Золотой миллиард 2

- Да, да, я быстро, - сказала Джеки, сорвалась три цветка для своего пышного букета и когда вышла на тропинку, увидела, что Лика остановилась и когда она приблизилась, Лика обернулась и по лицу стало ясно, что ей плохо.

- Черт, - сказала она и схватилась за горло.

- Нет, нет. Нет!, - в отчаянии воскликнула Джеки.

- Тихо, тихо…, - Лика села на тропинку и, хватая ртом воздух, прохрипела, - ты должна…достать…сечение…обещай…аааахххыыы, - из ее горла вырывались страшные хрипы удушья, она скоро перестала думать о ком-то другом, кроме себя. Корчилась и крутилась в приступе удушья, и это было так неожиданно, так страшно и несправедливо, что Джеки тоже вела себя далеко не как человек, сдавший почти все экзамены на анестезиолога. Бедный ребенок от нехватки кислорода колотил ручками и ножками: на животе видно и пяточки, и кулачки.

Паутина попала в тело Лики. От этого нет спасения: попав в ротовую полость мельчайшие частицы паутины попадают в носовую полость, оттуда опускаются в легкие и начинают бурно разрастаться, вызывая стремительно развивающееся удушье. Они еще в желудке разрастаются, но человеку не грозит умереть от проблем с этим органом, потому что он задохнется. Случаев было немного, вероятно, из-за мер профилактики. А вот Лика умерла. Эти минуты бессилия Джеки плакала и пыталась удержать ее на спине. А она умерла. Последний раз дернулась, и затихла, открытыми глазами глядя в синее небо с белыми облачками. Живот ходил ходуном. Он там тоже скоро погибнет. Маленький. Джеки размазала по лицу слезы, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Достала скальпель…надо ли говорить, что кесарево сечение она никогда не делала. Первый надрез вышел недостаточно глубоким, и тогда она едва удерживая скальпель перемазанными в кроки руками, резанула глубже и схватила ребенка за ножку, потянула, ухватилась за вторую ножку. Амниотическая жидкость, кровь, все скользит. А паутина ползет, через желудок попадет в кровь, потом в плаценту. Не жилец. Джеки достала его. Мальчик. И он заплакал. Так пока все нормально, как должно быть. Она перерезала пуповину и сняла с головы Лики косынку, извинилась за это и положила мальчика на косынку – первую пеленку. Может и последнюю. Без особой надежды она ждала. Ребенок ждать не хотел и кричал, и не дождавшись груди замолк и обиженно всхлипнул. Хорошенький. Сколько времени прошло? Надо считать. Она дотошно отсчитала десять минут. Живой. Живой! И она его спасла! От сильных эмоций она и плакала, и смеялась. Живой! Он будет жить! А зачем младенец отцу-инвилиду, в которого уже есть два ребенка? Хороший ребенок с хорошими генами, здоровенький, такое пережил.

Эххх, ей бы взять и позвонить Суровину. Взять и позвонить и всё бы сложилось по-другому. Вспоминая всё, что знает о младенцах, она запеленала его, закинула рюкзак за спину и понесла в город. Ребенка надо чем-то покормить. А у нее дома сухое молоко. Ну, конечно, сухое молоко. Чем же еще в такое время накормить младенца! Значит, надо идти домой, автобус только через пять часов приедет. Она несла его мокрого и славного, и такого сладенького, вокруг него всё светилось, как в кино. За какие-то буквально минуты ее жизнь кардинально изменилась, от пережитого ужаса сознание защитилось весьма специфическим способом – оно сделало ее матерью новорожденного ребенка. И как могло быть по-другому она и сказать бы не смогла.

Она вышла на дорогу и уже не смотрела по сторонам и никого не боялась – только на него, на серенькие глаза – скоро изменят цвет, будут синими, как у матери, губы, носик, щечки и в ней просыпалось что-то совершенно невероятно-теплое и мощное, и хотелось смотреть на него, и гладить. Она шла по дороге, заплаканная с улыбкой на лице, с ребенком на руках, вся в крови и никого не встретила до самого города. Ей представлялось, как сильно обрадуется Аня, оттого что стала старшей сестрой, Иван, наверное, тоже обрадуется, но он постоянно занят. Позже с ним будет играть, когда она его выкормит, вынянчит, когда насладится всеми этими сладкими моментами, которые так страстно желала, она сошьет ему костюмчик для охоты, они с отцом вместе будут заниматься мужскими делами.

