Агроном. Железо и Известь

Андрей кивнул. Хлев. Четыре стены, крыша, животные. Тепло. Для человека, который чуть не умер под елкой, это звучало как "пятизвездочный отель".— Согласен.

— Не спеши, — сузила глаза Милада. — Хлев еще заработать надо. У меня колода осиновая лежит не колотая уже неделю. Сосед обещал помочь, да запил, пес шелудивый. Наколешь дров — пущу ночевать и похлебки дам. Не наколешь — пойдешь дальше своей дорогой. Дармоедов я не кормила и кормить не стану.

Это было честно. Жестоко, но честно.— Договорились, — сказал Андрей.

— Иди за нами. И не отставай. Если упадешь — тащить не будем.

Они двинулись вверх по склону. Женщины шли легко, неся тяжелые корзины на плечах или бедрах. Андрей плелся сзади, скользя на грязи в своих скользких кедах.Ветер пронизывал мокрую куртку насквозь. Синтетика, которая должна была греть, намокнув, превратилась в ледяной панцирь.

Он смотрел в спину Миладе. Её волосы, цвета перезревшей соломы, были убраны под простой платок, но тяжелая коса спускалась до поясницы. На ней было что-то вроде длинной рубахи (поневы?) из грубой шерсти и домотканая юбка поверх. Одежда серая, невзрачная, пахнущая золой.Но шла она прямо, не сгибаясь под ношей.

«Сколько ей? — думал Андрей, пытаясь отвлечься от холода. — Двадцать пять? Тридцать? Выглядит на сорок. Морщины у глаз, кожа обветренная. Жизнь здесь изнашивает людей быстрее, чем плохая смазка двигатель».

Они поднялись в деревню.Вблизи она выглядела еще хуже. Запах навоза ударил в нос с новой силой. Собаки — тощие, лохматые волкодавы — выскочили из-за углов, заливаясь лаем.Милада шикнула на них, даже не оборачиваясь, и псы отступили, продолжая ворчать.

Двор вдовы был на краю. Покосившийся плетень, лужа посередине двора, в которой деловито копошилась свинья с длинной щетиной. Дом — низкая изба, вросшая в землю по самые окна. Маленькие оконца были затянуты чем-то мутным (бычий пузырь?), стекла здесь не знали.

Справа от дома стоял сруб похуже — тот самый хлев.Милада скинула корзину на крыльце. Повернулась к Андрею.Она указала на здоровенный, сучковатый чурбан, валявшийся у стены, и воткнутый в него колун.Топор был ужасен. Кривая, плохо оструганная рукоять, само лезвие ржавое, щербатое, прикручено к топорищу какими-то жилами и кожаными ремнями.

— Вон дрова, — кивнула она на кучу бревен. — Наколешь на растопку на два дня — будет тебе еда.

Она смотрела на него с вызовом. Славянская женщина, привыкшая все тянуть на себе, проверяла «блаженного». Есть ли в нем хоть капля мужской пользы, или он только для смеха годится.

Андрей подошел к колоде. Руки его не чувствовали дерева. Он попробовал вытащить топор. Тот застрял. Пришлось навалиться весом.Топор поддался. Он был тяжелым. Килограмма два с половиной плохой, сырой стали.

— Я справлюсь, — сказал он, стараясь, чтобы зубы не стучали.Милада усмехнулась — коротко, уголком рта.— Ну-ну. Посмотрим. Собаку я привяжу, чтобы не порвала. А ты работай. Замерзнешь — маши быстрее.

Она ушла в дом, плотно прикрыв за собой низкую дверь. Из щелей тут же потянуло дымом.Андрей остался один на один с горой бревен, тупым топором и V веком нашей эры. Он поднял инструмент. Это был не фитнес-зал. Это был экзамен на право жить.

Хлев и статус

Руки больше не принадлежали ему. Это были два пульсирующихсгустка боли.Андрей с трудом разогнул пальцы, выпуская топорище. Топор с глухим стуком упална щепки.Куча дров получилась жалкой. В его мире, где существовали бензопилы игидравлические колуны, над такой «работой» посмеялся бы даже подросток.Половина поленьев была не расколота, а искромсана, размочалена ударами тупоголезвия. Но их было достаточно, чтобы протопить печь один раз.

