Золотой миллиард 2

Виталя закрыл окна тяжелой, темной гардиной и включил на столе желтую, угнетающую лампу времен Сталина. В музее откапали, раритет. Блондина привели в наручниках, помытого, в синем, больничном костюме с короткими рукавами, так что видны его накаченные мышцы с татуировками на плечах. Что-то про музыку и несчастную любовь – предпочитает качалку и тяжелую музыку. Отличная основа пойти попытать судьбу в дикую Россию. Виталя за ноутом удивленно округлил глаза и возвел их к потолку. Ну что сказать: отличный экземпляр хомо сапиенс самец североамериканский.

- Плохо обработали, голова мокрая. Закапает нам пол, - проворчал Суровин.

- Виноват, - ответил санитар – помощник доктора Прокопьевой, и метнулся за полотенцем. Они молча ждали. Блондин само собой решил играть в молчанку, так что помолчим. Они молчали и после того, как санитар натер голову блондина полотенцем и, получив разрешение, ушел. Молчание продолжалось. Блондин моргнул и едва заметно дернулся. Ну и хватит на него время тратить. Виталя грохнул огромные часы на свой стол и зловещим голосом сказал заученную на английском языке фразу:

- You have seven minutes, man, to decide your future (У тебя, мужик, семь минут, чтобы определить свою дальнейшую судьбу), - дальше он обычно молчал и зловеще печатал или делал вид, что печатает. У него включается проигрывать печатной машинки.

- Имя?, - спросил на английском Суровин.

- Джон Сноу, - с вызовом ответил блондин.

- Третий за неделю, выбрал один из популярных ответов, приз в студию, - проворчало в голове Суровина.

- Цель прибытия в Россию?

- Заблудились, карты сбились.

- При вас обнаружено золото, украшения.

- Нашли. Сдали бы по прибытии в бюро находок.

Машинка стучала.

- Откуда оружие?

- Из магазина, - держался блондин, - места-то дикие. Для самообороны. Как я могу связаться с американским консульством в вашей стране? Готов оплатить депортацию для себя и моих спутников. Я очень состоятельный человек. Любые расходы, любые ваши условия. Для меня это золото – сущая ерунда, хотел испытать себя. Понимаете? Мы никому из русских людей не причинили бы вреда и не причинили. Мы никого бы не тронули людей и предлагали вашим пограничникам мирно разойдись. Там пять человек погибло, - дрогнул голос блондина, - в том числе мой двоюродный брат. А мы вместе росли.

Виталя с сочувствием цокнул языком. Потому что даже если это правда, «машина» уже запущена, «машина» не делает исключений.

- Мои соболезнования, - сухо, без соболезнования сказал Суровин, - только эти территории охраняются, они не для «испытаний себя». Имя?

- Джек Стивен Гордон, финансовый директор и совладелец «Юнитипарсифик» - разработка мобильных технологий.

- Доллар в нашей стране стоит ноль рублей ноль копеек, финансовые операции с вашей страной не осуществляются. Доллары не интересуют даже как топливо.

- Окей, без проблем. Я снаряжу грузовой Боинг: любая техника, оружие, продукты питания, лекарства, ткани, одежда.

- А он ценный приз. Туристов у нас много, тушенки мало, - тихо заметил Виталя.

- Жора не согласится, - вскользь сказал Суровин, - да и он уже на секретном предприятии, нас с тобой видел, - Иван освободил руки блондина от наручников и сказал, - идите за мной. Не пытайтесь бежать, - и втроем они дошли до операционной, где бригада Прокопьевой уже оперировала раненного «туриста».

- Вашему спутнику оказывают квалифицированную медицинскую помощь, без которой очень скоро он бы умер. Как видите, русский плен не так уж страшен.

Блондин растрогался: - О, я очень благодарен. Это – мой компаньон, Итэн Дэвис, хороший человек.

- У нас все ванны забиты только хорошими людьми, - проворчал Гофман.

- Тщщщ, - оборвал его Суровин.

- Вы правы: лететь на выжженную, настрадавшуюся землю было ошибкой, большой ошибкой. Это же не цирк! Я приношу свои извинения, я очень раскаиваюсь. Позвольте мне искупить свой проступок.

- Третий ваш спутник кто? Который наркоман.

- Проводник. Говорил такого насмотрелся, спать спокойно не может. Хотя мы с Итэном просили его отложить наркоту до возвращения. Мы только дунули анашу пару раз, для смелости – очень жутко видеть разрушенные города и камней. Погибшие люди, незахороненные останки. Ужасно, - искренне сказал он и с надеждой посмотрел на Суровина.

