Агроном. Железо и Известь

Андрей кивнул. Хлев. Четыре стены, крыша, животные. Тепло. Для человека, который чуть не умер под елкой, это звучало как "пятизвездочный отель".– Согласен.

– Не спеши, – сузила глаза Милада. – Хлев еще заработать надо. У меня колода осиновая лежит не колотая уже неделю. Сосед обещал помочь, да запил, пес шелудивый. Наколешь дров – пущу ночевать и похлебки дам. Не наколешь – пойдешь дальше своей дорогой. Дармоедов я не кормила и кормить не стану.

Это было честно. Жестоко, но честно.– Договорились, – сказал Андрей.

– Иди за нами. И не отставай. Если упадешь – тащить не будем.

Они двинулись вверх по склону. Женщины шли легко, неся тяжелые корзины на плечах или бедрах. Андрей плелся сзади, скользя на грязи в своих скользких кедах.Ветер пронизывал мокрую куртку насквозь. Синтетика, которая должна была греть, намокнув, превратилась в ледяной панцирь.

Он смотрел в спину Миладе. Её волосы, цвета перезревшей соломы, были убраны под простой платок, но тяжелая коса спускалась до поясницы. На ней было что-то вроде длинной рубахи (поневы?) из грубой шерсти и домотканая юбка поверх. Одежда серая, невзрачная, пахнущая золой.Но шла она прямо, не сгибаясь под ношей.

«Сколько ей? – думал Андрей, пытаясь отвлечься от холода. – Двадцать пять? Тридцать? Выглядит на сорок. Морщины у глаз, кожа обветренная. Жизнь здесь изнашивает людей быстрее, чем плохая смазка двигатель».

Они поднялись в деревню.Вблизи она выглядела еще хуже. Запах навоза ударил в нос с новой силой. Собаки – тощие, лохматые волкодавы – выскочили из-за углов, заливаясь лаем.Милада шикнула на них, даже не оборачиваясь, и псы отступили, продолжая ворчать.

Двор вдовы был на краю. Покосившийся плетень, лужа посередине двора, в которой деловито копошилась свинья с длинной щетиной. Дом – низкая изба, вросшая в землю по самые окна. Маленькие оконца были затянуты чем-то мутным (бычий пузырь?), стекла здесь не знали.

Справа от дома стоял сруб похуже – тот самый хлев.Милада скинула корзину на крыльце. Повернулась к Андрею.Она указала на здоровенный, сучковатый чурбан, валявшийся у стены, и воткнутый в него колун.Топор был ужасен. Кривая, плохо оструганная рукоять, само лезвие ржавое, щербатое, прикручено к топорищу какими-то жилами и кожаными ремнями.

– Вон дрова, – кивнула она на кучу бревен. – Наколешь на растопку на два дня – будет тебе еда.

Она смотрела на него с вызовом. Славянская женщина, привыкшая все тянуть на себе, проверяла «блаженного». Есть ли в нем хоть капля мужской пользы, или он только для смеха годится.

Андрей подошел к колоде. Руки его не чувствовали дерева. Он попробовал вытащить топор. Тот застрял. Пришлось навалиться весом.Топор поддался. Он был тяжелым. Килограмма два с половиной плохой, сырой стали.

– Я справлюсь, – сказал он, стараясь, чтобы зубы не стучали.Милада усмехнулась – коротко, уголком рта.– Ну-ну. Посмотрим. Собаку я привяжу, чтобы не порвала. А ты работай. Замерзнешь – маши быстрее.

Она ушла в дом, плотно прикрыв за собой низкую дверь. Из щелей тут же потянуло дымом.Андрей остался один на один с горой бревен, тупым топором и V веком нашей эры. Он поднял инструмент. Это был не фитнес-зал. Это был экзамен на право жить.

