Золотой миллиард 2

Алиса Кортно

Золотой миллиард 2

Глава 1

10 марта 2041 года

- Он здесь?, - с интересом спросила Джеки, намазывая крем наруки из баночки. В спальне пахло ромашкой и свежей зеленью. Она сразу же поняласвой промах и снисходительно улыбнулась, считая, что странно нечто важноескрывать от жены: не следовало проявлять интереса, поскольку он неохотнорассказывает о появляющихся зрительных иллюзиях, но уже поздно исправлятьинтонацию.

- Да, - буркнул Иван и отложил телефон.

Не важно, где Суровин находится: на службе, в дороге, дома,как только за окном темнеет, появляется призрак Вити-камня, раньше появлялсятолько если Иван оставался один, теперь никого не стесняется. Бронзовыеподсвечники с желтоватым светом освещают ноги ночного гостя и выдают егосилуэт. Он стоит и смотрит на него, и молчит.

- Я не сошел с ума. Нет. Невозможнопережить то, что пережито и остаться прежним.

Хранить эту информацию ото всех в какой-то момент сталотяжело, вот он и признался Джеки, о чем впоследствии пожалел: так мол и так,вижу камня, который сильно смахивает на погибшего брата. Вижу его только я, аостальные не видят. Дома приятно расслабиться, поэтому в первые дни, когдапоявлялся камень он невольно вздрагивал или ругался, а иногда и то, и другое.Тут любой от неожиданности отреагирует, когда из тени выходит «черт» с каменнымлицом.

- Где он?

- В углу, - нехотя признался Суровин, и чета супруговпосмотрела в угол.

- Ничего не вижу, - с сочувствием сказала Джеки, а каменьстоял и смотрел на Ивана.

Просторная трехкомнатная «сталинка»на первом этаже трехэтажного дома имела свой собственный выход из спальни вмаленький садик под окнами. Там Джеки еще с осени посадила какие-то своирастения для кремов. Снабжение моющими средствами на новом месте наладилось, иона с энтузиазмом взялась за крема, и тоники и прочую женскую суету, которуюможно на себя намазать и стареть помедленней. Сначала она подумывала устроитьлабораторию в зале, но быстро отказалась от этой идеи и рассмотрела чердак иподвал. Там хранились вещи жильцов, и куда-то переносить их и договариватьсяоказалось слишком трудозатратно. Оборудование в коробках, склянки, банкимешались под ногами и занимали два просторных чулана. В итоге через пару недельона самовольно заняла квартиру в доме напротив. Дом нежилой, никто не возражал.С приходом зимы, Джеки топила буржуйку, раньше стоявшую там исключительно длякрасоты. Увлекаясь в своих экспериментах, она порой забывала подкидывать дрова,мерзла и простывала. Купиром из-за прививки она не заболела, иммунитет на уровнеобычного человека до эпидемии. Другой работы для нее в Градоуральске нет: там,где нужна квалификация не захотели связываться с гражданином с общими правами.Профессиональный мир узок: слухи о тайной пропаже наркотиков на прошлом рабочемместе так просто не исчезнут. Что называется: сначала работаешь на имя, потомимя на тебя перевернулся в отрицательную сторону. С таким шлейфомнедоговоренности к шкафчику с препаратами ее не подпустят и это хорошо: есличеловек уже раз под грузом обстоятельств не удержался, не надо искушать судьбу.Едкий же взор военной диктатуры, обязывающий каждого отработать минимальноеколичество часов, ныне обходит ее стороной, словно невидимую или прокаженную,что, впрочем, где-то близко по смыслу. Весной обещали к ветеринару пристроить,но пока тишина. Сам Суровин вполне доволен ситуацией и списывает невидимость итишину к своим заслугам. Если б сильно захотел, куда-нибудь устроил. Пусть домасидит.

- «Ведьма», - ласково подумал Иван, - варит зелье, котлыкипят, дым трубой. Мужики сначала посмеивались, а потом, когда их жены начали«спускать» талоны в маленьком «американском» магазине – так его здесь и зовут,смеяться перестали. Самый популярный товар – детский крем. Джеки сползла сподушки, улыбнулась и сказала: - Зая, может тебе с ним поговорить? Может онхочет что-то сказать?

- Какая я тебе зая?! Не называй меня так, - строго сказалИван и отодвинулся, - что? Ты ж врач! А еще называется любимая жена: говорить сгалюном не буду! Оживет – пристрелю.