- Я коротко обрисую ситуацию. Раньше мы отправляли подобных вам нарушителей границ на тяжелую физическую работу, но с недавнего времени отношения между нашими странами, точнее между военными ведомствами восстановлены. Генерал Стивен Лоутон со своими людьми находится в Екатеринбурге и периодически отправляет рейс в Калифорнию. Хотите в Калифорнию, Джек?

- Смеетесь? Вы смеетесь надо мной?, - нервно ответил он.

- Есть немного. Развлечения ради: в мире постапокалипсиса с развлечениями туго. Но генерал есть и рейс до Калифорнии тоже. Хотите домой – сотрудничайте с нами и подчиняйтесь правилам.

Прокопьева через стекло кивнула Суровину.

- Доктор говорит, ваш компаньон выживет.

- Что нужно? Я все сделаю, - рухнула стена.

- Сейчас мы вернемся в мой кабинет: вы описывайте кто с вами был и все, что случилось в России. Мне нужны имена. Тех двоих, что ушли тоже и их описание. Потом отдельно пишите письмо генералу Лоутону, и согласие на процедуру очистки. Дело в том, что в Башкирии, где мы «осматривали» достопримечательности обнаружен очень опасный подвид купира, заражение наступает после пяти суток контакта с зараженным. Наши технологии позволили выработать только одну систему очистки крови: вас погрузят в ванну, введут в кому на три дня, ровно столько в вас будут вводить лекарство. К тому времени мы уже получим ответ от генерала и обсудит с ним условия вашего освобождения. Ваши спутники получат всю необходимую медицинскую помощь, питание и крышу над головой.

- Ик – ик – ик, - заикал Виталя, пробубнил, - да что ж такое!, - и ушел попить водички.

- Я согласен, - ответил блондин.

- Кстати, расскажи мне про хозяина Винчестера, и приготовился выслушать историю, которая по факту его не сильно впечатлила.

Часа через два, покончив с «туристами», отправив Жоре рапорт о Джеке Гордоне, может действительно какая-то важная птица и его жизнь полковник штаба оценит во что-то большее, чем болванка для испытаний нового протокола и после подписи, подготовленных на подпись бумаг они с Виталей спустились в подвал пообедать. За последнее время подвал преобразился. Здесь они больше не опрашивают суррогатов, после появления здесь маленькой девочки это стало неудобно. Подвал – это и облагороженная гостиная, и просторная столовая, и детская игровая, и учебная комната, и да – две просторные спальни с маленькими окошками-прорезями наверху здесь тоже имеются. Подальше от женского, стерильного уюта в свой собственный, исключительно мужской. А скоро на стене будет висеть настоящий Винчестер рядом с винтовкой Маузера, «трехлинейкой» и коллекцией холодного оружия под стеклом, чтобы Аня не порезалась. Саня хотел притащить медвежью шкуру, но это же вообще нафталин. Он очень хотел, поэтому они сошлись на компромиссе и мужскую берлогу украсило чучело лисы, ворон и мотоциклетные шлемы времен Второй мировой войны из музея. Виталя где-то выменял за кусок говядины Зингеровскую швейную машинку с ножным приводом и пару раз учил Аню шить. Она не вдохновилась, а так было бы удобно – сидит, шьет, хоть чем-то полезным занимается. Дать ей волю ходила бы по пятам за Ван Гогом и Менделем или они за ней.

Рабочая зона переместилась в здание бывшего хлебного завод, Львовский тоже много кого перевез по соседству и вот-вот начнется строительство теплого перехода, необходимого зимой. Если все пойдет нормально, то зимы не будет, но знать об этом будут только два человека.

Еще Виталя собирался развести кухню в одном из закутков. Они с Щукиным его поймали, когда по приказу Витали в подвал тащили электрическую плиту, электрогриль, йогуртницу, два тостера, микроволновку, холодильник, еще какие-то миксеры-шмиксеры и керамическую плитку. Всё, кроме плитки ему позволили спустить вниз с условием, что готовить он будет только если кухня выйдет из строя. В подвал спускается кухонный лифт, раньше бывший грузовым лифтом – это они случайно выяснили. Здание старое, хоть и отреставрированное. Изначально оно использовалось в том числе, и как склад. На нем кухонные работники цивилизованно доставляют им заслуженный праведными трудами завтрак, обед и ужин по расписанию советского человека.

