Золотой миллиард 2

В отличие от этих двух бракованных Буран – классический суррогат с привилегиями. Буран – первый начальник охраны «Раса», добровольно ушедший в протокол. Роста он чуть ниже среднего, сто семьдесят сантиметров, но кажется ниже из-за широких плеч, делающими его фигуру похожей на помесь квадрата и бульдога. Часовые по первости после протокола продолжали его приветствовать по уставу. В «Расе» его попридержали из-за тщательного исполнения правил, которые он знал на зубок. Если проще – глаза и уши охраны. Ночью, когда люди нуждаются во сне, а суррогаты отправляются в свою ночлежку – отданное им бывшее общежитие нахождение там людей прямо сказать неприятно: вот тебя в сон морит, а они застыли на месте в полной темноте и так на каждом этаже, в каждом переходе, застыли, кто с открытыми глазами, кто с закрытыми и черт его знает, что в их голове может перемкнуть. За ними следят по камерам, только хотелось бы еще подстраховаться и с этой ролью справляется Буран. Это он доложил, что Мендель рано утром снимает собак с цепи и выгуливает их по «Расе», это Буран доложил, что Мендель утащил со столовой еду, совсем немного, в другой раз бы и не заметили, это он рассказал, что Менделя тянет по привычке что-то пожевать. На Бурана можно положиться, он доложит о нарушении правил и не будет сам решать, что серьезно, а что нет. Есть правила – есть Буран и с ним спокойней. Как бы Суровин не говорил, что Буран – тоже суррогат и надо проявлять бдительность и осторожность, сам он ему доверяет.

Подкрепленная суррогатами группа нашла новые следы медведя, следы уводили от тропинки.

- Ты как? – участливо спросил Сабуров Костю.

- Норм, - хмуро ответил он, желая отвязаться от ненужного сочувствия и кивнул на новые следы: на содранной траве остался четкий след огромной медвежьей лапы и кустарники примяты. Буран резко сорвался с места, а за ним Ван Гог и Мендель. Между деревьев мелькнула фигура камня метрах в двухстах от них и скоро камень ровным шагом вышел на поляну и такой же походкой шел навстречу суррогатам. Суррогаты могут ударить камня, но тогда их ценная человеческая поверхность повредится: кожа слезет, следы останутся и заживать будут долго, плохо и тяжело. Как их потом в таком не товарном виде к людям отправлять? Поэтому предпочтительно сворачивать камням голову. Мендель добежал первым, опередив двух суррогатов на доли секунды, на ходу бросил в камня подобранную ветку, в пол силы ударил по груди и когда тот потянулся к его голове, взял шею в захват и тут уже стало заметно, как силенок против камня у него маловато. Противник попался крепкий, вывернулся и уже Буран крепким кастетом отправил его в нокаут. Камень пошатнулся, в следующее мгновение еще уже раскручивали на части: голову, зачем-то войдя в раж Мендель выкрутил ему руки и отшвырнул голову к березам.

- Второй есть!, - крикнул Горлов и достал бинокль. По лесу они поднимались к Чертову городищу и с поляны были виден склон и верхушки деревьев на вершине. Осмотревшись, он убрал бинокль, на мгновение задумался, резко поднял бинокль снова и вглядываясь на первый взгляд в привычную картину леса не мог понять, что же не так, но что-то определенно было не так. Он передал бинокль Косте и сказал: - Посмотри-ка!

Костя оглядел местность, солнце скоро сядет и спешит нагреть Землю, чтобы хватило до следующего утра, оно в это время мягкое, бархатное, как бархатный сезон на море.

- О, Боже!, - воскликнул Костя, - там весь лес в купировской паутине! Верхушки деревьев блестят.

-Может есть другая причина блеска?, - с надеждой предположил Горлов, - дождь был.

- Может…но вряд ли. Капли уже бы высохли под солнцем, - сказал Костя и по рации доложил лейтенанту Гофману о своем наблюдении.

Виталя тоже осмотрел лес в бинокль и вздохнул. Жена говорит, что он стал много вздыхать, как старик, а ему хочется просто, чтобы просто все было просто и понятно. Что теперь делать? Разворачивать людей или идти осмотреть и потом доложить? Это же выбирать надо. Нет идеальных решений: их просто нет и еще немного поразмышляв над несовершенством мира, которое упрямо не укладывается в формулы и простоту, остановился и приказал достать переносную рацию для связи со штабом.

