека разумного свихнуться от собственных мыслей, убедился, что можно разговаривать и включил запись. Львовский посмотрел, потом пересмотрел, останавливал на особо заинтересовавших его моментах, ожидаемо протянул знакомое:

- Нда…

- Суррогаты говорят, что само место на них влияет.

- Думаю, да. Надо провести опыты, испытаем поблизости от Чертова городища суррогатов.

- Я жду! Вы создатель суррогатов. И?! Вы должны знать больше, предвидеть такие ситуации! Знать, что конкретно так на них повлияло, - навис над Львовским Суровин.

- Не надо давления: это лишнее. Я – ученый и полностью предан нашей стране, к тому же уже не молод для таких инсинуаций, - мягко и уверенно заявил профессор профессорским тоном, с которым не поспоришь.

- От нашей страны осталась маленькая республика благодаря стараниям другого ученого.

- Вы меня сравниваете с Паблутти? Иван, - выдохнул Львовский, - а ведь мне казалось, что между нами установился прочный мир ради плодотворной работы на благо нашей Родины, в каком бы состоянии она сейчас не находилась.

- Видите ли, профессор, я уверен, вы мне что-то недоговариваете. А я хочу знать всё! Всё!, - снабдив свою речь суровым, тяжелым взглядом протянул начальник охраны.

- Если уж на то пошло, то у меня сложилось такое же мнение: вы слишком уверены в себе, полковник. Даже не так – уверены в своих действиях. Как будто знаете, что мы сможем обезвредить купир. Ваши действия, поступки, слова говорят именно об этом. Я не могу от вас требовать искренности, но знайте, если у вас в рукаве есть козыри – самое время их достать. Не для блага Родины, нет. При всей моей любви к России: ради людей. Я кое-что расскажу вам, чего не говорил раньше никому. Только писал: где-то в пыльных, забытых архивах Серова можно найти, но вы проницательный человек и быть может сможете понять и объяснить хотя бы для себя. Думаю, настало время вам узнать о Сергее Сергеевиче Рудове– заведующем кафедрой биологии и биотехнологии Екатеринбургского медицинского университета.

Львовский встал и повел Суровина в дальний угол лаборатории, где как в углу в ванной проходил протокол третий суррогат, который по всем подсчетам должен выжить и пополнить ряды каменной армии.

Суровина ночью разбуди, расскажет о каждом суррогате. Личные данные по последнему: «Белов Арсений Викторович, двадцать два года, не женат, детей нет, сирота. Сварщик на трубопрокатном, попытка суицида, на предложение о сотрудничестве дал согласие. Диагноз: биполярное расстройство. Новый позывной – Беляк». Биполярка и шизофрения – желанные диагнозы для протокола. Несчастные люди находят желанный внутренний покой при умственной сохранности, отличные показатели службы.

Новое имя они дали вместе со Львовским. Пусть и звучит так, словно у обоих закончилась фантазия – бывшему Белову подходит. В ванне с суррогатом забулькали пузыри и на датчике задрыгались цифры. Львовский остановился возле электронной панели: подправил подачу жидкости и ускорил откачку. Суровин ждал молча, чтобы не сбивать профессора с намерения что-то рассказать о Рудове.

- Род деятельности накладывает отпечаток на внешний вид человека. Мыслительные паттерны отражаются на лице, походке, состоянии здоровья в целом, - начал Львовский, глянул на Суровина и добавил, - рыбак рыбака видит издалека, что означает люди, интересующиеся одним делом, хорошо понимают друг друга, - пояснил профессор в своей излюбленной манере мягко, интеллектом поставить вояк на место. При общении с ним профессор избегает научных терминов и оборотов и вставляет их редко и с удовольствием наблюдает за растерянностью собеседника. Мендель говорит, что разум стремится к росту. Вот такая манера помогает профессору оставить себе ощущение значимости.