Агроном. Железо и Известь

– Впрягаемся, – Андрей накинул лямку на плечо. Веревка мгновенно врезалась в тело через куртку.

Путь до Яра был прогулкой. Пустые сани шли легко. А вот на месте началась работа каторжная.

Дальний Яр был срезом древнего морского дна. Белая стена высотой метров десять возвышалась над мутной, разлившейся рекой. Мел здесь был мягкий, сырой, смешанный с известняком. – Копаем, – Андрей воткнул лопату (деревянную, с железной оковкой – взял у Милады).

Они рубили белую породу. Она поддавалась легко, крошась под ударами. Но была тяжелой. Камень, пропитанный водой. Мальчишки работали неохотно. Для них это было бессмыслицей. Таскать камни, чтобы бросить их в землю? В их понимании это было наказание, как Сизифов труд.

– Зачем это, дядька Андрий? – ныл Ванька, бросая очередной кусок в короб. – Руки отсохнут. Это ж не еда. – Это еда для земли, – Андрей вытер пот со лба. Руки уже были белыми от известковой пыли, смешанной с грязью. – Земля поест, станет доброй. И нам даст поесть. – Скажешь тоже… – бурчал Ванька. – Земля навоз любит. Горячий.

Когда короб наполнился с горкой, Андрей скомандовал стоп. Волокуша осела. Березовые полозья вжались в грунт. Веса там было килограммов двести. Может, двести пятьдесят.

Андрей встал в "коренную"упряжку – по центру. Мальчишки – по бокам, на пристяжных веревках. – Взяли! – рявкнул он.

Они рванули. Веревки натянулись, зазвенели струной. Волокуша не шелохнулась. Грязь держала её мертвой хваткой, создавая вакуумный присос. – Еще! Рывком! – заорал Андрей, упираясь ногами в скользкую глину. Кеды "Adidas", давно потерявшие вид, искали опору. Подошва скользила. – И-и-эх! – выдохнул молчун Петруха, наваливаясь всем своим молодым весом.

Чвак. Сани стронулись. Медленно, сантиметр за сантиметром, оставляя за собой две глубокие, заполняющиеся водой борозды, груз пополз.

Первый километр был адом. Андрей знал, что такое усталость. Он занимался спортом, ходил в походы. Но это было другое. Это была тягловая, животная нагрузка. Веревка перетирала плечо. Спина горела. Ноги забились молочной кислотой через десять минут. Каждый шаг приходилось вырывать у земли. Грязь налипала на ноги пудовыми гирями.

Ванька начал сдавать первым. Он хныкал, веревка висела на нем провисшей петлей – он филонил. Вся тяжесть легла на Андрея и Петруху. Андрей почувствовал, как темнеет в глазах. Его сердце колотилось в горле. Организм, еще не до конца перестроившийся, вопил о перегрузке.

– Стоять! – прохрипел он. Они упали в мокрую траву. Пар валил от них, как от загнанных лошадей. Ванька лежал пластом, размазывая по лицу белые меловые сопли. – Не могу больше… Сдохну тут… Бросим, дядька. Давай высыплем половину. Ну на кой нам столько?

Андрей посмотрел на кучу камня. Высыпать? Это значит признать поражение. Это значит, кислота победит. Это значит – кила на репе. – Нет, – сказал он, с трудом садясь. – Не бросим. Мы – мулы, Ваня. Мулы не сдаются. Он полез в карман. Там было сокровище. Кусок сала, который дала Забава. Он сберег его. Андрей разрезал кусок на три части своим ножом. Себе – поменьше, парням – побольше. – Ешьте. Это сила.

Мальчишки набросились на сало. Соленое, жирное, оно таяло во рту. В их голодных желудках это сработало как впрыск нитроглицерина в двигатель. Глаза заблестели. – А еще дашь? – спросил Ванька, облизывая пальцы. – Дотащим – дам, – соврал Андрей (сала больше не было, но он знал, что у Милады есть горшок с медом). – А Петрухе еще и нож подарю. Железный.