Середина дня. Рабочий полдень, кто бы и рад слоняться в такой денек, да работа. Только всякого рода бездельники, вроде Робби Уильямса могут позволить себе размеренной походкой дойти до магазина. Почти как турист. Только Робби не турист, здесь обосновался – на втором этаже по соседству с Суровиным ждать знак. На эту упертость «плюнули» и свои, и местные: блаженные везде есть: живет и живет, есть, главное, не просит. В магазин ходит исключительно пообщаться с Галиной Михайловной – она одна из немногих, кто тут знает английский и еще слушает его.

Галина Михайловна когда-то учила детей английскому в школе, сейчас это лишний предмет. Возможность попрактиковаться считает маленькой радостью, разбавляющей ясные, солнечные будни. Женщина она с огоньком, глаза светятся. Стараясь не быть назойливым, Робби приходит и что-нибудь рассказывает о нравах, быте, политике в Америке и сам расспрашивает о местных правилах: что здесь как устроено, что можно, что сочтут оскорблением. Один раз он нарвался на неприятности: попытался успокоить двух громко спорящих мужчин на улице: показал им карточный фокус, а потом как заговорил на английском, они про свою ссору забыли, обвинили Робби в шпионаже и чуть было не побили. Да, клянусь, честнейшая история!

Есть люди, с которыми часто случаются глупейшие истории, потому что они не стараются избегать глупейших ситуаций. Тут, пожалуй, хватает и первого, и второго: миролюбивый Робби не вписывается в взвинченное смертельной угрозой общество могучего Урала и сам это понимает.

Но не уезжает. Сам не знает, чего ждет: Суровин хоть и отрицает встречу с душой мира, иногда довольно странно выражается, будто намекает. Не отпускает Робби, держит под наблюдением. И так как контактер с душой мира хоть и доказал свои некоторые необычные навыки, как их можно использовать не понятно никому. Генерал Лоутон с легкостью отпустил его, с такой легкость, что можно сказать избавился. Порой забывая побриться и погладить одежду, он выглядит не совсем благополучно и только ясный ум, и стройная речь говорит о том, что ментальное здоровье в порядке. А домой ему хочется. Очень хочется: и к семье, работе, к друзьям и стране. Если б не надо было всё это спасать, он бы давно уехал. Суровин снится ему. Много-много дежавю, как он встречает его на следующий день, как жмет руку или предлагает поужинать с его семьей, даже отрывки разговоров. Что-то связано с ним очень важно для души мира. Купир все больше захватывает Йеллоустоун, температура там держится стабильно низкой на уровне минус тридцать-тридцать пять градусов по Цельсию. Да и как он может вернуться ни с чем, когда некоторые люди поверили в него. Он дал надежду. Стыдно возвращаться ни с чем.

В этот день Робби в хорошем настроении брел по свежим улицам, буквально вчера вымытых дождем, к любезной Галине Михайловне и когда добрел, увидел табличку: принимаю товар. Он не понимал, что там написано и воспользовался переводчиком, и чтобы «убить» полчаса решил прогуляться до перекрестка. Пустые улицы сильно напоминали улицы в его городке, так что в этом ничего непривычного, даже наоборот – совсем привычно. Он первым и увидел Джеки Санрайз в ужасном, как ему показалось, состоянии. Она была испачкана в крови. И ребенок откуда-то взялся.

Она счастливо болтала на смеси русского и английского, что теперь у нее есть ребенок и что его мать умерла. «При родах». Так понял Робби и пришел в ужас, потому что не поверил. Многие знали, как она хотела ребенка и закралась мысль, что произошло что-то не совсем законное. От всего вида Джеки исходило что-то смахивающее на помешательство. Он представил, как его бедную соотечественницу будут судить в этой стране, где не любят американцев. Сможет ли она рассчитывать на честное расследование и не будут ли к ней предвзяты?

Робин вовсе не хотел скрывать преступление, если оно, конечно, имело место быть. Он думал о справедливости для своей соотечественнице и поэтому позвонил Лоутону, обрисовал ситуацию и попросил предоставить Джеки укрытие, пока ситуация не прояснится. Генерал Лоутон отреагировал быстро. Возле магазина их забрали на любезно предоставленной генералом Серовым гостям Ниве. Джеки села, думая, что их отвезут домой. Куда же их еще везти. Поглощенная свалившимся на ее голову материнским счастьем за счет чужого несчастья, она видела и слышала только то, что хотела видеть и слышать: поливала губы новорожденного водой, чтоб не допустить обезвоживания и представляла, как будет первый раз кормить и купать. И опять не позвонила Суровину. А в военном представительстве США на территории Урала, располагавшемся в бывшем ДК Екатеринбурга телефон у нее забрали, выслушали, взяли ребенка на осмотр врача и больше не вернули. Больше она его никогда не видела.