Хлев и статус

Руки больше не принадлежали ему. Это были два пульсирующих сгустка боли. Андрей с трудом разогнул пальцы, выпуская топорище. Топор с глухим стуком упал на щепки. Куча дров получилась жалкой. В его мире, где существовали бензопилы и гидравлические колуны, над такой «работой» посмеялся бы даже подросток. Половина поленьев была не расколота, а искромсана, размочалена ударами тупого лезвия. Но их было достаточно, чтобы протопить печь один раз.

Дверь избы скрипнула. На порог вышла Милада. В руках она держала глиняную миску, от которой шел пар. Андрей шагнул к ней, ведомый запахом вареной репы, как зомби. Но женщина выставила руку вперед, останавливая его.

– Куда прешь? – голос был усталым и равнодушным. – Я же сказала: в дом не пущу. Обувку портишь, грязи натащишь. Она кивнула в сторону низкого, темного строения справа. – В хлев иди. Там сухо. Скотина надышала, не замерзнешь. А это… – она протянула миску. – Держи. Заслужил.

Андрей взял глиняную плошку. Она была горячей, шершавой, тяжелой. – Спасибо, – выдавил он. – Утром воды натаскаешь, – бросила она напоследок и скрылась за дверью. Щелкнул засов.

Он остался один в темноте двора. Ветер завывал, раскачивая пустые ветки старой ивы. Свинья в луже хрюкнула и затихла. Андрей подошел к двери хлева. Она держалась на одной кожаной петле и подпиралась палкой. Он убрал подпорку и шагнул внутрь.

Удар по обонянию был таким сильным, что он чуть не выронил миску. Пахло концентратом жизни. Азот, аммиак, мокрая шерсть, перепревшая солома и сладковатый, тошнотворный запах теплого навоза. После стерильного холода улицы этот воздух казался густым, как кисель. Его можно было резать ножом.

– Санитарные нормы вышли из чата, – пробормотал Андрей, но тут же добавил: – Зато здесь плюс десять. Минимум.

В темноте что-то шумно вздохнуло. Андрей пошарил рукой по стене, пока глаза привыкали к мраку. Хлев был крошечным. Половину занимала корова – костлявая, низкорослая, с боками, облепленными засохшей грязью. В углу, на жердочке, спали куры. Андрей нашел охапку сена в углу, подальше от коровьего зада, и рухнул туда.

Первым делом – еда. В миске было варево. Серая вода, куски разваренной репы, немного лебеды и… о чудо… крошечный кусочек сала, плавающий сверху, как айсберг надежды. Ложки не было. Андрей поднес миску к губам и начал пить. Горячая жидкость обожгла гортань, провалилась в пустой желудок, вызывая мгновенный спазм блаженства. Он пил жадно, давясь, вылавливая пальцами куски репы и запихивая их в рот. Никаких специй. Никакой соли. Вкус земли и пресности. Но для его организма это была амброзия. Глюкоза пошла в кровь.

Вылизав миску до блеска, он откинулся на сено. «Я поел. Я в тепле. Я жив».

Корова повернула голову, жуя жвачку, и шумно выдохнула в его сторону. Теплый пар обдал лицо. – Привет, подруга, – шептал Андрей, чувствуя, как веки наливаются свинцом. – Надеюсь, ты не храпишь.

Он попытался устроиться поудобнее, зарывшись в солому. Его современная одежда – синтетика и джинс – начала впитывать запахи хлева. Завтра он будет вонять так же, как эта корова. Но спать ему не дали.

Сначала это было легкое ощущение ползания по шее. Андрей дернул плечом. "Сено колется", – подумал он. Потом зачесалось под мышкой. Потом в паху. Потом снова на шее, но уже настойчиво, с легким уколом. Он сунул руку за ворот флиски и нащупал что-то маленькое, твердое, перебирающее лапками. Сдавил пальцами. Хрустнуло.

Андрея пробил холодный пот, не имеющий отношения к температуре воздуха. Вши. Здесь, в этом сене, в этом хлеву, их были легионы. Бельевые вши, блохи, клещи – целый микрокосмос паразитов, которые ждали свежую, тонкую, вымытую с гелем для душа кровь человека XXI века.

