Агроном. Железо и Известь

Слово «композит» она пропустила мимо ушей, но нож послушно заскрипел по шерсти. – Кидай! – скомандовал Андрей.

Милада бросила горсть обрезков в корыто. Андрей добавил туда же рубленую солому из хлева. Он продолжил танец. Глина с чавканьем поглощала добавки. Это была примитивная, но эффективная инженерия. Глина при высыхании сжимается. Если она чистая – она треснет. Трещины пропустят дым и искры. Искра на соломенной крыше – и деревни нет. Шерсть и солома работали как арматура в бетоне. Они работали на растяжение, удерживая структуру.

– Готово, – выдохнул Андрей, выбираясь из корыта и пытаясь оттереть ноги пучком сухой травы. – Теперь скелет.

Он подошел к куче ивовых прутьев, которые нарезал утром. Они были гибкими, свежими. Прямо на земле он начал плести. Это напоминало огромную корзину без дна. Цилиндр диаметром сантиметров тридцать. Потом – расширяющийся конус (дымосборник), похожий на воронку.

Милада подошла ближе. В её глазах страх боролся с женским любопытством. – Это что за верша? – спросила она. – Рыбу ловить собрался? Так дна нет. – Рыбу мы потом поймаем. Этим мы будем ловить дым.

Андрей поднял плетеный каркас. – Смотри. Мы поставим этот «зонт» над твоим очагом. Широкой частью вниз. А узкую трубу выведем через крышу на улицу. Потом всё это обмажем той глиной с шерстью. Снаружи и внутри. Глина высохнет на прутьях, станет камнем. Огонь пойдет вверх, по трубе.

Вдова покачала головой, скрестив руки на груди. – Дурак ты, Андрий. Тепло – оно живое. Оно, как вода, растекается. Если ты сделаешь дыру в небе, тепло туда и улетит. Как птица. Останемся мы с холодной печкой и с дыркой в крыше. Зимой нас снегом засыплет.

Андрей вздохнул. Объяснять термодинамику и аэродинамику женщине V века было сложнее, чем защищать диссертацию. Ей нужны были образы. Простые, как топор.

– Милада, – он сел на корточки и прутиком нарисовал на земле схему. – Представь, что воздух – это вода. Только очень легкая. – Воздух пустой, – возразила она. – Нет. Вспомни, когда ты стоишь в реке. Течение толкает тебя? – Толкает. – Вот. Горячий воздух – он как пузырь в воде. Он всегда хочет всплыть. Он бежит вверх быстрее, чем холодный. Это называется тяга. Если мы дадим ему дорогу – трубу – он рванет туда, как конь в галоп. Он утащит за собой весь дым, всю черноту.

Он ткнул прутиком в землю. – Дым улетит. Да, и часть жара улетит. Ты права. Но! Он поднял палец. – Камни очага нагреются. Глиняная труба нагреется. Она будет горячей, Милада. И она будет греть дом, как огромный теплый камень. Но самое главное…

Андрей нашел плоский, тяжелый кусок сланца (или просто плоский булыжник), который присмотрел заранее. – Вот это. – Камень? – удивилась она. – Заслонка. Вьюшка. Он приложил камень к узкому горлу плетеной трубы. – Когда дрова прогорят и останутся только красные угли, которые не дымят… я закрою трубу этим камнем. Наглухо. Андрей посмотрел ей в глаза. – Путь наверх будет закрыт. Тепло попытается убежать в небо, но ударится в камень и останется в доме. И оно будет жить здесь до утра. Никакого сквозняка. Никакого дыма. Только чистый жар.

Милада молчала долго. Она переваривала услышанное. Образ «пойманного тепла», которое бьется в закрытую трубу и остается греть детей, зацепил её. – А если прутья загорятся внутри глины? – вдруг спросила она. Агроном мысленно поставил ей «пятерку» за инженерное мышление. – Они и сгорят, – кивнул он. – Там, где жар самый сильный. Но к тому моменту глина уже станет керамикой. Твердой, как черепок горшка. А прутья оставят внутри пустоты. Воздух в этих пустотах будет держать тепло еще лучше. Это… как мех у волка. Греет не шерсть, греет воздух между шерстинками.