После допроса ее не слушали, не слышали, ничего не обещали, отказали в звонке мужа, что-то вкололи и экстренно отправили самолетом домой, в Америку. Еще и Робби хотели забрать, но не так чтобы уж сильно хотели – предложили ждущему в коридору, бывшему учителю вернуться домой и на отказ, просто оставили в покое и заверили, что позаботятся о «миссис Суровиной».

Лоутон прокашлялся от схваченного насморка и левой рукой потер покрасневшие глаза. Так и левшой можно стать. А потом осторожно пошевелил правой рукой. Болит. Но уже лучше, лучше, придет время и совсем заживет.

- Думаете, она говорит правду?, - спросил его после допроса капитан Стоун, высокий, вспотевший от жары. И почему в этих ДэКа не ставили кондиционеры? Мозги плавятся.

- Не могу сказать точно. У меня не сложилось однозначного мнения. Нужно вскрытие погибшей женщины. Если она вообще погибла. Вполне может быть, ребенка Джеки просто украла. Поехала она, не в себе. Дома ее подлечат.

- Я только не пойму, зачем вы отправили ее в штаты. Нам-то какое дело. Сейчас не до этих игр. Генерал Серов может попросить нас покинуть Урал.

- Вряд ли. Она – гражданка США, документ с подписью…сделай копию и вышли в штаб Серову, чтобы видели: все добровольно.

В дверь постучались. Вошел Мага и сказал:

- Да, - крикнул Лоутон.

Вошел Мага и сказал:

- Генерал Лоутон, в представительство прибыли эсэровцы: разыскивают пропавшую Джеки Санрайз и новорожденного, предположительно мужского пола в связи со смертью Лики Герасимовой.

Лоутон качнул головой: - Все-таки …отдайте им копию показаний Джеки Санрайз и ребенка. Нам чужого не надо. Долго ли он проживет после рождения от зараженной матери? История про русского мертвого младенца – это не та история, которая нам нужна. От нее попахивает. Нам нужна история сбежавшей американской жены от русского мужа-полковника. Само собой – тирана и деспота. Это интересней!, - и рассмеялся, - Если захотят со мной поговорить, пусть подождут и позовите переводчика. Хотя…подожди, - Стивен Лоутон встал с еле живого, но пока живого СССРовского стула, который никогда бы и не «подумал», что на нем будет сидеть задница американского генерала, найденного в подсобке и используемого последние годы только для спектаклей, прошелся до огромного, открытого окна, выглянул на улицу. Перед ДК стояли два детища автоваза. Какое искушение: сказать, что отдаст ребенка только Суровину! Очень хочется посмотреть на этого самонадеянного болвана, когда спадет вся дерзость. А и не надо условий: будем действовать в рамках соглашений: сам придет, обязательно придет за объяснениями: ни шапка же пропала: жена.

- Да, всё в силе. Свободен, - сказал Лоутон и когда дверь за Магацюком закрылась, Стоун понизив голос, сказал, будто прочитав его мысли: - Не время для мести. Развернуть самолет?

- Спятил?!, - огрызнулся Лоутон, закрыл окно и спокойно, даже миролюбиво добавил, - месть – всего лишь маленький бонус. Нам как никогда сейчас нужен мир. А некоторые люди не хотят объединить силы оставшегося, повторю: оставшегося, выжившего человечества! Позавчера Серов чуть было не согласился передать нам десять суррогатов – согласие было в его глазах, разговор с Суровиным – и снова нет! Потом! Позже! Снова одни обещания.

- Если б мы помогли замять дело, возможно, это бы сломило предвзятость полковника.

- Возможно – слишком мало. Нет у нас времени на уговоры: либо он быстро принимает предложение и с дочерью летит в штаты к жене следующим самолетом, либо теряет всё. После бегства жены его должны снять, а мы подыграем. Понимаешь? В личной беседе тонкий намек. Для нашего тайного агента не жалко и самолет до штатов отправить.

- Не поверят. Нет, и не было возможности для передачи информации, - сказал Стоун, потерев вспотевшую шею.