– Черт… – он вскочил, начал отряхиваться, но это было бесполезно. Они уже были на нем. Его кожу, не привыкшую даже к грубой шерсти, начали грызть. Это был не один укус комара. Это был зуд, который сводил с ума. Хотелось содрать с себя кожу.

Он сел, обхватив колени руками, и начал чесаться. Яростно, до крови раздирая ногтями чистую кожу. В этот момент на него навалилась депрессия. Черная, липкая, как грязь во дворе. Он – Андрей Вершинин. Главный агроном крупного холдинга. У него диплом с отличием. Он знает, как рассчитать формулу NPK для гидропоники. Он читал Кафку и смотрел "Интерстеллар". И вот он сидит в куче навоза, прижимаясь к корове, чтобы согреться, и его заживо жрут насекомые.

В голове всплыло слово, которое бросила Милада: «Примак». Примак. В традиционной славянской культуре – это дно. Мужчина должен приводить жену в свойдом. Если он идет в дом к жене (или к женщине), значит, он – нищий. Неудачник. Отрезанный ломоть. У него нет прав. У него нет голоса. А он даже не муж. Он бродяга, которого пустили в хлев из жалости за кусок хлеба. Здесь, в V веке, социальный статус – это всё. И сейчас его статус был ниже, чем у волкодава, который лаял на улице. Собака охраняет дом – она полезна. А он?

– Я никто, – прошептал Андрей, убивая очередную вошь на запястье. – Ноль. Биологическая единица.

Он не спал. Он проваливался в тяжелое забытье на полчаса, просыпался от зуда, чесался, снова проваливался. Сны были кошмарными – огромные насекомые с лицами его бывших коллег пожирали его годовые отчеты.

***

Утро наступило серым квадратом света в щели двери. Андрей открыл глаза. Тело затекло так, что он с трудом разогнулся. Лицо горело – видимо, его искусали даже там. Корова уже не спала, а топталась на месте, ожидая дойки.

– Надо выйти, – мозг работал заторможенно. – Уборная… Где здесь туалет? За углом? Или где присядешь?

Он толкнул дверь плечом. Яркий, безжалостный свет резанул по глазам. Утро было морозным. Иней покрыл грязь, сделав её твердой и хрустящей. Воздух звенел.

Андрей вышел на середину двора, щурясь и ежась. Его дорогая куртка была в навозе и соломе. За низким плетнем, отделявшим двор Милады от улицы, стояли двое мужиков. Местные. Один – низкий, коренастый, с бородой лопатой, похожей на кусок свалявшейся пакли. Одет в овчинный тулуп мехом внутрь. Второй – повыше, рябой, с лицом, изуродованным следами оспы. Рябой. Тот самый сосед, которого вчера ругала Милада.

Они опирались на жерди забора и лениво жевали лук, наблюдая за Андреем, как зрители в зоопарке.

– Гляди, Вышата, – громко, не стесняясь, сказал Рябой, сплювывая луковую шелуху. – Вдовий выблядок вылез. Вышата (бородатый) хмыкнул густым басом: – Ишь, чистый какой был вчера. А теперь – как черт из табакерки. Весь в дерьме.

Они говорили на том же древнем наречии, но Андрей уже не морщился от боли. Нейросеть мозга адаптировалась. Он понимал каждое слово. И каждую интонацию. Это было не просто любопытство. Это была агрессия. Агрессия стаи к чужаку, который зашел на их территорию. И к мужчине, который проявил слабость.

Андрей посмотрел на них. Ему хотелось ответить дерзко. Сказать что-то вроде: «Пошли вон, уроды». Но он вспомнил волка. Вспомнил, как много сил забирает «взгляд». И вспомнил свои трясущиеся от голода руки. Сейчас не время.

– А ну, примак! – крикнул Рябой, видя, что Андрей молчит. – Покажи зубы! Али Милада тебе их выбила, чтоб не кусался? Мужики загоготали. Смех был грубый, утробный. – Ты ей хоть подол-то задрал, убогий? – продолжал Рябой, перегибаясь через плетень. – Или у тебя там… – он сделал неприличный жест рукой, – как у младенца, только прутик?