Она посмотрела на корыто с глиной, на странную «корзину», на решительное лицо этого чужака. Ей было страшно. Ломать крышу – это безумие. Скоро зима. Если не получится, они замерзнут. Но потом она вспомнила утренний кашель дочери. Тот самый, со свистом.

Милада решительно вытерла руки о фартук. – Ладно, – сказала она глухо. – Ломай. Но если застудишь дом… я тебя сама этой вьюшкой пришибу, когда спать ляжешь. И не посмотрю, что ты мужик.

Андрей улыбнулся. Это была не улыбка "примака". Это была улыбка прораба, получившего подряд. – Неси лестницу, хозяйка. Будем делать дыру в небе.

Ожидание

Тишина в доме была страшнее дыма. Обычно изба жила: трещал огонь, шипела вода на камнях, гудел сквозняк. Теперь изба была мертвой. Очаг был вычищен до основания. На его месте возвышался монстр.

Глиняная конструкция, похожая на толстую, неуклюжую шею жирафа, уходила вверх, пронзая соломенную крышу. Андрей вымазал ее на славу – гладко, жирно, не жалея рук. В полумраке влажная глина блестела, как шкура земноводного.

В доме было холодно. Страшно холодно. На улице стоял ноябрьский «плюс один», переходящий в ночной минус. Но в избе, из-за огромной массы сырой, испаряющей влагу земли, царил промозглый склеп. Пар изо рта шел гуще, чем на улице.

– Третий день… – прошептала Милада. Она сидела на лавке, закутавшись во все шкуры и тряпки, которые были в доме. Дети – живой клубок под овчиной – жались к ней. Дочь кашляла, и каждый звук в холодном воздухе казался ударом молотка. Милада посмотрела на Андрея. В её взгляде больше не было надежды. Только глухая, животная ненависть матери, которая позволила чужаку заморозить своё гнездо. – Третий день мы мерзнем, примак. Дети синие. Если к вечеру не затопим… я эту твою бабу из глины развалю. И тебя вместе с ней.

Андрей не ответил. Он ходил вокруг печи, как шаман вокруг идола. Он ощупывал глину. Трогал швы. Поверхность подсохла и посветлела, стала твердой, как дерево. Но это было обманчиво. Внутри, в толще "сэндвича"из прутьев и самана, могла оставаться вода. Если он разведет большой огонь сейчас, вода закипит. Пар разорвет глину изнутри. Взрыв – и конструкция осядет грудой черепков. Если не разведет – глина промерзнет ночью. Вода превратится в лед, расширится, и печь покроется сетью трещин. Эффект тот же. Он балансировал на лезвии ножа.

– Еще немного, – хрипло сказал он. – Влагу отдала. Постучи. Он щелкнул ногтем по боку трубы. Раздался звонкий, сухой звук. Не глухое "бум", а почти керамическое "цок". – Слышишь? Звенит. Кости схватились.

Дверь распахнулась без стука. В избу ворвался клуб пара и запах дыма – нормального, человеческого дыма, которым пахло от одежды гостьи. На пороге стояла Забава. Соседка. Баба она была дородная, с красным, распаренным лицом. В руках она держала берестяной туесок. Пришла якобы соли попросить, а на деле – посмотреть на цирк.

Она оглядела холодную избу, синих детей и странную конструкцию посреди комнаты. И расхохоталась. Смех её был громким, обидным, заполняющим всё пространство.

– Ой, люди добрые! – вытирая слезы, выдохнула она. – Гляньте-ка! Милада себе идола поставила! Она подошла ближе, бесцеремонно тыча толстым пальцем в трубу. – Это что за срам? – Она обернулась к Андрею, ухмыляясь. – Это у тебя такой… стручок, примак? Решил хозяйке показать, какой ты великан, раз в штанах пусто?