Дверь избы скрипнула. На порог вышла Милада. В руках онадержала глиняную миску, от которой шел пар.Андрей шагнул к ней, ведомый запахом вареной репы, как зомби.Но женщина выставила руку вперед, останавливая его.

— Куда прешь? — голос был усталым и равнодушным. — Я жесказала: в дом не пущу. Обувку портишь, грязи натащишь.Она кивнула в сторону низкого, темного строения справа.— В хлев иди. Там сухо. Скотина надышала, не замерзнешь. А это... — онапротянула миску. — Держи. Заслужил.

Андрей взял глиняную плошку. Она была горячей, шершавой,тяжелой.— Спасибо, — выдавил он.— Утром воды натаскаешь, — бросила она напоследок и скрылась за дверью. Щелкнулзасов.

Он остался один в темноте двора.Ветер завывал, раскачивая пустые ветки старой ивы. Свинья в луже хрюкнула изатихла.Андрей подошел к двери хлева. Она держалась на одной кожаной петле иподпиралась палкой. Он убрал подпорку и шагнул внутрь.

Удар по обонянию был таким сильным, что он чуть не выронилмиску.Пахло концентратом жизни. Азот, аммиак, мокрая шерсть, перепревшая солома исладковатый, тошнотворный запах теплого навоза. После стерильного холода улицыэтот воздух казался густым, как кисель. Его можно было резать ножом.

— Санитарные нормы вышли из чата, — пробормотал Андрей, нотут же добавил: — Зато здесь плюс десять. Минимум.

В темноте что-то шумно вздохнуло. Андрей пошарил рукой постене, пока глаза привыкали к мраку.Хлев был крошечным. Половину занимала корова — костлявая, низкорослая, сбоками, облепленными засохшей грязью. В углу, на жердочке, спали куры.Андрей нашел охапку сена в углу, подальше от коровьего зада, и рухнул туда.

Первым делом — еда.В миске было варево. Серая вода, куски разваренной репы, немного лебеды и... очудо... крошечный кусочек сала, плавающий сверху, как айсберг надежды.Ложки не было.Андрей поднес миску к губам и начал пить. Горячая жидкость обожгла гортань,провалилась в пустой желудок, вызывая мгновенный спазм блаженства. Он пилжадно, давясь, вылавливая пальцами куски репы и запихивая их в рот.Никаких специй. Никакой соли. Вкус земли и пресности.Но для его организма это была амброзия. Глюкоза пошла в кровь.

Вылизав миску до блеска, он откинулся на сено.«Я поел. Я в тепле. Я жив».

Корова повернула голову, жуя жвачку, и шумно выдохнула в егосторону. Теплый пар обдал лицо.— Привет, подруга, — шептал Андрей, чувствуя, как веки наливаются свинцом. —Надеюсь, ты не храпишь.

Он попытался устроиться поудобнее, зарывшись в солому. Егосовременная одежда — синтетика и джинс — начала впитывать запахи хлева. Завтраон будет вонять так же, как эта корова.Но спать ему не дали.

Сначала это было легкое ощущение ползания по шее.Андрей дернул плечом. "Сено колется", — подумал он.Потом зачесалось под мышкой. Потом в паху. Потом снова на шее, но уженастойчиво, с легким уколом.Он сунул руку за ворот флиски и нащупал что-то маленькое, твердое, перебирающеелапками. Сдавил пальцами. Хрустнуло.

Андрея пробил холодный пот, не имеющий отношения ктемпературе воздуха.Вши.Здесь, в этом сене, в этом хлеву, их были легионы. Бельевые вши, блохи, клещи —целый микрокосмос паразитов, которые ждали свежую, тонкую, вымытую с гелем длядуша кровь человека XXI века.

— Черт... — он вскочил, начал отряхиваться, но это былобесполезно. Они уже были на нем.Его кожу, не привыкшую даже к грубой шерсти, начали грызть. Это был не одинукус комара. Это был зуд, который сводил с ума. Хотелось содрать с себя кожу.