Андрей стиснул кулаки. Гнев – холодный, цивилизованный гнев – начал подниматься в груди. Он знал биомеханику удара. Он мог бы… Нет. Их двое. Они сильные, сытые (относительно) и с ножами на поясах. Он слаб, истощен и безоружен. Если он кинется – его забьют ногами в эту мерзлую грязь, и никто не заступится. Милада только спасибо скажет, что от нахлебника избавили.

Он заставил себя разжать кулаки. "Ниже собаки,"– напомнил он себе. – "Твой статус – пыль".

– Мир вам, добрые люди, – тихо сказал он, глядя чуть ниже их глаз (прямой взгляд – вызов). И отвернулся, направляясь к бочке с водой, чтобы умыться.

– Тьфу! – смачно плюнул Рябой ему вслед. Плевок упал в сантиметре от "кеда". – Баба. Тряпка. Милада дура, что такого в дом пустила. Он и навоз не вынесет, надорвется.

Мужики потеряли к нему интерес. Слабый не заслуживал даже долгой травли. Они отвернулись, обсуждая какую-то сломанную оглоблю.

Андрей зачерпнул ладонями ледяную воду. Окунул лицо. Вода обожгла, смывая остатки сна и унижение. Под водой, в темноте закрытых век, он улыбнулся. Злой улыбкой. «Смейтесь, пока смеется. Вы не знаете, кто я. Вы видите тряпку. А я вижу, что у тебя, Рябой, грыжа на шее и зубы гнилые. А у тебя, Вышата, топор тупой. Я научу вас уважению. Но не сегодня. Сначала я должен выжить».

Он поднял голову. Из дома вышла Милада с пустыми ведрами. – Чего встал, примак? – крикнула она. – Воду из реки носи! Скотина пить хочет.

Андрей вытер лицо рукавом. – Иду, хозяйка.

Он взял ведра. Тяжелые, деревянные, с железными обручами. Его первый день в аду начался.

Черная изба

Дверь отворилась тяжело, со скрипом кожаных петель, выпустив наружу клуб плотного, сизого пара. Андрей перешагнул высокий порог, таща в каждой руке по ведру ледяной воды из реки.

Первое, что он почувствовал, было не тепло. Это был удар. Как будто ему в лицо швырнули горсть горячего пепла.

Андрей закашлялся, давясь воздухом, который состоял из воздуха только наполовину. Остальное было смесью угарного газа, сажи, испарений человеческих тел и прогорклого жира. Слезы брызнули из глаз мгновенно, застилая обзор. – Твою мать… – прохрипел он, опуская ведра на глинобитный пол. Вода плеснула через край.

Он инстинктивно присел на корточки. Внизу, у самого пола, воздух был чуть прозрачнее. Закон физики: горячий газ поднимается вверх. – Закрывай! – рявкнул откуда-то из ядовитого тумана голос Милады. – Тепло выпускаешь!

Андрей толкнул дверь ногой. В избе воцарился сумрак. Единственным источником света был открытый очаг – куча камней посредине жилища, на которых плясал огонь. Окон не было видно – маленькие прорези в стенах (волоковые оконца) были задвинуты досками, чтобы сберечь жар.

Это была классическая «курная изба». Жилье, где дым не уходит в небо, а живет вместе с людьми. Он поднимается под потолок, висит там плотной черной тучей, остывает, опускается ниже и только потом, нехотя, выползает через дверь или специальные отверстия. Стены были не просто темными. Они были покрыты слоем блестящей, маслянистой сажи, похожей на деготь.

– Дышите… чем вы дышите… – прошептал Андрей, вытирая слезы рукавом грязной флиски. – Это же газовая камера. ПДК превышен в сотни раз.