На обед к ним присоединился Денис Боров. Гости у них бывают частенько, тот же Жора когда штабных захватит – не протолкнуться, поэтому стол они поставили широченный из массива, покрытый лаком и естественными изгибами и рисунком. А на сиденья достали скамейки на три задницы. Все вместе смотрелось хорошо.

- Обед, - сказал Суровин спустившись вниз, - Аня, мыть руки, за стол.

- Дада, мы уже заканчиваем. Потом допишешь две строчки, - скромненько сказал щуплый Савва и, держась ближе к стеночке, направился к выходу.

- А ты что это с нами не отобедаешь?!, - пьяным голосом громко заявил Щукин, читающий в кресле под торшером Достоевского.

- ООооо, - протянул Гофман, - что это так?

- Есть что-то подозрительное в Савве: он никогда с нами не отобедает. Может, в тайне он нас ненавидит, - едва понятно дополнил свой выпад в сторону Саввы Александр Щукин. Это уже мозг Суровина собрал из сказанных слов смысл.

- Отставить! Тебе ночью Горнова встречать, - приказал Суровин.

- Жара эта достала! Я немного. Достоевский – тяжелый писатель. Что творилось-то? Что творилось. Мы еще в хорошее время живем, - собрался с мыслями и более-менее разобравшись с заплетающимся языком внятно сказал Щукин, - два часа посплю и буду как стеклышко.

- На прошлой неделе он тоже наквасился, - сдал Боров и поставил на стол .

- Пора провести воспитательную беседу о вреде пьянства, тем более при ребенке, - тихонько заметил Виталя и повел Аню мыть руки.

- Да, - задумчиво подумал Суровин, - может у него что-то дома случилось? На него совсем не похоже: втихую, в одного употребить до невнятного разговора. Хотя признаться Саня жару вот совсем не любит, прошлым летом он мог из-за жары накатить, если что подворачивалось. К тому же ведет себя под этим делом прилично. Пожалуй, на воспитательную беседу не «накапало». Выходной же у человека. Между делом, деликатно, чтобы не оцарапать мужскую гордость попросить отдыхать в дальнем конце берлоги, не в общем «зале», где проходят занятия.

- Так я могу идти?, - тихо спросил Савва.

- Конечно, со своими тебе привычней. Если хочешь, стол большой – оставайся, - отпустил его Суровин.

- Да, благодарю. Мне, правда, привычней наверху, - скромно улыбнулся Савва и потопал наверх, побаивающийся Суровина после того случая, когда он чуть пальцы ему не отрезал.

- У женщин есть один большой плюс, - философски сказал Саня, отложил книгу и пошел за стол, по пути отодвинув за торшер банку с соком, в которой надо полагать по последствиям плюхалось что покрепче фруктового напитка.

- Только один?, - усмехнулся Боров, убедился, что Аня не слышит и добавил, - как минимум два больших плюса и спорные преимущества.

- Они – оптимисты!, - заявил Саня и медленно, проверяя координацию сел на скамью, - паутина жрет урожай, а они ищут красивую посуду, триста двадцать два человека погибли – они шьют новые платья. Они всегда находят повод для радости! Без них мы бы померли от тоски. За это мы и любим, наверное, ну и за грудь тоже. К груди нас тянет, потому что грудь нас выкормила. Так? Это инстинкт. Или всё-таки красота?

- Я за красоту, - сказал Боров.

- Поддерживаю, - согласился Суровин и спросил, - Ты что сегодня один? Где твои?

- Отправил в психиатрию. Отзвонились. Док предлагает трех дам на протокол. Львовский же взял двух женщин. Как прошло?, - спросил Денис. Сверху зашевелился и поехал кухонный лифт.

- Плохо. Женщин не берем. Львовский говорит – женский цикл мешает. Одна во время протокола истекла кровью, причину смерти второй установить не удалось. А женщины в возрасте все равно не переживут. По целевой аудитории сколько?

- Тридцать два, - тихо ответил Боров и многозначительно посмотрел на Суровина.

Тридцать два неудачливых самоубийц – это очень много. Не выдерживают люди, кто послабее – косит, у кого психика поустойчивее тоже не могут спокойно жить по соседству с купировской паутиной. После возвращения Джеки на историческую Родину пять дней шел дождь, били жуткие молнии и крупный град. Еле удалось успокоить Аню. За это время паутина загадила пашни в два гектара.

В мужскую берлогу вошли две хорошенькие женские ножки, приходящие сюда в неизменно хорошем настроении и строго по расписанию. Красавица Юля в коротком платьице женственно поправила убранные под колпак волосы и пригладила передничек.