Стремясь причинить добро, она не сдавалась, поправилапуговку на бежевой, муслимовой пижамке и сообщила:

- Я почитала по зрительным галлюцинациям нашу литературу, непохоже на шизофрению. Либо травма, либо твоё подсознание хочет донести какую-тоинформацию, которую фильтрует разум. Попробуй.

- Спать, - снова не сбавив обороты приказным тоном сказалСуровин, отчего Джеки едва заметно вздрогнула и после короткой, но глубокойпаузы полушепотом сказала: -

- Мне иногда становится так страшно. Из-за всего. Если бы ятебя не встретила, то не знала бы зачем мне жить.

Не желая сдавать позиций, но уже понимая необходимостьснизить градус, ибо женщины приказы не понимают всей своей ведьмовскойсущностью и говорить с ними прямо и открыто, как с мужчинами и тем более сподчиненными ну просто невозможно, ответил:

- Не наговаривай на себя. Встретила бы другого. Люди ковсему привыкают, если сердце не вышло из строя.

Она легла на бок, уперлась головой о руку и туманнопосмотрела на мужа.

- Сейчас будет разговор, - понял Суровин и настроился, - и егонадо пережить на спокойной волне, а то поползут обиды. А это лишнее.

- Вокруг столько…ты думал о смерти?, - спросила она ипоежилась, как от колкого холода.

- Нет, - коротко и честно ответил Иван, потому что впоследний год его мысли всецело заняты работой и думать о смерти некогда. Надаче под Питером, когда он чуть не задушил Аню боялся, трясло от ледяногоужаса, хотя бы потому что случилось всё неожиданно и быстро. Не осталосьвремени на перегруппировку. Когда в Пермь шли страх уже не сильно ощущался.Собственно, ничего не менялось: как существовала опасность камней за стеной,так и за ее пределами, только опасность побольше, посерьезней. А сейчас стенаотделяющая жизнь от не жизни стала совсем прозрачной, и боятся на той стороненечего. Там, на стороне «не жизни» куча своих переправилась.

- Но пожить хочется, - вздохнула Джеки, грустно улыбнулась идобавила, - долго и счастливо.

- Как уж карты лягут…последние, - подумал он, и чтобыуспокоить жену сказал вслух: - хочется долго и счастливо и в один день, толькоя в старости буду ворчлив. Наследственность.

- Старость сейчас не долгая. Потерплю, - проворковала она иприжалась к нему, - попробуй, поговори с ним, - чувственно прошептала бывшаяамериканская подданная.

- Ладно. Слышь, чтопришел? Говори или вали.

- Грубо, - заметила Джеки.

- Он молчит.

- Так ты сказал грубо, попробуй приветливей.

- Отбой, - как можно мягче сказал Иван и выключил ночник.

Глаза привыкали к темноте. Камня само собой не видно.

- Иван, - сказал жена.

- Если это камень по образу и подобию моего брата, то поверь– не обидится. Мы всегда так и…, - не успел договорить Суровин, как в комнатепослышался Витькин голос: - Разум везде.

Иван подскочил,включил ночник и, соображая, успеет ли он добежать до шкафа с сейфом, гдехранится дробовик, уставился в угол. Чисто. Пропал. Он соскочил с постели, выбежалв коридор, осмотрел зал, кухню, детскую, где уже уснула Аня, чуланы – здесь ихчетыре штуки. И туалет. Исчез. Пропал.

- Что он сказал?, - подкравшись кошкой, спросила Джеки.

- Хрень! Это как понимать? Головоломка на ночь! Бзданулерунду и пропал, - выпалил Суровин и подумал, что у Витька водилось в прыщавуюэпоху сказать что-нибудь многозначительное и свалить с умным видом, - Пошли спать.

- Так что он сказал?

- Разум везде, сказал.

-…

Супруги улеглись в кровать и уставились в потолок. По дорогепроехала машина и резанула потолок светом. Иван прислушался, еще раз включил ивыключил ночник. Камня не было.

- Разум везде, - задумчиво повторила Джеки, - разум купиравезде? Хммм…это может ключик, осталось найти дверь. Разум везде. Знаешь, этонавевает какие-то мысли, но я не могу собрать воедино. Ладно, подумаю завтра.Спокойной ночи.