Петруха, услышав про нож, поднял голову. В его глазах загорелся фанатичный огонь. Железный нож для сироты – это билет в жизнь. – Тащим, – пробасил он неожиданно ломающимся голосом.

Они встали. Следующие два километра Андрей не помнил. Мир сузился до пятна грязи перед глазами и боли в плечах. Он не думал о высоком. Он думал: «Левой… Правой… Тяни… Левой… Правой…». Он слышал тяжелое дыхание парней. Они рычали, скользили, падали, но вставали. Сало и обещание награды сделали свое дело. А еще – пример. Они видели, что "барин"тянет больше всех. Что он не орет на них с воза, а пашет в той же грязи. Это рождало странное чувство – уважение через пот. В этом мире лидер – это тот, кто может идти первым в дерьме.

Деревня показалась в сумерках. Они вползли в ворота как призраки. С ног до головы в серой глине, перемазанные белой меловой пастой. Волокуша скрежетала по утоптанному навозу.

Навстречу вышел Староста Гостомысл. Он посмотрел на эту процессию. На кучу мокрых белых камней. На шатающегося Андрея, с которого капал пот. Вокруг начали собираться зеваки. – Гля, привез! – свистнул кто-то. – Мусора привез целую гору! – Ай да печник, ай да дурак! Спину сорвал ради камня!

Гостомысл подошел к волокуше. Пнул камень носком сапога. – И что, это оно? – спросил он скептически. – Это нас от голода спасет? Андрей отцепил лямку. Плечо саднило, там будет кровавая мозоль. Он выпрямился, чувствуя, как хрустит каждый позвонок. Он посмотрел на Старосту бешеными глазами человека, который только что совершил невозможное. – Это – жизнь, Гостомысл, – прохрипел он. – А тот, кто смеется, осенью у меня эту пыль выпрашивать будет.

Он повернулся к парням, которые валились с ног. – Милада! – рявкнул он на весь двор. – Корми работников! По полной миске! И меду дай!

Милада выбежала из дома, всплеснула руками, глядя на их вид. Но в её взгляде не было насмешки. Она видела гору добычи. Она не понимала, зачем это, но видела: мужчина принес в дом ресурс. Тяжело, через "не могу". Как добытчик. Она поклонилась. – Иду, – сказала она. – Баню бы вам… да нет бани.

Андрей прислонился к телеге. У него дрожали колени. Экспедиция закончилась. Теперь предстояло самое интересное – обжиг извести. Превращение камня в Ca(OH)2. Химия требовала жертв, и сегодня этой жертвой были его мышцы.

Белая пыль

Вторым после дыма главным врагом крестьянина V века был ленивый огонь. Но для того, что задумал Андрей, нужен был огонь не ленивый, а адский.

Посреди двора Милады, пугая кур и вызывая неодобрительное хрюканье свиньи, зияла яма. Андрей с Петрухой и Ванькой выкопали её с утра. Глубиной по пояс, шириной в размах рук. – Дров! – командовал Андрей. – Больше сушняка! Березу тащи, она жару дает!

Это было безумием по местным меркам. В начале весны, когда поленницы пустели, жечь хорошие дрова в яме было кощунством. Соседи снова прилипли к плетню. Рябой крутил пальцем у виска, но уже не комментировал вслух – помнил вывихнутую руку.

Андрей укладывал "слоеный пирог". Ряд сухих поленьев. Ряд расколотого белого камня. Снова поленья. Снова камень. Известняк (CaCO3CaCO3) сам по себе ленив. Чтобы превратить его в «змеиный камень» – негашеную известь (CaOCaO), – нужно выжечь из него углекислый газ. Температура диссоциации – около 900 градусов Цельсия. Обычный костер дает 600-700. – Мы будем делать маленькую домну, – пробормотал Андрей, засыпая щели углем. – Нужна тяга.

Он обмазал стенки ямы глиной, оставив продухи. Сверху соорудил купол из дерна, оставив «трубу». Когда он поднес факел, яма вздохнула и занялась. Они жгли сутки. Андрей не спал. Он ходил вокруг дымящей кучи, как демон, подкидывая топливо в жерло. Лицо его почернело от сажи, глаза покраснели. Парни валились с ног, но таскали дрова. – Грейте! – орал Андрей, когда пламя начинало оседать. – Камень должен светиться!