Милада под шкурами напряглась, но промолчала. Ей было стыдно. Перед соседкой, перед родом. Она пустила в дом чужака, а он вместо тепла устроил посмешище.

Забава осмелела. Она постучала по трубе кулаком. Андрей вздрогнул. – Не трогай, – процедил он. – Ишь, какой грозный! – хохотнула соседка. – А то что? Рассыплется твой голем? Она серьезно посмотрела на Миладу. – Слушай, подруга. Вали ты это убожество. Ты ж погляди – дырка в крыше! Небо видно! Ты домового выпустила, дура! Счастье улетело, теперь только горе залетит. Очаг должен быть под крышей, чтоб дым дом обнимал, как отец детей. А ты ему горло перерезала.

Забава говорила уверенно. Она транслировала вековую мудрость: «Делай как деды, иначе сдохнешь». – Завтра мороз ударит, – добила она. – Приходи ко мне, Милада, с малыми. Пущу на пол переспать. А этого… – она кивнула на Андрея, – гони. Он порченый. Смертью от него несет. Неживое он лепит.

Андрей подошел к ней. Внутри у него всё дрожало от холода и ярости. Он был на грани. – Иди домой, Забава, – тихо сказал он. – А то что? Ударишь? Андрей посмотрел на её шею. Сальная, толстая складка. – А то я прокляну твой дым, – сказал он, используя то, что здесь понимали лучше всего – суеверие. Нейропластичность подкинула нужную интонацию: глухую, замогильную. – И он не будет уходить. Будет есть твои глаза вечно.

Забава поперхнулась. В глазах «примака» было что-то… волчье. Тот самый взгляд, от которого сбежал зверь в первую ночь. Она отступила, сплюнула через левое плечо. – Тьфу на тебя, колдун. Ишь, зенки вылупил! Она развернулась к двери. – Милада, опомнись! К ночи выгоняй! Иначе всей деревней придем, камнями закидаем!

Дверь хлопнула. Стало тихо.

– Она права, – голос Милады был похож на шелест сухой травы. – Ты нас погубил, Андрий. Зачем я тебя послушала? Старухи говорили: красивый мужик с чужими глазами – это горе.

Андрей провел рукой по холодной глине. Она была ледяной. Но твердой. Три дня. Физика диффузии и испарения. Шерсть внутри должна была сработать как капилляры, выводя влагу. – Не погубил, – сказал он твердо, хотя колени дрожали. – Мы начинаем.

Первый огонь

К вечеру в избе стало тихо, как перед казнью. Андрей подготовил дрова. Не тяжелые, смолистые плахи, от которых жару, как от солнца, но и копоти столько же, а сухой осинник и бересту. Береста – идеальное топливо для старта. Она дает вспышку температуры, мгновенную и яростную.

Милада выгнала детей на улицу, несмотря на мороз. «Если пожар, так хоть они уцелеют», – сказала она, глядя на Андрея с мрачной решимостью. Сама осталась. Встала у двери, сжимая в руке ухват. Она была готова либо защищать очаг, либо добить незадачливого печника.

Андрей присел на корточки перед устьем своего творения. Печь уже не казалась уродливой. Подсохшая глина стала светло-серой, гладкой там, где он затирал её мокрой тряпкой. Она была холодной, как труп. В этом была главная проблема.

Внутри трубы сейчас стоял столб ледяного, плотного воздуха. В физике это называется «воздушная пробка». Этот столб давил вниз, как поршень. Легкий, теплый дым от первой спички не сможет пробить эту пробку. Он ударится об неё и вывалится обратно в комнату. И тогда Милада, увидев дым, решит, что он солгал.

– Не бойся, – сказал Андрей, не оборачиваясь. – Сейчас будет грязно. Но только минуту.

Он чиркнул кресалом. Искра упала на сухой трут. Андрей раздул его, положил в «горнило» и сверху накрыл шалашиком из бересты. Огонь занялся жадно, с треском. Желтые языки лизнули темное нутро печи.