Хорошо ей: она умеет думать завтра, а Иван полночи вертелсяи утром проснулся разбитым. В доме напротив зажглись огни в квартирах Щукина иГофмана. Сейчас верные «витязи» подкрепятся и прибудут к его транспорту. Иванразмял шею, достал форму, вскипятил чайник и позавтракал яичницей с Иван-чаем,добавил к этому сальце и сто двадцать пять грамм хлеба. Начало апреля выдалосьприятным, теплым, а три дня назад резко похолодало, лужи замерзли, вон и сейчаспошел мокрый снег с дождем и такая серость по прогнозам до середины мая. Естьна Урале такой сезон, как Серость: начинается, как сойдет чистый, белый снег идлится до зеленых деревьев. Ивану после Питера должно быть привычно, ан нет,это другая Серость – целая давящая бездна, в которой люди, как светлячки и скаждым днем их свет всё слабее и слабее: это другая Серость: глубже, резче,беспощадней, без света витрин и великолепной питерской застройки. В такое утроон хмуро недолюбливает свою службу, потому что надо куда-то переться. Этосостояние длится до момента, когда заводится мотор, а потом ослабевает,ослабевает и исчезает, когда он входит в здание «Расы».

Он оделся, мельком заглянул к Ане и вышел к своей Ниве, иуспел прогреть ее, как первым из снежной бури вырисовался Гофман снепривычно-удивленным лицом. Оно понятно: тут и питерским тяжко, а уж немцамвообще смерть!

- Приветствую, - отряхнулся он и сел на переднее сидение, -а что смешного?, - спросил он и лицо его вытянулось еще больше.

- Ничего, ничего, Виталь. Настроение хорошее.

- Почему дети не рождаются сразу сзубами?

- Опять? У него сколько зубов?

- Так они долго режутся, товарищполковник.

- Понятно. Крепись, папаша.

В окно постучала Катя Снегирь с соседнегоподъезда.

- Здравствуйте, - сказала она Ивану,когда стекло отъехало.

- Привет, Кать.

- Я к Жене сейчас забегу, основузанесу. Хотела спросить: а тушенка сегодня будет?

- Да, надо доедать. Срокзаканчивается. Вместо одной – две.

- О, спасибо. Забегу сегодня в магазин,- и убежала к Джеки, которую здесь окрестили русским именем Женя. Кто в семьеполковника Суровина не скучал по Исте, так это Джеки: не то, чтобы ее обижали вИсте, но особо не сближались, а человек – ученые говорят – животное социальное.В Градоуральске у Джеки появились подруги: заходят в гости на чай, что-топекут, шмотки меряют, шьют, перешивают, даже как-то массажистку позвали. Вродекак СПА устроили.

- Здраве желаю, - завалился назаднее сидение Щукин, и машина тронулась. Ехали медленно. Колеса хоть и зимние,да не видно ни черта. Даже от фонарей толку нет.

- Моя говорит, люди недовольны, вмагазинах шепчутся, - после паузы , как бы издалека завел Щукин, - хлеба нет.Как бы чего не вышло.

- Не выйдет. Муки осталось мало,картофель, мясо, молочка в достаточном количестве – голода не будет. Рисовые игречневые лепешки завезут.

- И картофельные чипсы вместо хлеба.Я вот тоже считаю, не голодаем же, - поддержал Гофман, откашлялся и отвернулся.Это потому что сам с работы хлеб выносит – не чужой, свой выносит сыновьям икормящей жене. Оно по-человечески понятно, а по Уставу не положено. В хлебемного калорий, какие из них охранники без хорошего питания. Иван думает ввестинорму, которую люди должны съедать в столовой – пятьсот грамм, и триста грамммогут вынести. Сегодня напишет приказ. А дальше будет хуже – в мае по хлебуурежут и там надо как-то до нового урожая протянуть. Как бы стрелять непришлось для порядка. В воздух само собой, только у мирного населения сейчасстволов тоже предостаточно. Страшное дело голод, как тут Подбережного невспомнить.

«Черепашьим шагом» десять километровпроехали за полчаса. Закрытое государственное предприятие «Раса» находится натерритории бывшего хлебозавода Градоуральска. Свет прожекторов тонул вснего-дождевой, льющейся из серого неба массе. На спуске машина пошла в занос,а по блестящему спуску Иван догадался, что ночью прорвало трубу. Коммунальныеаварии и постаполистический мир – понятия синонимы, и скоро оператор вздохнет собреченностью и вытащит с жилых районов бригаду на военный объект. Благопятачок там широкий, машину развернуло на триста шестьдесят градусов, докюветов и переворотов дело не дошло, из ворот выскочил дежурный.

- Товарищ майор, - подбежал Зиновьеви взмахнул руками, - ничего себе, разлило! Все целы?