- Жаркое с пюре и подливой, суп с копчёностями, салат из свежих овощей, нарезка,..

- Компот, - кивнул головой Щукин.

- Из сухофруктов.

- Без сахара, - снова кивнул Щукин.

- С медом.

- Какая гадость, - вновь кивнул Саня.

- …, - замешкалась Юля, когда Аня залезала на скамью напротив отца рядом с Гофманом.

- Все в порядке, сервируйте, - подбодрил ее Иван.

Она ловко расставляла тарелки и клала приборы, завернутые в белые салфетки на стол, а проходя мимо Суровина не заметно для других трапезничающих ласково провела ему ладонью по спине. Иван поймал ее руку и вложил в нее найденную на диване заколку.

- Благодарю. Я ее обыскалась, - смущенно улыбнулась девушка.

- Возле лифта лежала, - пояснил ей и остальным Суровин. Они с Юлей спят.

Что вы так смотрите на экран? Ждете подробностей? У автора их нет. Суровин заявил, что мужчины про такое посторонним не рассказывают, а автор совсем немного отвлекся на сбор смородины и как обычно все интересное пропустил. Вот рассмотрим Юлю. Ей девятнадцать, она трудится на кухне и после школы ни где не училась. Это ни о чем не говорит, потому что, когда она должна была учиться в техникуме или институте или на худой конец где-то еще, началась эпидемия. Так что отсутствие образования у людей ее возраста – рядовая действительность купировского мира. Она прехорошенькая, сочненькая, с карими глазами и пухлыми щечками на круглом лице. Она читает любовные романы и ждет любовь, само собой всепоглощающую, настоящую и (улыбается) вечную. Это нормально в девятнадцать. Казалось бы, что кроме секса может связывать двух таких разных людей? Оставим приобретённый, как антивирус, опыт, может история выйдет не прозаичной и из второстепенной героини она превратится в первостепенную.

- Приятного аппетита, - пожелала Юля и, оставив тележку, уехала на лифте, чтобы через полчаса прийти за посудой. Все за столом успели нагулять аппетит, и какое-то время ели молча. Саня залпом выдул свой компот, поморщился и принялся за закусь.

- Будем забирать по пять, - наконец сказал Суровин покончив с первым и вторым и помешав салат, - как обычно, но каждый день. Заберем всех.

Боров кивнул: - Будет сделано. Личные дела уже переслал, - кто-нибудь хочет тосты с сыром?, - и открыл контейнер с перекусом. Внутри лежали поджаренные тосты с расплавленным сыром. Виталя испуганно уставился на них, ложка замерла у него в руке, Суровин медленно выдохнул, понимая последствия неизбежного, проглотил ком в горле и медленно перевел взгляд на дочь. Отстраненный взгляд девочки стал сосредоточенным, губы вздрогнули, глаза стали влажными и обиженными.

В «берлогу» не подают сыр ни в каком виде, все на кухне об этом знают, а Боров как-то пропустил этот момент или упустил, потому что не видел последствий. Такие бутерброды любила Джеки и сейчас, наверное, любит, если еще жива. Саня продолжал закидывать закусь, особое состояние на время лишило его способности различать оттенки человеческих отношений. Боров аккуратно закрыл контейнер и виновато посмотрел на Суровина.

Аня осторожно положила ложку в тарелку и все вместе отодвинула. В этой маленькой голове низвергалась бездна детского отчаяния. Она перекинула ножки через скамью, встала и пошла к лестнице.

- Сядь на место!, - приказал Суровин.

- Я наелась, - хрипнул ее голос.

- Ты почти ничего не съела. Вернись за стол, - низким голосом приказал он.

- А то что!, - взорвалась она, - а то что? Что? Убьешь меня! Тебе надо, чтобы все были послушными! Чтобы были такие, как ты хочешь! И говорили, и думали, как тебе нужно!

- Не смей так говорить!, - трахнул он по столу кулаком. Девочка испуганно вскрикнула и убежала. - Доедайте, - как можно спокойнее, чувствуя, что его тоже заводит на прежние дрожжи, сказал Суровин и поднялся следом.

- Да забыл, - оправдываясь шепнул Боров под укоризненным взглядом Гофмана, отодвинул тарелку и тоже больше есть не стал.

- А вкусно, - что никто не ест?, - спросил Саня и икнул.

- Во, я тоже целое утро, - покачал головой Виталя.