Ушедшая вперед группа пересекла поляну, по краям усыпанную земляникой. Горлов подопнул один из кустов и опустился перед ним на колени. Они с Костей и Сабуровым обменялись взглядом, ей-Богу теперь и гомосеку будешь рад, потому что хотя бы человек, хоть и чудной. Земля под кустом затянута бледно-зеленой, шестиугольной паутиной. От удара образовался разрыв, паутина жесткая, от удара рвется с тихим треском и вот пока они переглядывались, прямо на их глазах паутинки дернулись, как нервные окончания и медленно-медленно и также верно поползли навстречу друг другу.

- Дальше весь лес затянут. Как такое возможно?, - шепотом спросил сам себя Виталик.

- Приказ идти, - напомнил Костя, - нам надо осмотреть лес на вершине и доложить Суровину.

- Не за чем так рисковать. Можно отправить квадракоптеры, - тихо парировал Сабуров.

- Зассал так и скажи!, - взорвался Костя и толкнул Сабурова в плечо.

- Хватит!, - резко прервал начинающийся спор Горлов, - мы пойдем дальше и всё осмотрим, в случае угрозы – развернемся. Против леса, ягод и деревьев у нас оружия нет. Оба – спокойно и за мной. Вы тоже. Оружие к бою. Третьего снимем сами. И медведя на поражение.

- Глупо так рисковать. Осмотреться можно квадриками в машине, - полушепотом выдал Сабуров, - двадцать минут и осмотрим городище.

- Что ты шепчешь!, - взорвался Костян, - скажи прямо: ты – пидор?!

Сабурова стало больно от вопроса. Такая острая и резкая боль, которая считывается и понимается несмотря на то, что Сабуров сохранил лицо. Тут либо он не готов к признаниям и последствиям, либо сам вопрос неприятен.

- Хрен с ним, если пидор. Пусть скажет и заткнется, что он все шепчет, - сказал Костя, чувствуя что-то вроде угрызения совести, потому что вот эти трогательные выяснения ориентации ему противны. Пусть скажет и перестанет уже шептать. На всякий случай он хлопнул сжатым и напряженным кулаком по раскрытой ладони.

- А это прямо сейчас нужно выяснять?, - поднялся разозленный Горлов.

- Нет, - сдавленный голосом сказал Сабуров и выглядел при этом жалко.

- Может ты уже заведешь девушку, облегчить яйца, чтобы не думать о чужих яйцах, - завелся Димон.

- А тебе какое дело? Сам такой же, - дерзко парировал Юдин и скоро пожалел о сказанном и подумал, что прямо сказать разговор можно было перенести на попозже и как-то повежливей, наверное, спросить. Ну может быть так, чтобы нормальных, проверенных товарищей не коснулось. Он увернулся от двоечки Димона, и когда прилетело от вертушки в грудь прямо так и подумал, что не вовремя этот разговор. Быстро выровнял дыхание. Димон – человек уважаемый, лежачих не бьет. Костик подпрыгнул, размял шею, как боец MMA, встал в стойку и сделал пару обманных выпадов, увернулся, закрыл лицо от бокового и таки вмазал Димону. Он тоже человек приличный и уважаемый и дал противнику отдышаться.

Группа ушла достаточно далеко в лес, чтобы с дороги лейтенант Гофман, занятый не видел спарринг своих подчиненных. Сабуров онемел, развел руками и сказал суррогатам: - Разнимите их.

- Приказа нет, - спокойно ответил Буран, внутренне ссылаясь на требование протокола не вмешиваться в дела людей.

- Ставлю на рядового Горлова, он опытнее, - весело сверкнул глазами Мендель.

- Насилие, опять насилие. Человеческая природа стремиться к боли и разрушению, - грустно заметил Ван Гог.

- Ээээ, - протянул Сабуров, - прекращайте.

Юдин и Горлов снова встали в стойку, снова угрожающе размялись, рядовой Горлов трижды провел обманные выпады и отработал двоечками по корпусу, когда Костя подставил подножку и они скатились с поляны в покатую яму и на мгновение, скатившись, замерли. Когда они катились, земля под их телами хрустела, как корка снега в лютую зиму. Боевой пыл остыл.

Не отдышавшись, они оба подскочили на ноги, машинально поправили форму и огляделись. Лес выглядел привычно: за ямой в трех метрах высокий бугор и береза с тремя стволами, дальше небольшая березовая проплешина в смешанном лесу.