И тут же, как Андрей и рассчитывал, произошло неизбежное. Дым, ударившись о холодный столб воздуха в трубе, клубами повалил наружу. Густой, белый, едкий дым бересты. Он не уходил вверх. Он вытекал в комнату, как пролитое молоко, мгновенно заполняя пространство у пола.

– Обманщик! – вскрикнула Милада. – Ты закупорил дыру! Дыму некуда идти! Он нас задушит!

Она метнулась вперед с ухватом, намереваясь развалить «пробку». – Стоять! – рявкнул Андрей так, что она замерла. В голосе «примака» прорезался металл командира. Он не просил, он приказывал. – Не трогай! Жди! Это физика!

Андрей действовал быстро. Он не стал тушить огонь. Наоборот. Он схватил пучок сухой травы, поджег его прямо в руках и сунул эту горящую «метлу» как можно глубже в устье, прямо в вертикальный канал трубы. Нужно было прогреть сам столб воздуха. Разбить пробку температурой. Сделать воздух в трубе легче, чем в комнате.

Его лицо было в десяти сантиметрах от огня. Жар палил брови. Дым ел глаза нещадно, слезы текли ручьем, в горле першило. – Давай же, сука… – шипел он сквозь зубы. – Архимед, Бернулли, помогайте… Тяга… Где же тяга…

Он чувствовал спиной страх женщины. Она уже кашляла. Еще секунда – и она ударит его ухватом по спине, и эксперимент закончится переломом позвоночника.

Вдруг огонь в его руке дрогнул. Пламя, которое до этого лениво лизало свод печи и вываливалось наружу, внезапно вытянулось. Оно легло горизонтально, словно указывая пальцем вглубь трубы. Послышался звук. Сначала тихий, как шелест сухой листвы. Потом нарастающий. Низкое, утробное гудение. Вух-х-х.

Дым, валивший в комнату, дернулся, остановился и рванул назад. Его всосало в жерло, как в пылесос. В избе стало светлее. Воздух очистился. Огонь внутри загудел. Это была не просто яма с костром. Это была реактивная камера. Труба, прогревшись, создала разницу давлений. Воздух с улицы подсасывало через щели двери, он пролетал через огонь, раскалялся и с ревом уносился в небо, увлекая за собой угар.

Андрей отшвырнул догорающий пучок травы в топку и отполз назад, вытирая черное от сажи лицо. – Работает… – он рассмеялся, закашлявшись. – Работает, черт побери!

Гудение становилось ровным, мощным. «Песня печи». Звук, который в будущем станет символом уюта, но здесь звучал как рык прирученного дракона.

Милада медленно опустила ухват. Она стояла и смотрела. Огонь плясал внутри глиняной пещеры. Дрова трещали. Жар шел. А дыма не было. Над её головой, там, где обычно висело удушливое сизое облако, был чистый воздух.

Она сделала шаг. Протянула руку к боку печи. Глина уже нагрелась. Она не обжигала, она лучилатеплом. Тепло шло не волной, сжигающей лицо, а плотной стеной. – Дым… – прошептала она. – Где дым? – На улице, – Андрей поднялся с колен. Ноги затекли. – Кормит облака. А тепло – наше.

Милада перевела взгляд на Андрея. Её лицо, обычно суровое и напряженное, разгладилось. В серых глазах отражались отсветы пламени из топки. И что-то еще. Страх ушел. Осталось неверие, смешанное с благоговейным ужасом. Человек перехитрил природу. Он разделил неразделимое: огонь и угар.

– Ты… – она запнулась. – Ты кто такой, Андрий? Обычные люди такого не умеют. Боги дали огонь, но они дали и дым. А ты… ты украл чистый огонь.

Андрей устало прислонился к теплой стене. – Я просто знаю законы, хозяйка. Теплый воздух легче холодного. Это не магия. Это знание. Он подошел к двери и распахнул её. – Зови детей. Пусть греются. Сегодня в этой избе никто не будет кашлять.