В семействе Суровиных назревал скандал. Тот самый выматывающий и моральные и физические силы скандал, который и для взрослого тяжелое испытание, а дети к такому вообще не приспособлены. Дверь в детскую резко распахнулась. Аня, которая надеялась, что ее оставят в покое и дадут время выплакать слезы по матери, вскрикнула от испуга:

- Уходи! Я тебя боюсь, - в истерике крикнула она и бросилась к шкафу, как к последнему убежищу, закрыла двери и добавила: - Не хочу тебя видеть! Это ты маму выгнал. Ты! Мама бы никогда не ушла, она меня любила. А они все не любят: будет другая девочка, они также будут говорить «какая хорошая», а маме нужна только одна девочка – это я! Каждый имеет право на маму! Пойми это. Она бы никогда не улетела в какие-то штаты без меня! Я никому не верю! Вы врете, врете!, - рыдала она в шкафу. Она жалобно всхлипывала, в перерывах между упреками подвывала и сильно ударилась головой о шкаф, она заламывала руки, больно укусила свою ладонь до крови, ее маленькая душа вертелась в маленьком теле и не могла найти себе места от горя и тоски.

Словно загнанный тигр, ее отец нервно ходил по комнате от окна до двери и обратно, не отдавая себе отчета, что он ходит по замкнутому кругу и каждое ее слово ржавым, гнутым гвоздем впивалось в сердце. Он подошел к шкафу, схватился было за ручку, отпустил ее и снова ходил по этому чертову кругу. Ему горячо хотелось, чтобы прямо сейчас стало легче и проще, чтобы кто-нибудь снял с него этот неимоверно тяжелый груз и за это он может раза три сходить до Перми и даже до Питера и можно без суррогатов. Потому что там он может что-то сделать: разработать план, просчитать, рискнуть, надеясь на боевую удачу, а здесь он ничего сделать не может.

Как бы ни была огромна горечь, бесконечно оплакивать ее Аня не могла. Разлившись, горечь медленно затихала, всхлипывала и икала, и зареванная, с красными глазами она вылезла из духоты шкафа. Суровин сидел на детском диванчике в форме совы, положив локти на колени, сцепив руки и ждал. Они молча посмотрели друг на друга, и она снова зажмурилась и готова была разрыдаться по второму кругу, когда он быстро подхватил ее на руки и вручил приготовленный стакан воды. Сделав несколько жадных глотков, она горячо сказала:

- Мне грустно!

- Я знаю. Мне тоже, - ответил заботливый отец и пригладил разлохмаченные волосы.

- И что теперь делать?, - спросила Аня.

- Что-то делать надо: я служу, ты учишься, играешь, так маленькими шажками заводится новая жизнь.

- Но без мамы это всё скучно…нет смысла… Почитай мне книжку, - попросила она.

Суровин положил ее на диванчик, взял книжку про «Пеппи Длинныйчулок» и лег рядом, так что ступни болтались на весу и сам он еле входил. Еле уместившись и не взирая на эти неудобства, он, наверное, с полчаса читал про веселую, сильную девочку, у которой мама на небесах смотрит за ней, и Пеппи всех-всех побеждает. Скоро Аня уснула, выдохнулась после истерики. Ей можно поспать, а он уже опоздал, разрываясь в режиме отца-одиночки. Иван убрал книгу на место, укрыл дочь покрывалом, зашторил окно и поставил на кровать рацию – аналог радионяни. В подвале его ждал чуток протрезвевший Саня и улучивший момент на любимое хобби Гофман, отшивающий на машинке себе коричневые штаны на осень. К слову, хорошие штаны: крой удачный, свободный, материал дышит и держит тепло.

Он встретил Суровина сочувствующим, понимающим вздохом и спросил: - Опрос?

- Да. Где Боров?

- Опрос сорвался, он повез суррогатов по назначениям, - сказал Виталя, вставая с места и аккуратно складывая шитье.

Саня почему подошел близко к полковнику, почти впритык, так что Иван машинально сделал шаг, освобождая себе личное пространство, и сказал: - Ты не прав!

- Воспитательная беседа нужна!, - с раздражением подумал Суровин и приказал, - Отбой.

- Я пойду, но должен сказать кое-что важное, - сказал почти трезвым голосом Саня, заинтриговав всех присутствующих.

- Заначку завел?, - предположил Виталя и по-хозяйски цокнул языком.

- Нет.

- И?, - поторопил Иван.