В углу, на широкой лавке, кто-то зашевелился. Андрей пригляделся. Дети. Двое. Мальчик лет пяти и девочка чуть старше. Они сидели, прижавшись друг к другу, укутанные в тряпье. Их лица в отсветах огня казались масками: бледная кожа и темные круги под глазами. Девочка зашлась в кашле. Звук был страшным – влажным, булькающим, надрывным. Кашель курильщика с сорокалетним стажем, исходящий из детской груди. Мальчик сидел тихо, глядя на огонь. У него были красные, воспаленные веки – хронический конъюнктивит от постоянного дыма.

– Принес? – Милада вынырнула из дымной пелены. Она стояла у очага, помешивая варево в котле. Ее глаза тоже были красными и постоянно слезились, но она, кажется, этого уже не замечала. Она привыкла щуриться. Вся ее жизнь была одним сплошным прищуром сквозь копоть.

– Принес, – Андрей поднялся, стараясь не выпрямляться в полный рост – там, наверху, дышать было нечем. – Милада, как вы здесь живете? Это же смерть.

– Не каркай, – она сплюнула на пол. – Живем как люди. В тепле. Лей в чан, да поаккуратнее.

Андрей поднял ведро. Пока он выливал воду, он лихорадочно анализировал увиденное. Дым ест глаза. Копоть забивает легкие. Продукты неполного сгорания – канцерогены. Угарный газ (CO) медленно убивает мозг, вызывая вялость и головные боли. Те дети на лавке – они не просто тихие. Они отравленные. У них гипоксия.

– Это можно исправить, – сказал он, ставя пустое ведро. Голос прозвучал тверже, чем он ожидал. – Я могу сделать так, что дыма не будет.

Милада замерла с черпаком в руке. Она посмотрела на него как на идиота. – Дыма не будет? – переспросила она с ядовитой усмешкой. – А огонь ты, колдун, холодным сделаешь? Или дрова заговоренные принес? Нет огня без дыма, дурень.

– Дым будет уходить, – Андрей показал рукой вверх. – На улицу. Через трубу. Сразу от очага. А тепло останется здесь. В камнях.

Вдова фыркнула и отвернулась к котлу. – Много ты понимаешь, примак. Дед мой так жил, отец жил. Сделаешь дыру в крыше – тепло уйдет вместе с дымом. Дрова нынче дороги, лес рубить – силу надо иметь, а у тебя руки дрожат. Выстудишь избу – дети замерзнут. Мороз, он злее дыма. Дым только глаза ест, а холод душу вынимает.

Она говорила аксиомами своего мира. Для неё тепло было абсолютной ценностью. Дым был ценой, которую платили за жизнь зимой. Дым пропитывал дерево, спасая его от гниения и жучков. Дым сушил одежду. Дым был злом, но злом необходимым.

Девочка на лавке снова закашлялась. На этот раз долго, до рвотных спазмов. Милада метнулась к ней, постучала по спинке, дала напиться из ковша. Когда она повернулась обратно, в ее глазах стояла тоска. Тоска матери, которая знает, что её ребенок слаб, и ничего не может с этим сделать.

Андрей понял: спорить бесполезно. Нужно бить по больному. Он подошел ближе к очагу, игнорируя жар. – Слышишь, как она кашляет? – тихо спросил он. – Это не хворь из леса. Это копоть. У неё внутри все черное, как эта стена. Она не переживет зиму, Милада. Задохнется.

Вдова побледнела под слоем сажи. Она резко развернулась, наставляя на него черпак, как оружие. – Замолчи! Не накликай беду! Я тебя пустила, а ты мне детей хоронить вздумал?!

– Я не хороню. Я спасти хочу. Андрей смотрел ей в глаза. – Я умею. Я не просто дрова колоть горазд. Я знаю, как движется воздух. Я построю тебе… печь. Не эту кучу камней. Настоящую. С трубой. С заслонкой. – С чем? – не поняла она слова "заслонка". – С дверью для дыма. – Андрей импровизировал. – Послушай меня. Когда огонь горит – дым уходит в небо. Когда прогорит – я закрываю дыру. И тепло остается здесь. В доме будет чисто. Твоя дочь перестанет кашлять.