Снаружи, в темноте двора, труба на крыше плевалась в небо искрами. Забава и другие соседи, собравшиеся поглядеть на пожар, стояли, задрав головы. Они видели не дыру в крыше. Они видели столб огня, вырывающийся из глиняного пальца, и понимали, что мир только что изменился. И изменил его чужак в грязных синих штанах.

Чистый воздух

Андрей взял плоский камень-заслонку, обмотанный мокрой тряпкой, чтобы не обжигал руки, и плотно закрыл устье трубы.

Тяга мгновенно прекратилась. Гудение, которое весь вечер наполняло избу жизнью, стихло.

Осталась тишина.

Обычно в это время в «черной избе» наступал самый тяжелый период. Угли гасли, но дым, скопившийся под потолком, остывал и опускался вниз, превращая сон в пытку. Люди спали на полу, укрывшись с головой, чтобы фильтровать воздух через шерсть. Утром они просыпались с головной болью и черной мокротой в горле.

Но сегодня было иначе.

В избе стоял запах сохнущей глины – тяжелый, землистый, но не едкий. И запах разогретого камня.

Никакой гари. Никакого угара.

Андрей прислонился спиной к теплому боку печи. Глиняная масса, вобравшая в себя ярость огня за несколько часов, теперь работала как огромная батарея. Она отдавала тепло. Мягкое, обволакивающее, инфракрасное излучение, проникающее под кожу глубже, чем резкий жар открытого пламени.

Он посмотрел в угол, на лавку.

Дети спали.

Не той тревожной, прерывистой полудремой, когда ребенок вздрагивает и хватает ртом воздух. Они спали глубоко, раскинув руки.

Овчинный тулуп, которым они были укрыты, сполз на пол. Им было жарко.

Милада стояла у стола, держа в руках влажную тряпку. Она только что обтерла лица детям.

В свете лучины, воткнутой в щель между бревен, лица казались неестественно белыми.

– Чистые… – прошептала она, словно не верила сама себе. – Гляди, Андрий. Я умыла их в обед, и они до сих пор чистые. Ни копоти на лбу, ни сажи под носом.

Андрей отлип от печи и подошел.

Девочка – та, что кашляла кровью вчера – дышала ровно. Грудь поднималась и опускалась без свиста. В чистом, теплом воздухе её бронхи перестали спазмировать.

– Слизистая отдыхает, – тихо пояснил он. – Дым её обжигал каждую минуту. Теперь заживет. Через неделю она бегать будет.

Милада медленно повернулась к нему.

Она сама изменилась. Сняла головной платок – в доме было достаточно тепло, чтобы не кутаться. Тяжелая коса упала на плечо. Впервые Андрей увидел, что она, в общем-то, молодая женщина. Усталость и вечная борьба за выживание наложили на неё маску старухи, но сейчас, в мягком свете, маска треснула.

Она смотрела на него. Долго. В упор.

В её взгляде исчезла та настороженность затравленного зверя, с которой она встретила его на реке. Исчезло и презрение к "слабому мужчине", который не умеет колоть дрова.

Вместо этого там появилось что-то тяжелое, тягучее. Смесь благодарности и… опасения. Опасения перед силой, которую она не понимала.

– Ты спас их, – сказала она. Не спросила, а утвердила факт. – Волхв говорил – мор придет. Говорил – жертву надо. А ты принес камни и глину. И мор ушел.

– Это не мор, Милада. Это была плохая жизнь. Мы её починили.

Она подошла к столу, на котором стояла крынка с молоком и каравай хлеба – настоящего, не с лебедой, а ржаного, припрятанного для особого случая.

– Садись, – сказала она. – Ешь.

Впервые она пригласила его за стол. Не кинула кусок, как собаке в хлев, не сунула миску у порога. Она посадила его на мужское место – в красном углу, под полкой с резными деревянными фигурками предков (чурами).