Виталя удивился, Щукин проглотил комв горле, Иван утер лоб и огрызнулся: - Ты что здесь делаешь? Сегодня четвертаясмена.

- У Ярохина мать умерла. Вроде какпожар был, говорят, задохнулась, меня старшина вызвал. Товарищ майор, говорятвас можно поздравить с повышением?, - улыбнулся Зиновьев.

- Я чуть не посидел, - сказал Иван иударил по рулю. На танке пора до места службы добираться.

- А я чуть не обосрался, - призналсяВиталя.

- Да нормально, - заявил Щукин.

Поздравить Ивана можно, прилетелизвездочки полковника. Он ничего для этого не делал. В штабе решили, чторуководить охраной «Расы» может только офицер в звании не ниже подполковника, апотом позвонил полковник Яровой и сказал: - Подполковник – это слишком длинновыговаривать и писать. Старенький я уже. Обойдешься, - и генерал Серов подписалзвание «полковник». В нынешней ситуации это ровным счетом ничего не значит: нидачи тебе, ни гос заказов, ни «русалок» для украшения предприятия, ни прибавкик жалованию. Ну назначили, и назначили.

- Разум везде, кроме коммунальныхслужб. Знак поставь, - проворчал Суровин и медленно повел машину к воротам. Ауральская вьюга завывала, студила и в такой обстановке приятно зайти в тепло иуслышать, как шмыгнувший носом Виталя, предложил: - Чайку горячего, как бы незаболеть, - и тихо рассмеялся, потому что давно не болел и в общем-то не скучалпо этому занятию.

- Сообрази, - согласился напредложение Суровин и они с Щукиным отправились на утренний осмотр «владений».Согласно разработанным им же инструкциям, Иван с фельдъегерем Щукиным поадминистративному зданию оглядел три вышки, а дальше вышли и пешком дошли доеще четырех вышек. У последней вышки к ним вышел сонный старшина КуприяновГриша – лысый не по годам и, бодрясь, отрапортовал: - Здраве желаю, товарищ полковник.За сутки происшествий не было. К пересменке готовы.

- Пил?, - без «предварительных»спросил Иван.

- Никак нет. Нечего, - грустносказал Куприянов, и они вместе прошлись обратно к административному зданию,разговорившись не по уставу: - А что эти?

- Тоже нет. Без двухсотых. Слышал,да?

- Про Бреды? Слышал.

- А много там народу померло? А-топо привычке телевизору не верю. Сто два человека камни во сне забили, а людиговорят – больше.

- Раненых много, от ран еще сколько уйдет натот свет.

- Как тут не выпить? Тошно на всеэто смотреть, - с надеждой посмотрел на полковника Куприянов, - помянуть быпо-человечески, двоюродный брат там жил, но после начала его не видел, неслышал. Связи нет, потерялись.

- Что там с пожаром у Ерохина?

- Подробностей не знаю. Как толькопоявится информация, доложу.

- Так держать. Свободен.

И они разошлись. В четырёхэтажномадминистративном здании для военных выделено несколько комнат на первом этаже иподвал, всё остальное отдано для «очкариков», «сильно умных», «докторишек» ипрочее, то есть для научной службы. Заведует всем этим научным благолепиемпрофессор Филип Филиппович Львовский в паре со своим ручным гением ГончаровымСаввой. Сам Львовский - обрусевший поляк, с сухим, вытянутым, интеллигентнымлицом. Сорок девять лет. Заведовал кафедрой биоинженерии в МГУ. Он большойпоклонник старых фильмов, из любимых – «Собачье сердце», женат, судьба двухсыновей неизвестна, жена работает тут же, в «Расе», одет всегда аккуратно,выглажен, любит классические костюмы, в которых больше похож на злодея Марвел,нежели на русского профессора.

Вместе с ныне покойным Рудовым,Львовский разработал протокол «окаменения» людей. Его правая рука – Савва вотличие от покровителя, да какое там отличие – тень, противоположность: худой,несуразный, будто напруги не хватило вырасти и дорасти, может ходить месяц водной футболке и джинсах, пока мама – сухонькая еврейка настойчива не скажет,что пора переодеваться. Живет с ней же, то есть с мамой. Полностью поглощенпроектом, частенько ночует в лаборатории. Не женат, девушки вроде нет. Ест испит мало, идеальная трудовая «лошадка» для фанатика Львовского. Вот и он. Каквспомнишь, так и всплывет. И если Савва вполне терпим ввиду своей безобидности,то вся остальная научная нечесть с легким высокомерием смотрит на охрану«Расы», как на обслуживающий персонал, и только Суровина они удостаиваютвниманием, в надежде на то, что он возьмет на себя «вот это вот всё савтоматами» и не надо будет отвлекаться на каждого.