К утру кострище прогорело и остыло. Андрей разворошил золу. Вместо серых, тяжелых булыжников в яме лежали куски чего-то белого, ноздреватого и подозрительно легкого. Известняк потерял почти половину веса – углекислый газ улетел в небо. – Ну и чего? – спросил разочарованный Ванька, тыкая палкой в остывший камень. – Камень как камень. Только закоптился. Зря дрова перевели.

– Не трогай руками! – рявкнул Андрей так, что парень отпрыгнул. – Петруха, тащи тулупы. И тряпки. Много тряпок.

Началась вторая фаза. Дробление. Негашеную известь ("кипелку") нужно было превратить в муку, чтобы равномерно внести в почву. И вот тут в игру вступала Химия. Негашеная известь – это жадная, злобная субстанция. Она обожает воду. Она высасывает влагу из воздуха, из земли и… из человеческой кожи. При реакции с водой она выделяет дикое количество тепла и превращается в щелочь.

Андрей достал банку с гусиным жиром (выпросил у Милады остатки). – Мажьтесь, – приказал он парням. – Гуще. Лицо, руки, шею. Чтобы блестело. – Зачем, дядька? Жарко же будет, пот потечет… – Мажь, говорю! Жир воду отталкивает. Пыль сядет на жир – ничего не будет. Сядет на потную кожу – разъест до мяса. Шрамы на всю жизнь останутся. Глаза беречь! Щуриться, смотреть в пол! Нос замотать тряпкой!

Мальчишки смотрели на него с недоверием. Для них опасность – это волк, огонь или нож. Камень лежал смирно и не рычал. Чего его бояться? Петруха, всегда молчаливый и исполнительный, намазал лицо кое-как, оставив чистыми веки и полоску лба. Ему было жарко после работы.

Андрей взял деревянную колотушку. – Начали. Бьем аккуратно. Не махать, а давить. Пыль не поднимать!

Они начали крошить хрупкие обожженные камни в деревянном корыте. Белая пыль все равно поднялась. Она висела в воздухе сухим, першащим облаком. Дышать стало трудно. Во рту появился привкус мела и горечи. Язык вязало. Слизистая носа мгновенно пересохла.

Через десять минут Петруха не выдержал. Пыль, смешавшаяся с потом на его лбу, начала действовать. Парень инстинктивно потер лоб тыльной стороной грязной ладони, размазывая едкую субстанцию. Потом задел глаз. – Ай! – вскрикнул он, бросая колотушку. – Жжет! Кусается!

Он схватился за лицо. Глаз покраснел мгновенно. Кожу на лбу словно осы ужалили. – Не тереть! – заорал Андрей, перепрыгивая через корыто. – Руки убрал!

Он схватил Петруху за плечи, разворачивая к себе. На лбу парня расцветали химические ожоги – красные пятна с белой каймой. Глаз слезился. Слеза реагировала с известью, превращаясь в щелочной раствор, который жег роговицу. Ванька застыл, открыв рот. Он впервые видел, как камень жжет человека без огня.

– Милада! Масла! – крикнул Андрей. – Растительного! Быстро! Водой промывать негашеную известь нельзя – будет только хуже, температура скакнет. Нужно масло, чтобы смыть частицы механически, не вызывая реакции.

Милада выбежала с плошкой льняного масла. Андрей обильно плеснул его на лицо парня, заливая глаз. Петруха выл и дергался. – Терпи! Моргай! Вымывай дрянь!

Масло сделало свое дело. Частицы извести вышли со слезами, не успев прожечь глазное яблоко насквозь. Ожоги на коже перестали «кипеть». Андрей вытер лицо парня чистой тряпкой, снимая опасную смесь. Петруха трясся, его глаз распух и закрылся, но зрение (Андрей проверил, раздвинув веки) уцелело. Роговица мутная, но целая.