- Ане здесь не место. Ей надо к детям и женщинам. У меня только один ребенок и больше, наверное, уже не будет. Мы с женой поговорили: отдай Аню ей. На время само собой пока всё не утрясется. Тут суррогаты ходят, пленные, которых мы готовим к опытам. Это не место для неё. Я тебе по-дружески, от всего сердца, Света хорошо относится к Ане, они с моей – ровесницы. Иван? Мы как о своей о ней позаботимся.

На сердце у Суровина прям маслом прошлись: не каждый друг предложит взять на воспитание твоего осиротевшего ребенка.

- Нет, - сказал он, улыбнулся и похлопал его по плечу.

- Иван, подумай: будет нужно стрелять, а она рядом бегает с игрушками. Не хорошо.

- Я знаю. Тогда я умру с ней. У меня больше никого не осталось. А теперь, Саня, отбой.

- Да?

- Да.

- Хорошо. Слушаюсь, - сказал лейтенант Щукин, шмыгнул от переизбытка чувств носом и направился в сторону спальни, на ходу добавив: - это предложение без срока давности. Надо будет – обращайся, - и угомонился в соседней комнате, рухнув на кровать.

- На наших глазах от зеленого змия гибнет наш товарищ. Охотник, трезвенник, ты посмотри: уже каждую неделю заливает, - вздохнул Гофман и мудро добавил, - житие мое.

- Я понял кто ты. Ты – кот Матроскин, тот тоже по хозяйству командовал и что-то на машинке шил.

- Матроскин – хороший кот. А Саня кто? Шарик?

- Сани в том мультике не было. Он был ежиком в Смешариках.

- Сразу видно, кто с ребенком мультики смотрит. Зато наш Александр, если не сопьется, скоро начнет Достоевского цитировать, не то, что вы, товарищ полковник. А ты тогда кто?

- Я - познавший мудрость Карыч или Совунья – тоже приходится о всех заботиться, - сказал Суровин и поднял указательный перст к небу.

Когда они с Гофманом вышли к хлебзаводу, где их на опросник уже заждались суррогаты, Суровин набрал доктора: - Ирина, Суровин на связи. Мой офицер немного перебрал, к ночи он мне нужен на ногах. Поколдуй над ним с шаманской капельницей.

- Он нужен просто на ногах или вменяемый?, - уточнила блондинка.

- Второй вариант.

- Сделаем, - пообещала Прокопьева и Иван сбросил вызов. На поле, где утром Аня играла с суррогата въехал грузовой ГАЗ с серым тентом. Привезли стройматериалы для строительства перехода, вернее начали подвозить. Большегруз убьет дорогу, поэтому решено было возить на газу и маленькими партиями. Солнце заливало поляну между административным зданием и заводом, на ней встретившие груз постовые колышками очертели место выгрузки и сопровождали газельку. Они по-военному поприветствовали офицеров.

Из жары приятно заходить на построенный еще в прошлом столетии из красного кирпича завод, он медленно прогревается и его высокие потолки и толстые стены в жару долго держат прохладу, но в конце августа аномального теплого лета они сдают позиции. В процессе подготовки завода к новой роли под управлением бывшего Питерского дизайнера, ныне связиста Вяземского отпадывающей штукатурке помогли отпасть еще больше, еще быстрей. Денет нет – это болезненная формулировка: гораздо приятней глазу и слуху что-то правдоподобное с уклоном в обнадеживающее – в виду ограниченного бюджета при сложной экономической и внешнеполитической ситуации обойтись минимальными средствами. Эстетично сняв штукатурку, поменяв проводку на стильную черную, он кое-где добавил маски белой краски, руководствуясь организацией и структурой пространства. Вышло атмосферно. Мусор безжалостно выбросили, что нашли годное и не смогли переваривать законсервировали на общем складе, вычистили, вымыли, «можно жить» заменили на «приятно находиться». Все-таки тут живут питерцы и на меньшее они не согласятся, скорее интеллектуально обглодают. Изголодавшийся по любимому ремеслу Вяземский жаждал зонировать, добавлять свет, ставить прозрачные перегородки, менять окна, наполнять пространство хорошей мебелью и уникальными креслами, развернуть бесподобные, минималистические ковры, а в некоторых зонах – яркие, пестрые, восточные, поставить канделябры на камины и само собой добавить сами камины. Глаза его горели творчеством и получая от Гофмана «сделай что-нибудь, пол менять не будем» искренно невзлюбил его за мещанство и плохой вкус. В помощь Вяземскому дали суррогатов: работающие без устали и послушные на человеческой крови они сдали завод за семь дней, еще три дня ушло на доработки в открытом здании.