А началось их противостояние вдекабре сорокового года: Иван тогда вернулся к службе после операции. Не былоего неделю. Операция не серьезная: надо было ногу в порядок приводить, послеранения он так и хромает. Операция со слов Федор Михайловича прошла успешно, нохромать, что удивительно, он не перестал. У хирургов какая-то своя математика,с отложенным эффектом.

Ну так вот в декабре, сразу повозвращению старший офицер разведывательной группы привел в «Расу» суррогата –как называют в «Расе» полу-камней, полу-людей, и подал рапорт: мол так и так,во время выполнения разведывательного задания, суррогат Мирон отказался выполнятьприказ. Офицер дал задание забраться на высокий, бетонный забор, перелезть иоткрыть ворота. А Мирон просто сказал «нет» и завис еще минут на десять в своихмыслях.

То есть мы создали новый видразумных существ, более сильных и не обремененных задачей выживания, которыйможет не подчиняться создателям. Суровин именно так ставил вопрос, и предлагалсуррогатам ставить на шею кольца, позволяющие дистанционно ликвидироватьвышедших из подчинения суррогатов. Филип Филиппыч с такой постановкой вопросакатегорически был не согласен. Разбирались у генерала Серова, выяснилось, что в«Расе» научный корпус оставил для изучения двух суррогатов, у которых проблемыподчинения человеку «ярко выражены». То есть знали и молчали, и прятали отвоенных эту правду! А живым людям, между прочим, с этим «добром» в реальный мирвыходить! При разборе Савва выдвинул версию: так как мы имеем дело не сискусственным интеллектом, а с несколько упрощенным человеческим, то могутпроявляться баги, или психологические «якоря». Мирон в детстве видел, как сзабора упал его сверстник и сломал ногу, и, хотя тот случай не вызвалкакой-либо серьезной психологической травмы, у суррогата это проявилось вполном отказе исполнять приказ – перелазить через забор.

Серов в начале в буквальном смыслесхватился за голову – ресурсов на суррогатов затрачено много, а пользаоказалась под вопросом. Но по мере разбора и после показаний Саввы, решилпроект «Раса» не приостанавливать для более глубокого изучения проблемы, в тожевремя идея с кольцами на шею была одобрена. Одобрить-то, конечно, одобрили,только комплектов всего тридцать две штуки. И больше пока взять негде. Тогданичего лучше не придумали, как «накинуть» Суровину проверку новых суррогатовперед отправкой на задание. Инструкцию с самыми частыми командами и приказамиразработал Савва вместе с Иваном, а гарантий все равно никаких нет. Полныйкарт-бланш на усмотрение капитана Суровина: с декабря семеро из двухсот пятидесятисеми сурругатов не прошли проверку и были ликвидированы.

- Иван, приветствую. Гадкая погодка,- бодро поприветствовал Львовский и протянул руку. Сегодня на работу он выбралсветло-бежевый костюм с белой рубашкой, серым галстуком и мягкими, бежевымимокасинами. При своих внушительных габаритах в светлом костюме он плыл по тестоватымкоридорам Расы парящей над обыденностью тучкой.

- Гадкая, - помедлив, согласилсяИван, пожал идеологическому противнику руку и спросил, - сколько сегодня впроцессе?

- Трое. Все нормально, рабочийрежим, - с улыбкой ответил Филип Филиппыч и загородил спиной коридор, в концекоторого видна одна из капсул с суррогатом. Штампуют их пачками. Иван первоевремя не мог понять, смириться, осмыслить почему молодые, крепкие мужчиныдобровольно изъявляют желание поменять вид. Женщин пока в программу не берут,да и заявки всего две. Может быть, мало выжить при конце света, надо ещезахотеть жить в начале нового времени. А что нам светит? Военная служба,холодный климат, радиационные осадки, от которых, странным образом, спасаетприобретенная с вирусом купир панацея от онкологических болячек. Поискдобровольцев входит в его обязанности, которые он делегирует Борову и другимпомощникам: они ездят или вызывают офицеров рот, взводов, отделений и водят вкурс дела в общих чертах. Желательно найти такого кандидата, у которого нет ине предвидится семьи и желания жить, чтобы тоже не было. Они по своимподчиненным видят и знают их моральный дух. Далее среди добровольцев всенесостоявшиеся самоубийцы. Это охотно идут в протокол и по статистике среди нихсамый большой процент удачного обращения. Третья полянка, где можно собратьягодки, грибочки – сталкеры, они же наемники, они же грабители: иностранцы безвизы. Их ловят и вместо затратных судов, тюрем, обменов везут в Расу. На нихиспытывают самые смелые, самые рискованные протоколы. И никогда потом неоставляют на службе. На них отрабатывают только выживаемость.