Андрей отпустил парня. Тот осел на траву, скуля. Вся "научная группа"стояла в шоке. Белый безобидный порошок в корыте вдруг стал казаться им ядом гадюки.

Андрей понял: нужна наглядная агитация. Техника безопасности пишется кровью (в данном случае – ожогами), но закрепляется шоу. Он взял кусок необмолотой, крупной «кипелки» размером с кулак. – Ванька, неси ведро с водой. Ставь на середину.

Парень метнулся к колодцу. Принес. – Смотрите, – сказал Андрей глухо. Голос у него сел от едкой пыли. – Вы думали, я шучу? Вы думали, это просто мел, которым стены белят? Нет. Огонь не ушел из камня. Он спрятался внутри.

Он бросил белый камень в ведро с ледяной водой. Секунду ничего не происходило. Вода была спокойна. Ванька уже хотел ухмыльнуться. Но тут камень вздрогнул. От него пошли пузырьки. Сначала мелкие, как в квасе. Потом вода вокруг него помутнела. И вдруг – П-Ш-Ш-Ш!

Камень "закипел". Вода в ведре, минуту назад ледяная, начала бурлить ключом. Над ведром поднялся столб густого, белого пара. Камень шипел, как разъяренная змея, разваливаясь на куски прямо в воде. Жар от ведра ударил в лица зрителей. Реакция экзотермическая.

CaO+H2OCaO+H2O. Выделение 65 кДж тепла на моль.

Вода кипела по-настоящему. Бурлила, брызгалась кипятком. Ванька отшатнулся так, что упал на задницу. Даже Милада, видавшая виды, перекрестилась. – Живой… – прошептала она. – Камень живой. Он пьет воду и плюет огнем.

Через минуту реакция утихла. На дне ведра лежала мягкая, белая каша – гашеная известь ("пушонка"). Безвредная (относительно), остывшая. – Вот что произошло бы с твоим глазом, Петруха, если бы ты его намочил водой, – жестко сказал Андрей. – У тебя бы в глазнице вода закипела.

Он обвел взглядом присутствующих. Их лица были бледными. На его собственных руках кожа саднила – мелкая пыль нашла микротрещины, превращая руки в наждак. Пальцы "сохли", кожа натягивалась, грозя лопнуть до крови. – Теперь вы поняли, почему жир? Почему тряпки? Это Белая Смерть, пока она сухая. Но когда мы смешаем её с землей, она убьет кислоту и накормит корни.

Петруха, шмыгая носом и прижимая промасленную тряпку к глазу, кивнул. Теперь он смотрел на Андрея не как на чудака, а как на укротителя стихий. – Работаем дальше, – сказал Андрей, завязывая рот платком потуже. – И если я увижу хоть каплю пота – убью сам, чтобы не мучались.

До вечера во дворе стоял стук. Они дробили "змеиный камень"в пыль, превращаясь в белых призраков. Кашель сотрясал легкие. Руки трескались. Но к закату у них было пять мешков лекарства для земли. Цена урожая была заплачена ожогами.

Жрец

Поле Милады выглядело так, словно посреди распутицы внезапно выпал снег. Но снег этот был мертвым, сухим и не таял.

Андрей, повязав лицо тряпкой наподобие бандита, шел по борозде. В руках у него было решето. Он черпал белую муку из мешка и широким, сеющим движением рассыпал её по черной, влажной земле. Ветер подхватывал облачка извести, разнося их тонкой вуалью. За ним, стараясь ступать след в след, ползали Ванька и Петруха. Они орудовали граблями, перемешивая белую пудру с верхним слоем грунта.

– «Пушонка», – думал Андрей, механически встряхивая решето. – Тонкость помола решает всё. Если оставить крупные куски, будет локальное ощелачивание, ожог корней. Нужно равномерно. Реакция нейтрализации.

2H++Ca(OH)2=Ca2++2H2O2H++Ca(OH)2=Ca2++2H2O

. Проще пареной репы. Вода и кальций.