- За нами, - полушепотом сказал Юдин и ступил на зеленую траву и прислушался. Травка под его ногами хрустнула и это черт его подери так странно и противно, как будто он увидел жирные с гноем поры на лице.

Горлов достал рацию и позвал: - Немец. Гром вызывает немца.

- Прием, - послышался в рации голос Витали Гофмана.

- Лес под ногами скрипит, - подобрав нужные слова, сказал Димон, отчего-то тоже перейдя на полушепот.

В рации послышался вздох: - Как скрипит?

- Скрипом. Я как точнее опишу?! Ноту выдать? Скрип, скрип, - прошептал Димон.

- Принял. Пишите на камеру. Если появятся дополнительные неизвестные явления – возвращайтесь. Мы идем к вам. Отбой.

У суррогатов телефонов нет. Сабуров Виталя и Димон Горлов достали свои телефоны и включили запись. Костя решил, что этого хватит отчитаться и достал пистолет. Он в тишине он сделал несколько шагов вперед под камерами. Купировская паутина хрустела. Суррогаты из-за камней весят побольше, под их весом проросшая в почве паутина хрустела иначе, чем под людьми: резче и это хруст больше напоминал хруст тонкого стекла. Когда позади смолкло похрустывание, Юдин обернулся: Горлов и Сабуров удивленно уставились на Менделя с телефоном. У Менделя есть телефон! Это…

- Фиг с ним. Снимайте лес, - полушепотом сказал Костя и трава под его ногами хрустнула так, словно он сейчас провалится в кроличью нору. Он замер, в глазах потемнело и морально он сгруппировался, предвидя падение. Все его чувства и опыт говорили, что сейчас он провалится, но ничего не происходило. Совсем ничего: только примятая пушистая полевица, тишина, момент, сзади их догоняет подкрепление.

Виталя Гофман приказал всем стоять на месте, дошел до Кости, с невозмутимым лицом попрыгал и сказал: - Аномалия. Занятно, - и пошел вперед обычным шагом, взмахом руки дав команду следовать за ним.

По хрустящему лесу они поднимались минут пятнадцать к Чертову городищу. Шли молча, прислушиваясь и снимая всё на камеру.

- Это уже второй мертвый муравейник, - сказал чуть отошедший ог группы вправо Ван Гог, - здесь нет насекомых и воздух пахнет по-другому.

- Я не чувствую разницы, - отозвался Гофман, - но у суррогатов обоняние более развито. Буран?

- Воздух более стерилен, меньше запахов, - признал Буран.

- Черт! Черт!, - взвыл Димон, - что за вонь!

Ветерок принес резкий, сладковатый запах гниющей плоти и только вдохнув свежий воздух, только продышавшись это омерзительный запах встал стеной. Они приближались к чему-то огромному и гниющему. Люди доставали платки, у кого такая роскошь имелась в кармане, или закрывали нос ладонью или рукавом. Суррогаты шли так, будто у них встроенный противогаз.

- Стойте!, - крикнул Ван Гог и все оглянулись. Буран отстал. Он остановился на месте и замер, находясь метрах в двадцати от Бурана, Юдин видел, что выглядит надежный суррогат непривычно, прямо как само это место: взгляд затуманенный, опущенные руки вздрагивают.

- Доложи о своем состоянии, - приказал Гофман и не дождавшись ответа, повторил приказ, - суррогат Буран доложи о своем состоянии.

- Мне нельзя идти дальше, - сухо ответил Буран и глаза его побледнели: коричневая радужная оболочка побледнела, стала зеленоватой.

- Первый ликвидированный камень был слепым. Может это место так влияет на купир, - предположил Костя.

- Разрешите сказать, - подал голос Мендель, снимающий все происходящее.

- Говори, - сказал Гофман.

- Это место создано купиром. Бурану плохо здесь.

- Что значит плохо? Яснее, - уточнил Виталя.

- Я не знаю, как яснее. Купир передо мной не отчитывается: сужу по признакам. Мои каменные кишки поджало и холодит, хочется блевать и крови. Так яснее?

- Буран не может идти дальше. Дальше он станет камнем, - произнес Ван Гог, с таким взглядом будто штудирует свою внутреннюю вселенную, тщательно просматривает ее и находит там всякие неприятные нововведения. Примерно так пенсионеры восприняли появление Госуслуг в докупировскую эпоху.

- Возвращайся к машине и жди дальнейших приказов. Вопросы есть?, - спросил Гофман.