Милада опустила черпак. Она колебалась. Страх перед переменами боролся с надеждой. – Ты врешь, – сказала она, но уже без уверенности. – Ни у кого нет трубы. У старосты нет. У князя в городе и то дымник просто в крыше. Ты умнее князя?

– Там, откуда я пришел, так живут все, – соврал Андрей. Не объяснять же ей про центральное отопление. – Дай мне глину. И два дня. Если станет холодно – выгонишь меня на мороз.

Она молчала минуту, глядя на детей. Потом перевела взгляд на свои руки, черные от въевшейся сажи. – Глина у ручья, – наконец буркнула она. – Синяя, жирная. Песок сам ищи. Но если печь треснет или избу спалишь… Она не договорила. Просто выразительно посмотрела на тяжелый ухват, стоявший в углу.

– Договорились, – кивнул Андрей. Он вышел из избы, жадно глотая холодный, свежий воздух. Легкие горели. Первая технологическая революция началась. Ему предстояло вспомнить, как выглядит "Дымоход"и "Русская печь"в разрезе, имея в распоряжении только свои руки и школьные знания физики за восьмой класс.

Ресурсы под ногами

Ветер у реки был злее, чем в деревне. Он разгонялся над водой, как на взлетной полосе, и бил наотмашь, пробираясь под одежду.

Андрей стоял на коленях в бурой жиже у самой кромки воды. В руках у него было «орудие труда» – расщепленная лопаточная кость какой-то крупной скотины, примотанная жилами к короткой палке. Местные называли это «копалкой». Для человека, привыкшего к эргономичным лопатам «Fiskars», работа этим инструментом была сущей пыткой.

– Слой дерна… Потом суглинок… – бормотал Андрей, вгрызаясь костью в откос берега. – Глубже. Нужно глубже.

Он искал не просто грязь. Грязи здесь было по колено. Ему нужен был строительный материал. Обычная земля в печи растрескается и высыпется. Ему нужна была глина. Причем глина правильная – «жирная», пластичная, с минимальным содержанием песка. А песок, наоборот, нужен был отдельный – чистый, речной, кварцевый, как «отощитель» и наполнитель для раствора.

Андрей чувствовал себя геологом на чужой планете. Его мозг, разогнанный стрессом и нейропластичностью, фиксировал мельчайшие изменения цвета почвы. Вот рыжая полоса – оксид железа. Плохо, будет плавиться. Вот серая прослойка – ил. Слишком много органики, сгорит, даст поры.

Сзади, с обрыва, донеслось гоготание. Андрей не обернулся. Он знал, кто это. Те же лица, та же «культурная программа». – Глянь, Вышата! Примак наш совсем умом тронулся. Грязь месит! – Точно баба, – отозвался бас. – Горшки лепить собрался? Или куличики, как дитя малое? Эй, убогий! Червяков копаешь, рыбу удить? Так лед скоро встанет!

Мужики стояли наверху, просто жуя травинки. Для них мужчина, копающийся руками в глине – это нонсенс. Мужчина пашет, рубит, охотится или воюет. В грязи возятся бабы, когда мажут стены, или дети. Или рабы. Андрей идеально вписывался в категорию «раб-дурачок».

Он стиснул зубы, подавляя желание ответить. «Смейтесь. Смех продлевает жизнь. Но моя печь продлит её лучше».

Наконец кость с влажным чваканьем вошла во что-то плотное и вязкое. Андрей вывернул пласт. Срез заблестел на скупом солнце синевато-сизым отливом. – Ага… – выдохнул он.

Кембрийская? Нет, просто юрская глина. Синяя. Самая тугоплавкая из доступных здесь. Он отломил кусок. Холодный, скользкий, как кусок сливочного масла. Сжал в кулаке. Глина послушно приняла форму пальцев, сохранив каждый отпечаток кожной линии. Это был первый тест. Пластичность.

– Эй, ты ее есть будешь? – крикнул сверху Рябой. – Милада совсем не кормит? Навоза добавь, сытнее будет!