Он остановился, чтобы перевести дух. Спину ломило. Взглянул на проделанную работу. Половина огорода была уже белесо-серой. На фоне соседских участков, жирно-черных (пусть и кислых), это выглядело пугающе неестественно. Словно прокаженный участок кожи на здоровом теле.

– Перекур, – глухо сказал он сквозь тряпку.

И в этот момент со стороны ворот деревни донесся звук. Не крик, не скрип телег. Звук бубенцов. Тяжелый, глухой перезвон медных колокольцев, в который вплетался стук костяных оберегов. Люди, работавшие на соседних огородах, замерли. Разговоры стихли мгновенно. Даже собаки, обычно брехливые, поджали хвосты и забились под крыльца.

Андрей стянул повязку с лица. По деревенской улице шел Волхв. Кудес. Он выглядел иначе, чем во дворе Старосты. Тогда он был просто советником. Сейчас он был Жрецом в полном облачении. На плечах – тяжелая шкура волка с головой, накинутой как капюшон. Грудь увешана ожерельями из птичьих черепов, клыков кабана и бронзовых спиралей. В руке – посох, потемневший от времени и жертвенной крови, увенчанный черепом ворона. Он шел не по грязи – казалось, грязь расступалась перед ним.

Кудес остановился у плетня Милады. Его глаза, глубоко посаженные, цепкие, обежали двор. Увидели белое поле. Лицо волхва исказилось гримасой, в которой не было ничего человеческого.

– Макошь…– выдохнул он. Голос его был похож на скрип старого дерева на ветру. – Что ты сделал с Матерью?

Андрей вышел к плетню. Он оставил решето, но рук вытирать не стал. Они были белыми, как у мертвеца. – Я лечу её, Кудес. Она больна. Кислота жрет её нутро.

– Молчать! – рявкнул жрец, ударив посохом о землю. Бубенцы звякнули угрожающе. Волхв поднял костлявую руку и указал на белую пыль. – Ты! Чужак, не знающий рода! Ты посыпал Живое Мертвым! Это пепел! Пепел сожженных камней! Ты принес сюда смерть!

Вокруг начали собираться люди. Они стояли поодаль, боясь подойти, но жадно ловя каждое слово. Старухи крестились и плевались. Забава стояла бледная, прижав руку ко рту. Для крестьянина того времени, живущего в мистическом сознании, действия Андрея выглядели как акт чернейшей магии. Посыпать землю белым? Так делают враги. Так наказывают побежденных. Засыпают поля солью, чтобы там ничего не росло веками. Известняк и соль выглядят одинаково – как белая смерть.

– Ты просолил землю вдовы! – гремел Кудес, входя в раж. – Ты решил уморить её голодом? Или ты хочешь, чтобы здесь выросла полынь-трава и терновник? Ты осквернил лоно, которое кормит нас! Макошь не простит. Она закроется.

Он перевел взгляд на Миладу, которая стояла на крыльце, ни жива ни мертва, прижимая к себе детей. – Ты, дура баба! Ты позволила чужаку насыпать прах на свой надел! Ты предала память предков, которые потом и кровью удобряли эту землю! Теперь здесь будет плешь. Пустыня! И проклятие это перекинется на соседей!

Толпа заволновалась. Страх голода – самый сильный страх. – А ведь верно… Белое – как соль… – Отравил землю… – Гнать его! Камнями! Пока он и наши поля не испортил!

В кого-то полетел ком грязи. Кто-то поднял палку. Ситуация выходила из-под контроля. Фанатизм, помноженный на невежество, мог закончиться линчуемым трупом за пять минут.

Андрей перепрыгнул через плетень и встал между жрецом и толпой. – Стоять! – гаркнул он своим «командирским» голосом, который выработался за эти дни. Он посмотрел прямо в глаза Кудесу. Это была дуэль воли. – Ты говоришь – это соль? Смерть? Андрей зачерпнул горсть белой земли прямо с межи. – Соль щиплет язык. Соль тает от дыхания. Он поднес ладонь к лицу Волхва. – Понюхай, старик. Это пахнет смертью? Или это пахнет побелкой, которой ты белишь печь в храме, чтобы было чисто?