- Не важно. С нас спроса нет, а посеянное сомнение будет расти. Он утратит своё влияние на Серова – это вопрос решенный. Достань-ка коньяк: надо отметить. Судьба нам благоволит! Кто бы мог предвидеть такой поворот дел.

Глава 13

20 августа 2041 г (вторник)

Двадцатое августа, вторник был будним днем в расписании закрытой, секретной, военной организации «Раса». По расписанию менялись постовые и работники на кухне, над конурой оставленных скорее по привычке, чем по необходимости собак летали бабочки. Чистое небо с восходящим огромным желтым шаром обещало жаркий, летний день с потными подмышками и желанием спрятаться в тени, с холодной водой из холодильника и перегретыми автоматами.

В эту картину не вписывалась маленькая девочка, играющая в футбол с двумя по виду молодыми мужчинами – Ван Гогом и Менделем. Обычным человеческим людям некогда было играть и радоваться лету, у них более серьезные обязанности, потому что если нет более серьезных обязанностей, то их жизнь выглядела бы бессмысленной и пустой и кушать было бы нечего, но Аня о таких мелочах не думала. Под присмотром отца, усевшегося на лавочке в тени, как старый дед с таким же ворчливым, колким взглядом он устал уже созерцать эту бессмыслицу, не то, что в ней участвовать.

На стороне Ани играл Мендель. Он честно пасовал Ане, как только у него оказывался мяч, поэтому они дули по очкам несмотря на поддавки Ван Гога. Воротами сегодня были два камня с одной стороны и два камня с другой стороны. Обычные два камня, которые они нашли возле дороги, а не те, что нападают на людей. Аня бежала с зеленым футбольным мечом, подтянула его к себе ногой, стараясь подражать футболистам. В голове это выглядело просто и красиво, у нее вышло не так эффектно и мяч по итогам дружеской встречи снова ушел Ван Гогу.

- О!, - вскрикнула она, поправила задравшиеся шортики и побежала догонять противника.

Как бы сказал комментатор, Мендель перехватил инициативу, вернул мяч и после небольшой пробежки пасовал младшей Суровиной. Ван Гог бросился догонять человеческую девочку с обычными человеческими мышцами и быстро бы догнал, но перешел на шаг, когда она пробила ворота и радостно закричала: - Гол! Гол! Гол!, - взревели трибуны, в едином экстазе зрители соскочили с мест. Мендель подбежал к ней, подхватил на руки и подкинул.

- Осторожней!, - прикрикнул Суровин.

Игроки сделали вид, что не услышали, и игра продолжилась в другом формате. На ворота встал Мендель и по очереди Аня с Ван Гогом отрабатывали «забивной мяч». Через десять минут Иван посмотрел на часы и крикнул: - Н сегодня хватит. Русский и математика.

- Ну папа. Савва такой скучный, - недовольно поморщилась девочка.

- Отставить разговорчики. Быстро за уроки, - сказал он тем спокойным тоном, какой бывает у отцов-военнослужащих и у матерей из священной когорты учителей. Их дети должны быть образцовой витриной их компетенции. Если не можешь дисциплинировать своего ребенка, какой же из тебя командир, если не можешь научить своего ребенка, какой же из тебя учитель. Вообще, Ане не повезло, и она это усвоила.

- Слушаюсь, товарищ папа, - подражая его тону заявила девочка, обещая себе запомнить родительскую несправедливость и не издеваться так над своими детьми. Она взяла протяную кофту и накинула на плечи.

Не остывший после игры Мендель толкнул Ван Гога и встал в стойку, предлагая размяться в рукопашке. Им показывают приемы борьбы, и это его любимое времяпровождение. Ван Гог проявил равнодушие и пошел попрощаться с Аней, прежде чем вернуться в общежитие. Неугомонный, активный, как молодая овчарка Мендель разбежался и с ходу толкнул собрата. Удар такой сил у человека может легко привести к сотрясению. Ван Гог поднялся, отряхнулся, уничтожающе-мудро посмотрел на «молодую овчарку» и пошел своем путем, но не тут было. Сзади ему прилетел возмущенный отказом пендель.

- Вдарь ему!, - с жаром подумал Суровин, как какой-нибудь батя, чьего сына на площадке прессует хулиган.

Ван Гог снова спокойно встал и отряхнулся. Мендель пробежал кружок с горячими от восторга глазами, и сделал новый заход. Перед самым его носом, Ван Гог развернулся и поставил подножку. Мендель эпично грохнулся на спину. Какой красивый момент! Может быть, и сама жизнь была создана исключительно ради красивых моментов и залипательных историй.