Это был тектонический сдвиг. Признание.

– Сама испекла? – спросил Андрей, ломая теплый хлеб.

– Да. И в этот раз хлеб не горчит дымом.

Он ел, чувствуя на себе её взгляд.

Милада села напротив, подперев щеку рукой. Она рассматривала его руки. Сбитые в кровь костяшки, синие ногти, ожог на запястье. Руки, которые она называла "барскими"и бесполезными. Эти руки вымесили тонну ледяной глины и построили чудо.

– Соседи говорят, ты колдун, – тихо произнесла она. – Забава говорит, ты с огненным змеем сговорился. Что плата будет страшной.

– Пусть говорят. Дуракам закон не писан.

– А я думаю… – она запнулась, провела пальцем по деревянной столешнице. – Я думаю, ты просто видишь то, чего мы не видим. Как сова в ночи.

Она вдруг протянула руку и накрыла его ладонь своей. Её ладонь была жесткой, мозолистой, горячей.

– Спасибо тебе, Андрий. За тепло. За то, что не ушел, когда я тебя гнала.

Контакт длился всего пару секунд. Но ток прошел сильный.

Андрей почувствовал не только благодарность. Он почувствовал женщину, которая давно отвыкла от того, что мужчина в доме – это решение проблем, а не их источник. Муж, погибший на войне, был, судя по всему, обычным грубым варваром. Рябой сосед был пьяницей.

А этот… странный примак с нежными руками дал ей то, чего у неё не было никогда. Комфорт.

Она убрала руку, словно обожглась, и поспешно встала.

– Ложись здесь, – кивнула она на лавку у печи, на самую теплую. – Овчина там. В хлев больше не ходи. Негоже мастеру со свиньями спать.

– А ты? – вырвалось у него.

– А я мать, – отрезала она, но в голосе не было стали. – Я с детьми. Спи, мастер. Завтра день трудный будет. Все бабы придут на твое чудо глазеть. Отбиваться придется.

Она задула лучину.

В темноте светилось только маленькое устье поддувала, оставленное приоткрытым для вентиляции.

Андрей лежал на широкой лавке, чувствуя, как печное тепло проникает в кости, растворяя напряжение последних дней.

Воздух был чистым. Впервые за неделю его легкие раскрылись полностью.

Он слышал ровное дыхание Милады в другом углу.

Лед сломан. Он больше не чужой. Он стал частью экосистемы этой избы.

И это было важнее любой магии. Это была первая база. Фундамент Империи.

Гости на огонек

Утро наступило не с криком петухов – те в такой мороз хрипели спросонья неохотно, – а с ощущения нереальности.

В любой другой избе деревни пробуждение зимой означало борьбу. Ты открывал глаза и чувствовал, как холод, за ночь просочившийся сквозь щели, хватает тебя за горло ледяными пальцами. Вода в ведре покрывалась коркой льда. Изо рта шел пар. Нужно было, стуча зубами, натягивать на себя промерзшую одежду и лезть в пепел очага, надеясь, что там остался хоть один живой уголек.

Здесь было иначе.

Андрей открыл глаза и потянулся. Спина, лежавшая на нагретой за ночь лавке, была расслаблена. Мышцы не сводило судорогой.

В избе стоял ровный, густой дух просушенного дерева и нагретой глины. И абсолютная, звенящая прозрачность воздуха. Никакой сизой пелены под потолком.

Милада уже не спала. Она стояла у печи, прислонившись щекой к побелевшей, просохшей окончательно глине. В её позе было что-то молитвенное.

Увидев, что Андрей проснулся, она вздрогнула, словно её застали за чем-то интимным.

– Вода не замерзла, – сообщила она шепотом, кивнув на ушат у двери. Глаза у неё были огромные. – Андрий, вода жидкая. Всю ночь.

Она зачерпнула ковшом.

– Теплая…

Снаружи, за бревенчатыми стенами, выл ветер. Там была суровая реальность V века: слякоть, превратившаяся в ледяную терку, голод, вши и дым.