Кудес отшатнулся, словно ему сунули под нос ядовитую змею. – Не трогай меня своими лапами, нечестивец! Эта пыль – обман. Ты сжег камень. Ты выпустил из него духа огня. И теперь этот огонь будет жечь корни. Земля сгорит изнутри!

Андрей усмехнулся. В этом была своя извращенная логика. Жрец был не дурак, он просто трактовал факты через призму мифа. Известь действительно греется. Но гашеная – уже отдала свой жар.

– Огонь ушел в воду, когда мы гасили камень, – громко, чтобы слышали все, сказал Андрей. – Теперь камень сыт. Он хочет спать. И пока он спит в земле, он будет забирать у неё кислоту. Траву кислую, от которой живот пучит и зубы крошатся. Он повернулся к толпе. – Вы видели мои руки. Вы видели мою печь. Я хоть раз обманул вас? Я хоть раз сделал вам зло? Люди затихли. В памяти всплывали теплая изба, дети с чистыми лицами, починенные засовы. Позитивный опыт боролся со страхом.

– Печь – это камни, – прошипел Кудес. – А земля – это Кровь. Нельзя лечить землю камнем. Только кровью! Жертву надо! А ты насыпал муки костяной из гор демона!

Волхв шагнул вперед, поднимая посох. Он чувствовал, что теряет паству. Ему нужно было чудо или проклятие. Он вонзил острый конец посоха в белую землю Милады. – Я заклинаю тебя, Макошь! Отвергни дар лживый! Выплюни семя, если оно упадет сюда! Пусть ни один росток не пробьет эту корку! И пусть виновный засохнет, как эта пыль!

Он плюнул в белое пятно. Три раза. – Кто поможет ему сажать – тот проклят! Кто даст ему зерна – тот проклят! Обходите это место, как чумной барак!

Он резко развернулся, взметнув полы волчьей шкуры, и пошел прочь. Колокольцы звенели уже не угрожающе, а похоронно. Толпа начала расходиться. Люди отводили глаза. Никто больше не бросал комья грязи, но никто и не улыбался. Они нарисовали невидимую черту вокруг дома Милады. Зона отчуждения.

Ванька и Петруха стояли белые от известки и от страха. Они были местными. Проклятие волхва для них было реальнее, чем гравитация. Ванька выронил грабли. – Дядька Андрий… – заныл он. – Я не могу… Мамка помрет, если узнает. Проклял он нас…

Андрей подошел к ним. – Проклятие работает только тогда, когда ты в него веришь, – жестко сказал он. – А известь работает всегда. Это закон природы. Он достал из кармана остатки сала (НЗ, который берег). – Если вы сейчас уйдете, земля останется голодной. И работа ваша – псу под хвост. И награды не будет. Он протянул сало Петрухе. Тот колебался секунду, глядя вслед уходящему жрецу. Но голод и вера в силу «человека с печью» перевесили страх перед духами. Петруха взял сало. Откусил огромный кусок. – Греби давай, Ванька, – буркнул он с набитым ртом. – Нам еще пол-огорода белить. Дядька Андрий знает. Он волка прогнал. А Кудес только орать горазд.

Работа продолжилась. Но Андрей чувствовал: между ним и этим миром теперь пролегла пропасть. Тонкая белая линия химической реакции

Ca(OH)2Ca(OH)2, отделившая Науку от Веры. И если репа не взойдет… ему конец. Гравитация невежества раздавит его быстрее, чем любая "порча".

Болезнь полей

Лето пришло душное, паркое. После обильного снеготаяния дожди не прекращались неделю, а потом ударило солнце. Влажная жара повисла над деревней, как банный войлок. Для Plasmodiophora brassicae(гриба-слизевика, возбудителя килы) это был курорт. Для людей это стало началом конца.