- Нет, - сухо ответил Буран.

- Тогда «ИС-ПОЛ-НЯТЬ», - то ли зло, то ли испуганно процедил лейтенант Гофман.

- Есть, - теряющим силу голосом ответил Буран, развернулся и пошел в обратную сторону.

- Сопа! Немец – Сопе, - сказал по рации Гофман.

- Сопа слушает, - прошипел в рации голос водителя.

- К тебе идет Буран. Код – красный. Не сади его в машину. Понял?

- Принято, - прозвучало в рации.

- У тебя откуда телефон?, - спросил лейтенант Гофман Менделя.

- Это мой. Забрал. В инструкции…

- Какая инструкция?! Суррогаты не испытывает потребности в связи. Потом с тобой разберемся.

- Зато, как пригодилось, - улыбнулся Мендель, а Ван Гог многозначительно посмотрел на него и заявил: - Это я попросил найти телефон и скачать карту звезд. Он не виноват. И еще почитал по человеческой психологии – стал подзабывать некоторые основы, а я все-таки надеюсь меня отправят приносить пользу людям. Вот возьмем утверждение, что «люди думают образами». Хочу уточнить: люди не просто думают образами, они склонны думать через образы. Можно предположить, что животные тоже создают образы, тоже думают через них, но не в таких количествах. Остается ответить на вопрос: почему люди создают бесконтрольное количество образов? Думаю, люди на такую нагрузку были не рассчитаны. Нет. Это особенно заметно в пожилом возрасте: и деменция, и ухудшение характера скорей всего связаны с невозможностью больше переносить такую нагрузку на сознание, и оно начинает разрушаться под воздействием созданных и создаваемых образов.

Оставим пока причину. Вернемся к образам, - сказал Ван Гог поравнявшись с удивленным Гофманом и они пошли вместе в первом ряду, - очень важно сформировать у ребенка положительные образы, собственно люди этим и занимаются и называют это воспитанием. Да, воспитанием. Животным не нужно так много времени, чтобы детеныш смог стать самостоятельным. Природа, эта породившая нас планета очевидно не в курсе наших сложностей: видите ли, после родов женщина готова зачать ребенка уже через полгода- год после рождения первого ребенка, а это значит, что природа-мать отвела нам на взросление ровно столько врмени: полгода – год. Даже с учетом того, что у некоторых животных детеныши от предыдущего спаривания еще какое-то время живут с матерью и новым пометом, даже два-три года – очень мало. Это как раз то время, когда человеческий детеныш без досмотра способен максимально эффективно себя прикончить. У человека нет ценностей, кроме тех, что он создал. Человечество накопило некоторый бэкграунд: Библия, Конституция, ООН, заповеди, власть предводителя и так далее. Множество форм регулирования, создающих нужные образы. Все это сводилось к необходимости не порешать друг друга при первой заварушке. А значит, и это факт – у человека нет заложенных природой образов. Следовательно, наш разум – не относится к природе этого мира. Каждый рожденный ребенок – чистый лист. В целом, не будем пока брать черты характера.

- Почему не будем?, - возмутился Виталя, поймав момент хоть что-то вставить в разговор.

- Потому что у индейцев будут разные характеры, но они октябрятами не станут: не то окружение, не та эпоха. Понимаете?

- Да, - кивнул Гофман и вместо того, чтобы его заткнуть позволил ему уводить свои мысли всё дальше от телефона Менделя.

- Человек думает через созданные им образы. Некоторые образы будут общими – воспитание в садике, школе, общение в обществе этому способствует. Без этого связующего звена цивилизация невозможна, будет просто много Маугли. В тоже время каждый индивид накапливает собственные образы и собственное переживания этих образов. Один спокойно переживет потерю кошелька, другой обвинит всех людей в алчности, бессердечности и замкнется на этом образе и все последующие события будет воспринимать через него. Негатив будет накапливаться, внутреннее состояние стремится…даже к озлобленности, - выдержал трагическую паузу Ван Гог.

- Печально, - сказал Виталя, - телефон сдать мне немедленно.

- Так точно. Отдай телефон. Он ему и не нужен, - невозмутимо ответил Ван Гог.

Мендель протянул шестнадцатый Айфон с таким видом, с каким школота отдает телефон матери после взбучки из-за долгого сидения в интернете. Телефон писал с самого начала, как был получен приказ отснять трескучий лес. Виталя остановил запись и просмотрел список вызовов. Только старые. По этому телефону либо давно не звонили, либо стерли последние вызовы. Надо будет проверить кому и, главное, зачем мог звонить суррогат.