А здесь, на четырех квадратных метрах пространства, Андрей создал анклав будущего.

– Подкинь пару поленьев, – сказал он, садясь. – Заслонку пока не открывай полностью, пусть тяга проснется.

Милада, которая еще три дня назад обещала разбить его голову ухватом, теперь подчинялась беспрекословно. Она открыла дверцу (пока это была просто заслонка на петлях, выкованных в воображении Андрея, но по факту – плоский камень). Огонь занялся мгновенно. Печь загудела, всасывая воздух.

Вдруг снаружи послышался скрип снега. Много шагов.

Голоса. Женские, высокие, визгливые, перебивающие друг друга.

– …говорю тебе, не жильцы они!

– …тихо там, как в могиле!

– …угорели, поди, сердешные. Я еще вчера говорила – закрыл дыру, значит смерть привадил!

Дверь сотряслась от мощного удара кулаком.

– Милада! Эй, Милада! Живая нет?!

Андрей узнал этот голос. Забава. Местное информагентство и полиция нравов в одном лице. Толстая баба с глазами-буравчиками, которая ненавидела все, что не понимала. А понимала она только то, что можно съесть или с чем можно переспать.

Милада замерла с поленом в руке. На её лице мелькнул старый страх. Инстинкт "быть как все"был силен. Если деревня решила, что ты умер – тебе лучше умереть, чтобы не расстраивать общину.

– Открывай, – спокойно сказал Андрей. Он остался сидеть на лавке, демонстративно закинув ногу на ногу – поза хозяина, которая здесь считалась вызывающей. – Пусть смотрят.

Милада сглотнула, отряхнула передник и отодвинула засов.

Дверь распахнулась.

В проеме стояла Забава, похожая на медведицу в своей огромной шубе мехом наружу. За её спиной толпились еще три бабы – худая, как жердь, жена Рябого и две старухи, вечные плакальщицы.

Они ворвались внутрь клубом морозного пара, готовые визжать, голосить и вытаскивать трупы. Забава уже набрала в грудь воздуха для скорбного вопля: «Ой, да на кого ж ты нас…»

И подавилась этим воздухом.

Пар, который они принесли с собой, не смешался с дымом. Он растаял.

В избе было светло. Утренний свет бил из приоткрытого волокового окна, не встречая преграды.

Но главное – это удар. Тепловой удар.

Забава, привыкшая к тому, что, входя с улицы, ты попадаешь в сырой подвал, остановилась как вкопанная. Тепло ударило её по распаренному морозом лицу сухой ладонью.

Они стояли на пороге, моргая. Картина разрывала шаблон.

Вместо черных от копоти стен – чистые бревна (Милада ночью протерла их, не в силах остановиться).

Вместо задыхающихся в кашле детей – румяные (от тепла!) малыши, играющие на полу в камешки. Без шуб. В одних рубашонках.

Вместо мертвого примака – Андрей, сидящий у гудящей глиняной колонны и насмешливо глядящий на гостей.

– Живые… – каркнула одна из старух, крестясь своим языческим жестом. – Чур меня! Колдовство! Огня не видать, а жарко, как в бане!

Забава первой пришла в себя. Её маленькие глазки забегали по избе, ища подвох. Ища спрятанные угли, или дыру в полу, ведущую в пекло.

– Ишь ты… – протянула она, шагая внутрь и бесцеремонно закрывая дверь задом. Остальные ввалились следом. Инстинкт тепла гнал их внутрь. – Натопила, значит… Дров поди спалила воз?

Она стянула платок, обнажая сальные, сбитые волосы. Ей стало жарко мгновенно. В её собственной избе сейчас, несмотря на топящийся очаг, по углам лежал иней.

Милада выпрямилась. В присутствии этих женщин, которые годами смотрели на неё как на "неудачливую вдову с гнилым забором", она вдруг почувствовала стальной стержень внутри. Она – Хозяйка Тепла.