- Ван Гог говорит, что все насилие в этом мире от мужчин, потому что они лучше принимают сигнал расширяющейся вселенной, - глядя на эту сцену сказала Аня и с вызовом посмотрела на отца.

- И что предлагаешь делать?, - спросил Суровин.

- Даже не знаю. Может пусть все мужчины исчезнут, кроме тебя, дяди Саши, дяди Витали, дяди Бори и дяди Львовского.

- А за кого ты выйдешь замуж?, - спросил Иван.

- Если мне прямо очень захочется замуж, то за Ван Гога, - немного подумав, ответила девочка, - пошли уже делать математику. Мендель, фу! Отстань от него, - крикнула она и, дождавшись, что Мендель примиряюще поднял руки, отправилась в здание.

- Оба! Два! Возвращайтесь к себе, - приказал Суровин. На всякий случай, если «молодая овчарка» захочет еще порезвиться. Наверное, как хороший отец он должен донести до Ани гуманные мысли о том, что не нам решать кому жить, а кому нет, но Аня сказала все с такой детской непринужденностью, что он отложил этот серьезный разговор годика этак на два.

В здании «Расы» после утреннего света кажется темно. Навстречу им шел Виталя и с ходу доложил: - Привезли трех «туристов». Савва уже на месте.

Дальше по коридору послышалась возня и громкий разговор на английском. Суровин подхватил Аню на руки и на ушко шепнул: - Закрой глаза, - предвидя, что там, дальше будет картинка не из детской книжки. Его ожидания оправдались. Когда они проходили мимо главного входа их ждал прапор Новиков – сорокалетний мужчина, чудом переживший встречу с камнем еще в начале эпидемии. После этого рандеву Новиков лишился левого глаза, на лице остались шрамы и если шрамы еще как-то украшали мужчину, то покосившееся лицо делало его уродливым и пугающим, как квазимодо. Только горба не хватало. В отличие от Подбережного он не озлобился на своих, и так хотел остаться при деле, что его взяли и держат пока в армии. Вся его злость от ранения перешла на службу, и как следствие – не любит он брать «туристов» живыми, а если привезет, то вечно они у него побитые, потасканные. Куда таких в протокол! Уже сколько раз было сказано.

Вот и сейчас трое добытых в бою пленников в камуфляжной форме без опознавательных знаков с синяками и с подтекшей кровью на лице в сопровождение группы из семи своих прибыли в «Расу». Один загнулся в углу. А так хорошенькие, откормленные, загорелые, как раз на «стол».

Проходя мимо Суровин прикрыл лицо Ани и быстро спустился в подвал, где их уже ждал Савва, разложив учебник, тетради, счетные палочки с карточками букв на столе.

- Открывай, - приказал Суровин и спустил дочь на пол.

- Помощь нужна?, - спросил Щукин из кресла. Вообще у Сани сегодня выходной, но так как в ближайшее время ожидается крупные партии «туристов», отдыхает он в подвале. Читает Достоевского. Он всем рассказывает, что читает Достоевского. Суровин смутно помнил что-то про старушку и Раскольникова. Про убийство и раскаяние. На этом с него Достоевского хватит – тяжеловат. Оголяя пороки и возводя добродетель надо же как-то помнить о других красках жизни. Не его это писатель, определенно не его. Благо, Достоевский не сильно от этого расстроится.

- Отдыхай, - и поднялся наверх, где приказал Витале: - Давай первого, блондина, он на вид самый крепкий. Виталя тоже отдал приказ, вернулся в их каморку, пощелкал пальцами и достал ноутбук. Суровин достал свою папку с серо-железной обложкой, краем глаза заметил оставленную на диване женскую заколку для волос, потянулся и убрал в карман.

- Разрешите доложить?, - вошел через открытую дверь дежурный.

- Новиков?, - спросил Суровин, не отрываясь от бумаг.

- Так точно, сказал у него для вас кое-что есть.

- Сейчас подойду.

- Неужели достал. Не верю. Можно посмотреть?, - с интересом спросил Виталя.

У Суровина тоже глаза вспыхнули огоньком любопытства, он кивнул и вдвоем они вернулись к главному входу. «Туристов» увели на медицинский осмотр. Прапор эффектно выкинул грязную, в чужой крови ладонь вверх и победно улыбнулся, со стороны, кто в первый раз видел Новикова мог и обоссаться.