Андрей стоял у плетня, вглядываясь в соседский огород. На календаре в его голове был конец июня. Время, когда репа должна наливаться силой, раскидывая широкие, шершавые листья-лопухи. На его поле (точнее, на поле Милады) так и было. Ботва стояла стеной. Темно-зеленая, сочная, с синим отливом. Растения "жировали". Кальций сделал свое дело: он не только раскислил почву, но и укрепил клеточные стенки. Доступность азота выросла. Известкованная земля дышала.

Но за плетнем творилось страшное. Поле соседа – того самого Вышаты, который смеялся над "белой пылью"– выглядело так, словно по нему прошелся невидимый каток. В полдень, когда солнце стояло в зените, листья репы обвисали тряпками. Они не тянулись к свету, а ложились на землю, желтея по краям. К вечеру они немного приподнимались, но каждое утро становились все слабее.

– Чего вылупился? – раздался рык. Вышата стоял посреди грядок. Он был злой, потный и напуганный. – Сглазил? Смотришь, как моё добро сохнет?

Андрей не ответил. Он смотрел не на ботву. Он смотрел на руки соседа. Вышата в бешенстве рванул из земли куст репы, который выглядел самым чахлым. – Да что ж это такое! – заорал он, отряхивая землю. – Ни вершка корня!

Андрей перепрыгнул плетень. За нарушение границ сейчас могли и ударить, но профессиональный интерес перевесил осторожность. – Покажи, – потребовал он. – Не трожь! – Покажи, говорю! Может, это червь. Если червь – золу сыпать надо.

Вышата, цепляясь за призрачную надежду на "золу", сунул ему вырванное растение. Андрей повертел его в руках. Корнеплода не было. Вместо гладкой желтой репки на конце стебля висел уродливый, раздутый ком. Корень превратился в опухоль. Бугристые, белесые наросты, похожие на пальцы мертвеца или на цветную капусту, переплетенную узлами. Кила сожрала корневые волоски. Растению нечем было пить. Оно умирало от жажды, стоя в мокрой земле.

Андрей разломил нарост ногтем. Внутри он был гнилым, серым. Пахнуло тухлятиной. Споры уже созревали, чтобы заразить землю на следующие шесть лет.

– Это не червь, – тихо сказал Андрей. – Это земля тебя душит, Вышата. Я говорил. Кислота.

Сосед выхватил уродца обратно. – У всех так, – просипел он, бледнея. – У Рябого – так. У Кривого – так. У Старосты – половина поля легла. А у тебя…

Он поднял глаза на поле Милады. Там, за плетнем, всего в трех метрах, буйствовала жизнь. Жирная, наглая зелень. Глаза Вышаты налились кровью. Страх сменился поиском виноватого. Это самая древняя логика: если у всех плохо, а у одного хорошо – значит, он укралнаше "хорошо".

– Ты перетянул! – взвизгнул Вышата на всю деревню. – Люди! Глядите! Колдун силу с земли выпил!

На крик начали сбегаться. Деревня была на взводе. Голодный призрак, который маячил на горизонте весной, теперь стоял прямо за спиной у каждого. Люди шли по межам, выдергивая свои растения. И везде было одно и то же. Уродливые, гниющие наросты вместо еды. Женщины начали выть. Это был тот самый жуткий "бабий вой", от которого стынет кровь. Оплакивание урожая, который еще не умер, но уже не жилец.

– Глядите на его поле! – орал Вышата, тыча пальцем в огород Милады. – Стеной стоит! Как в лесу! Почему у нас гниль, а у него масло?!

Толпа сгущалась у плетня Андрея. В глазах людей не было вопроса "как ты это сделал?". В них был приговор "ты украл нашу удачу". Забава, стоявшая в первом ряду, держала в руках свою гнилую репу, как мертвый плод. – Ведьмак… – прошептала она. – Точно ведьмак. Белым порошком засыпал, мертвечиной, чтобы нашу землю убить, а своей силу дать. Макошь переманил!

Двери дома Андрея распахнулись. На крыльцо выскочила Милада с вилами. Она была белее полотна. Она понимала, что сейчас произойдет. Их будут жечь. – Не подходите! – крикнула она. – Уйдите! Это вы землю не кормили! Андрий лечил её, а вы смеялись!