- Симки нет, - сказал Мендель и на лице его было слишком много тонких эмоций от досады до триумфа. Слишком много для суррогата.

- А ты что так волнуешься?, - спросил Виталя Ван Гога, который напряженно не сводил с телефона глаз.

- Не хочу подставить Менделя, - ответил он и выдохнул, - профессор Львовский говорит, что наше преображение идет медленнее, чем у остальных, но другого исхода еще не наблюдалось: мы станем обычными суррогатами, человечность притупится.

- О! Мой! Бох!, - ярко подумал Виталя, выронил телефон, достал оружие и направил на суррогатов. По их телу, по лицам пробежала волна, словно кто-то или что-то прополз изнутри. Сами они этого словно и не заметили, потом посмотрели друг на друга.

- Какой приказ?, - спросил Юдин тоже наведя на них оружие.

- Доложите о самочувствии, - приказал Виталя с широко открытыми от удивления глазами.

- Аааа…купир зовет нас. Зовет всё, в чем есть его суть, - спокойно выдал Ван Гог, поднял руки и взглядом подбил Менделя сделать тоже самое.

- Пффф, - тихо-возмущенно согласился Мендель, тоже поднял руки.

- Мы безопасны. По крайней мере здесь и пока, и должен заметить, товарищ лейтенант, ваши действия абсолютно верны. На вашем месте я поступил бы также. Мы ждем приказа.

- Ты не боишься смерти?, - спросил Виталя, у него так вырвалось вопросом, хотя это была констатация факта.

- Я уже умер, как человек и конец не настал. Смерть – это всего лишь этап бытия. Некоторые его отрицают и варятся в страхах, другие предпочитают жить сколько выпадет. А вот вы очень боитесь смерти, это минус при вашей службе, нужно как-то подстраховать сознание.

- Я тоже боюсь смерти, - заявил Мендель, - оно щекочет меня, - сказал он и поежился с улыбкой на лице.

- Идите вперед с поднятыми руками, - отрывисто приказал Гофман и рука у снайпера предательски дрогнула, правда только раз и от неожиданности: не каждый сможет сохранить спокойствие, когда у собеседника что-то ползает под кожей. Он прекрасно знает, и суррогаты знают, что с такого расстояние стрелять в них опасно: отрекошетить может. Надо либо увеличить расстояние, либо приблизиться вплотную. Виталя выбрал первый вариант и, прежде чем последовать за ними по хрустящему лесу, выждал, когда они отойдут на удачное для выстрела расстояние.

- Говори!, - приказал Гофман, тронувшись следом.

-….

- Говори. Это приказ!

- Сложно говорить на мушку, - признался Ван Гог.

- Тебя обычно не заткнуть. Что-нибудь говори. Я должен знать, что ты еще суррогат, а не камень.

- Разумно. Сейчас. Минутку, - пообещал Ван Гог, идя в авангарде.

Лес менялся, лес трансформировался, паутины становилось все больше и она поблескивала в последних перед сумерками лучах солнца, лес становился все более каменным и казалось еще немного и из-за соседней ели выйдет каменная девка из сказ Бажова. Они шли в чужих декорациях, а трава под ногами скрипели и лопалась. У Кости было полное ощущение не правдоподобности происходящего, ум же разрывался от любопытства и желания поскорее сделать отсюда ноги.

- Ну вот например, - заговорил Ван Гог, - конфликт образов, он же конфликт культурного кода и воспитания. Одни считают пидорасов – чем-то ужасным, другие может быть тоже считают, но не в силах сопротивляться собственным желаниям…

- Какие еще пи…Рожки!, - прикрикнул Гофман, - нечего людям голову морочить, без извращений давай!

- Ладно. Другой пример. Одни привыкли к многожёнству и без спиртного, у вторых всё ровно наоборот: одна жена и можно накатить кагору. И какой вариант лучше, спросите вы, товарищ лейтенант. А я скажу: никакой, дело в сформированных в обществе образах. Разум без этого не может. Если подвергнуть сомнению сформированные социумом образы, образуется пустота. Никто не прав, никто не неправ: кто мощнее отстаивает свои образы, тот и победил.

- Ага! Про мусульман и христиан говоришь. Провокация! Ты можешь как-то вот как говорил: ничего не трогая, - огляделся Гофман и подцепил носком землю. А под ней зеленым-зелено от купировской паутины.