Андрей действительно поднес кусок глины ко рту. Но есть не стал. Он откусил крошечный кусочек, с горошину, и начал растирать его передними резцами. Лица мужиков наверху вытянулись. Шутки смолкли. Смотреть на то, как взрослый мужик с серьезным видом жует землю, было уже не смешно, а жутковато. – Точно, бесноватый… – донеслось сверху.

Андрей закрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях. На языке не должно быть вкуса соли (солончак испортит кладку). На зубах не должно быть скрипа. Скрип означает песок. Если глина скрипит, она "тощая". Если она тает во рту, как масляный крем, обволакивая эмаль – она "жирная".

Его рот наполнился вкусом сырости и минералов. Скрипа почти не было. Гладкая, вязкая паста. – Жирная, – констатировал он, сплевывая жижу в воду и прополаскивая рот ледяной водой. – Идеально. Теперь отощитель.

Он передвинулся ближе к воде, где течение намыло небольшую косу. Там песок был серым, промытым. Андрей зачерпнул горсть. Крупное зерно, угловатое (хорошо для сцепления), без ила. Кварц. Полевой шпат. Он снова сунул щепотку в рот. Хрустнуло так, что отдалось в ушах. – Чистый.

Андрей встал, вытирая мокрые, покрасневшие руки о штаны. Глину он нашел. Теперь предстояло самое трудное – транспортировка. У него не было тачки. Были только плетеные короба, которые дала Милада, и кусок старой шкуры.

Он начал рубить пласты глины, укладывая их в короб. Каждый кусок весил килограммов пять. Короб наполнился быстро. Андрей попробовал поднять его. Спина отозвалась протестующим скрипом. Килограммов сорок. А нужно таких коробов десять. Минимум. Плюс песок.

– Вот и фитнес, Андрей Игоревич, – зло усмехнулся он. – Становая тяга в условиях дикой природы. Подход первый.

Он взвалил короб на спину, согнувшись под тяжестью. Влажная глина давила на плечи, жижа текла сквозь прутья на куртку. Андрей сделал шаг. Ноги в кедах поехали по склону. Он упал на одно колено, но удержал груз. Встал. Сделал еще шаг.

Сверху больше не смеялись. Варвары уважали силу и упорство. Мужики молча смотрели, как странный примак, похожий на вьючное животное, прет в гору груз, под которым и лошадь бы споткнулась.

Когда Андрей, шатаясь и хрипя, поднялся наверх и прошел мимо них, Рябой сплюнул, но уже без веселья. – Упертый, – процедил он сквозь зубы. – Глину жрет, тяжести таскает. Жить, видать, хочет сильно. – Надопвется, – буркнул Вышата. – Пупок развяжется. Не жилец.

Андрей прошел мимо, не глядя на них. Он смотрел под ноги, считая шаги до двора Милады. 340… 341…Глина была не просто грязью. В его голове уже выстраивалась кристаллическая решетка будущего раствора. Силикаты, алюминаты, вода. Правильная пропорция – один к трем. Он замешает этот раствор ногами, потому что лопаты нет. Он добавит шерсть и солому – древнейший композит, фибробетон V века. Он построит эту чертову печь. Даже если ему придется перетаскать этот берег по камушку. Потому что холодная ночь была слишком близко.

Технология Трубы

В центре двора чавкало. Звук был ритмичным, влажным и, если честно, непристойным. Андрей топтался босыми ногами в старом дырявом корыте, превращая глину, песок и воду в однородную серую массу. Его ноги, посиневшие от холода, уже не чувствовали температуры. Они стали просто инструментами – бетономешалкой на биоприводе.

Милада сидела на крыльце, держа в руках старый, поеденный молью шерстяной платок и нож. – Режь мельче, – командовал Андрей, не останавливаясь. – Как лапшу. По сантиметру.

Она с сомнением посмотрела на тряпку. В этом мире, где ткань ткали месяцами, а шерсть стригли раз в год, уничтожать вещь было кощунством. – Добрая шерсть еще… – проворчала она. – Можно было носки связать. А ты в грязь… – Это не грязь, Милада. Это композит.