- Да ну, достал-таки! Красава, - с восхищением сказал Суровин.

- Подождите, полковник, подождите. Сначала оцените, - и Новиков эффектно дал отмашку своим, и начал с затравочки, - сначала обыденность: десять винтовок Сиг, - отрекомендовал он Винтовка SIG MCX-Spear, два ящика «огня», еще две поломанные, может где сгодятся на запчасти, у вас тут умники, приладят, два ящика гранат шестьдесят седьмых, и еще смотри: что-то новенькое, эмки восемьдесят восьмые, - победно посмотрел Новиков.

- Привозили такие, аналог, чуть более легкий шестьдесят седьмых, - козырнул Суровин, - себе-то оставили?

- Само собой, не обидели. Три пистолета эмок восемнадцатых и столько же семнадцатых, магазины тридцать штук, штык-ножи и винчестер старый что пипец, патроны, наверное, на заказ делал или сам. Хозяин полег, подробности не рассказал, - передал Новиков Суровину винтовку. Загляденье. Историей дышит, семейной историей.

- Помянем, воина. Достойно ушел, - сказал Суровин, рассматривая Винчестер. Ничего, в руках хорошо лежит, на ощупь приятная.

- Молодца!, - Суровин хлопнул Новикова по плечу и кивнул дежурному, - но тебе свезло, мало кто такое таскает, да еще в Россию.

- На ловца и зверь бежит. По рации слышал Горн к тебе аж двенадцать тащит, две бабы, а бабы же вам не нужны для дел. Себе оставишь, - и снова едва заметно криво усмехнулся.

Уловив выражение лица Витали, Суровин ответил: - Хватит с меня американок. Баб на стену: пусть оценят, что их правительство с чужой страной сделало.

- Тоже верно, они ж все еще пустые.

- Что по бою?

- Долго держались. Десять: двое ушли, собака. Золото тащили, брюлики, цацки, сдал на входе. Пятеро полегли, этих контузило. Не хотят в плен: Леха поговорил с ними, говорят: после русского плена никто не возвращался. Не хотят сдаваться, думают, пытать будут. Лейтенант ваших сурриков пустил, пацанов поберечь. Шреку ногу разодрало в хлам, даже не пискнул. Потом сами его зашили, антибиотики там, а она гноится, сволочь. Страшнее меня ходит. Может его на ремонт вам сдать? Полезная боевая единица.

- Рану сними на телефон, мне отправь. Напишу, что с ним делать.

Дежурные принесли пять ящиков водки и две коробки с копчёностями. За каждого «туриста» по ящику, ну и благодарность за трофеи.

- Эти обвешанные все были: техники слежения на них все больше. Хотят знать куда люди пропадают. На месте вывели из строя. А Горн двенадцать достал, - с тихой завистью протянул Новиков.

- Еще посмотреть надо, что он там достал: охотники за головами. С вами бы разок сходить, - с сожалением подумал Суровин. Он хотел сходить: Жора не отпускает.

- За Винчестер отдельно тебе в следующий раз найду чем отблагодарить. Пожелания будут?

- Машину бы мне, талоны на бенз есть, а нормальных машин пффф.

- Будет, - сказал Суровин, они пожали руки и на доброй ноте маленького военного триумфа распрощались.

Со стороны умников вышла «туристический» доктор Прокопьева Ирина – свеженькая блондинка тридцати двух лет с холодностью и расчетливостью, какой позавидуют Рейхсляйтер Борман. Суровин ее побаивается, не в том плане, что увидит и боится, а по-мужски побаивается. Вот недавно был удобный момент перевести рабочие отношения в не рабочие, и она вроде как не против, а он галантно дал заднюю. Физически то можно, но эта женщина в отношениях его бы напрягала своей выверенной холодной разумностью, а отношения она хочет.

- Американцы. Возраст: двадцать три – двадцать семь. Блондин сидит анаболиках, так по мелочи анаша. Ничего серьезного. Через три дня в протокол. Потом проведу анализ татуировок, скажу более точно штат. Брюнет весь забит героином, будет ломать. Три дня мало – нужно дней десять до протокола. Последний – ранение в живот, сейчас на стол его, внутреннее кровотечение. Не уверена, что вытащим, но так по анализам только анаша. На ней и протянул.

- Начнем тогда с блондина, - кивнул Суровин и поспешил на свои, безопасные территории подальше от этой женщины с ее ожидающей взглядом.