- Очень сложно: людей где не задень, всё – чувствительное место. А почему? Потому что образы уже сформированы и пересмотрение любого грозит кризисом. А на этого сознание пойти не может, поскольку человек сам по себе существо внутриконфликтное: еще и пересматривать созданные образы очень затратно по энергии и времени. Только будучи внутриконфлитным разумное существо создает конфликты, как на английском аутсайд. Конфликты снаружи. Эти конфликты создаются не только образами. О, нет. Главный поставщик конфликтов – наш разум, как я уже доказал: природа этого мира не имеет к нему отношения, по крайней мере в полной мере. И если мы рассматриваем естественное происхождение разума, а я на этом настаиваю, то стоит оглядеться и обратить внимание на взаимодействие живых и не живых систем. Первым делом приходит на ум солнце. Ближайшая звезда крайне сильно влияет на людей: не только на тело, но и на мышление. Недостаток солнца может сформировать угрюмость мыслей, подавленное состояние. Но солнце светит не для того, чтобы у людей вырабатывался витамин «Д» и не для выработки кислорода. Оно просто светит, опустим ядерный реакции.

- Тсспрс, - усмехнулся Мендель, выражая своё восхищение мыслям Ван Гога и одновременно намекая на их чрезмерность, потом собрался и выразился конкретней: - С тобой меня точно здесь кончат. Пушкина им почитай, хотя бы «под мухой».

- Я должен сказать это перед тем, как перейду на другой уровень бытия. Люди должны знать! Что вы знаете о вселенной?

- Кто? Что?, - уточнил Горлов, на которого посмотрел Ван Гог.

- Что ты знаешь о вселенной?

- Не останавливайся, иди, - напомнил Гофман и попридержал Димона, чтобы оставить расстояние между людьми и суррогатами достаточным для хорошего выстрела.

- Ничего. Никто ничего о вселенной не знает, - ответил Димон.

- Она расширяется, - сказал Сабуров.

- Да!, - воскликнул Ван Гог и поднял указательный палец на поднятой руке, - разве этого недостаточно, чтобы сделать выводы?! Уже из этого знания можно и нужно построить цепочку размышлений. Ученые и темную материю нашли через косвенные расчеты. Саму материю не нашли, но нашли, что она есть и вместе с темной энергией занимает более восьмидесяти процентов всего космоса. Всё в комплексе это похоже на прототип нервной системы, по которой идет только один сигнал. Один! Расширяйся, расширяйся, расширяйся. Вы люди только это и делаете, что расширяетесь и взлетаете. Ну или пытаетесь. Примеров масса: взять хотя бы спорт и праздники. Где у животных переходные состояния к праздникам и спорту? Где зачатки? Их просто нет и не могло быть, потому что мощнейший сигнал к расширению гармонично может переработать только соотносимые с вселенной объекты, такие как наша планета, но никак не человеческое тело. Живой мир получает разум расширения через эту планету. Весь животный мир строго следит за расходом драгоценных калорий: никто не станет бегать на перегонки, чтобы получить круг из металла на ленточке. Это ж несъедобно и не серьезно для леопарда. Люди бегут годами ради момента триумфа, ради энергии ревущих трибун. Разве не ради этого момента они с радостью сжигают жизнь. Да, ради него, ради него, - как-то грустно заметил Ван Гог и продолжил, - вселенная формирует человеческое мышление. Всегда и везде вы попадаете под ее действие. Это объясняет постоянное «жужжание» мыслей в голове. Потому что у такой продуктивности, с которой появляются мысли в человеческих головах, никто не говорит, что всегда умные, но всегда появляются, у такой продуктивности должна быть причина. По-другому никак, по-другому получается, что мысли рождаются из ниоткуда, а ниоткуда – это значит – источник неизвестен.

Но вселенная не везде расширяется. Вот этот звон и этот хруст, вы не можете объяснить, но вы чувствуете их странность и непривычность, потому что они задают другой темп мыслям, потому что вселенная не везде расширяется и гигант вызвавший взрыв не один в бесконечном космосе и это его безмерно злит и он спешит и спешит расширить свои владения и подчинить всё больше пространства. Еще немного мира, и вы бы точно нашли не расширяющуюся вселенную. Купир видел вселенную до взрыва. Он не хочет расти, он хочет всё, - опять грустно заметил Ван Гог и замолчал.