- Двухсотые есть?

- Никак нет, - по-военному ответилЛьвовский и, подумав, что это хорошая шутка, улыбнулся. Это хорошо, что нет: потакой погоде захоронить тела будет сложно, а морг у них только на одну«персону». Двухсотые у научного сектора случаются, когда им подбрасывают наопыты «просто путешествующих на свободных территориях иностранцев». Это так надопросе один из американцев заявил: гулял мол, заблудился. Оружие, чтобы отмедведей отстреливаться. Все посмеялись и отправили его на опыты ФилипФилиппычу. Бесчеловечно это всё, а куда деваться: времена такие настали,суровые: у научной службы есть «сырые» протоколы, которые нужно на ком-тоиспробовать, прежде чем пускать их в дело на своих.

- Быстро в гору идете, полковник.Поздравляю, поздравляю. Гена!, - крикнул Львовский. Из второй двери справапоказалась голова лаборанта Гены в круглых, давно неподходящих очках, из-зачего он часто жмурился. Гена разглядел Суровина, молча всё понял, кивнул,забежал в свою «нору» и скоро появился оттуда с коробкой средних размеров.

- Ну что ж, голубчик. Разрешитепоздравить не только на словах, но и чем-то существенным и приятным, - приятнымбасом сказал Львовский.

Гена подошел с коробкой к военным спостным лицом, какое у него бывает, когда его не по делу отвлекают от пробирок,и протянул Суровину. Суровин не взял. Не спешил брать, потому что его внутреннепередернуло от «голубчика»: как питерский мебельщик он нутром догадывается, чтопрофессора так называет либо коллег, либо булгаковских Шариковых и Швондеров. Вкоробке семь бутылок водки и что-то по закуске. В коридоре запахло жаренойветчиной. Это Виталя «чай» готовит. Щукин с жалостью посмотрел на отвергнутуюкоробку, а надо сказать, что он самый трезвый из непьющих, ему лучше по лесу сружьем на недельку, но по такой погоде, да за полковника и помянуть погибших отатаки камней в Бредах, сами боги велели стопочку намахнуть. И для растирки тожеможно.

- Что-то не так? А…в порядке, водкусами готовили: спирт остался. Чистейшая!

Иван хотел было отказаться, а потомподумал и не хотя кивнул Щукину, разрешая взять подарок.

- К сожалению, присоединиться немогу. Желаю вам легкой службы, - откланялся Львовский и пошел по коридору ибыстро свернул на лестницу. Гена тенью шмыгнул мыть пробирки.

- Напоить меня решил. Семь! Бутылок!Водки! Мне?! Поздравить с повышением! Филипп Филиппыч!, - подумал Иван, - азачем? Что-то хочет провернуть под моим носом? Может быть, может быть. Дозорные,давясь слюной, провожали коробку взглядом и взглядом же просили Щукинаподелиться, а тот не зная, как лягут карты, пожал плечами.

Административное зданиеремонтировалось за год-два перед началом эпидемии, так что обстановкаудовлетворительная, если не считать решеток на окнах особо ничего не напоминаето временах застройки. Виталя вышел из смежной комнаты в белом фартуке с шипящейна сковороде яичницей и ветчиной. На столе посредине кабинета стоят тридымящихся кружки с травяным чаем, нарезан хлеб, мягкий сыр.

- О! Ничего себе!, -прокомментировал он появление водки.

- Тебе сколько говорить про фартук.Ну смешно же: ты же офицер, а в фартучке бегаешь, - без злобы, по-доброму проворчалЩукин.

- Чтобы форму не замарать, -деловито парировал Виталя и поежился от залетевшего с открытой двери сырогосквозняка. Этот фартук тем дорог, что сшит самим Виталей. Об этом они узналислучайно и шутки по этому поводу улеглись и уже не интересны. Ну любит человекшить, что теперь звания его лишать.

На рабочем столе Ивана лежитраспечатанная почта. Отхлебнув из кружки, он бегло ознакомился и тут же набралЯрового:

- Алло.

- Иван, да, приветствую. Говоритьдолго не могу. Давай сразу к делу, - протараторил Жора.