Он сел, обхватив колени руками, и начал чесаться. Яростно,до крови раздирая ногтями чистую кожу.В этот момент на него навалилась депрессия. Черная, липкая, как грязь во дворе.Он — Андрей Вершинин. Главный агроном крупного холдинга. У него диплом сотличием. Он знает, как рассчитать формулу NPK для гидропоники. Он читал Кафкуи смотрел "Интерстеллар".И вот он сидит в куче навоза, прижимаясь к корове, чтобы согреться, и егозаживо жрут насекомые.

В голове всплыло слово, которое бросила Милада: «Примак».Примак.В традиционной славянской культуре — это дно. Мужчина должен приводить женув свойдом. Если он идет в дом к жене (или к женщине), значит,он — нищий. Неудачник. Отрезанный ломоть. У него нет прав. У него нет голоса.А он даже не муж. Он бродяга, которого пустили в хлев из жалости за кусокхлеба.Здесь, в V веке, социальный статус — это всё. И сейчас его статус был ниже, чему волкодава, который лаял на улице. Собака охраняет дом — она полезна. А он?

— Я никто, — прошептал Андрей, убивая очередную вошь назапястье. — Ноль. Биологическая единица.

Он не спал. Он проваливался в тяжелое забытье на полчаса,просыпался от зуда, чесался, снова проваливался. Сны были кошмарными — огромныенасекомые с лицами его бывших коллег пожирали его годовые отчеты.

***

Утро наступило серым квадратом света в щели двери.Андрей открыл глаза. Тело затекло так, что он с трудом разогнулся. Лицо горело— видимо, его искусали даже там. Корова уже не спала, а топталась на месте,ожидая дойки.

— Надо выйти, — мозг работал заторможенно. — Уборная... Гдездесь туалет? За углом? Или где присядешь?

Он толкнул дверь плечом. Яркий, безжалостный свет резанул поглазам.Утро было морозным. Иней покрыл грязь, сделав её твердой и хрустящей. Воздухзвенел.

Андрей вышел на середину двора, щурясь и ежась. Его дорогаякуртка была в навозе и соломе.За низким плетнем, отделявшим двор Милады от улицы, стояли двое мужиков.Местные.Один — низкий, коренастый, с бородой лопатой, похожей на кусок свалявшейсяпакли. Одет в овчинный тулуп мехом внутрь.Второй — повыше, рябой, с лицом, изуродованным следами оспы. Рябой. Тот самыйсосед, которого вчера ругала Милада.

Они опирались на жерди забора и лениво жевали лук, наблюдаяза Андреем, как зрители в зоопарке.

— Гляди, Вышата, — громко, не стесняясь, сказал Рябой,сплювывая луковую шелуху. — Вдовий выблядок вылез.Вышата (бородатый) хмыкнул густым басом:— Ишь, чистый какой был вчера. А теперь — как черт из табакерки. Весь в дерьме.

Они говорили на том же древнем наречии, но Андрей уже неморщился от боли. Нейросеть мозга адаптировалась. Он понимал каждое слово. Икаждую интонацию.Это было не просто любопытство. Это была агрессия. Агрессия стаи к чужаку,который зашел на их территорию. И к мужчине, который проявил слабость.

Андрей посмотрел на них. Ему хотелось ответить дерзко.Сказать что-то вроде: «Пошли вон, уроды».Но он вспомнил волка. Вспомнил, как много сил забирает «взгляд». И вспомнилсвои трясущиеся от голода руки. Сейчас не время.

— А ну, примак! — крикнул Рябой, видя, что Андрей молчит. —Покажи зубы! Али Милада тебе их выбила, чтоб не кусался?Мужики загоготали. Смех был грубый, утробный.— Ты ей хоть подол-то задрал, убогий? — продолжал Рябой, перегибаясь черезплетень. — Или у тебя там... — он сделал неприличный жест рукой, — как умладенца, только прутик?

Андрей стиснул кулаки. Гнев — холодный, цивилизованный гнев— начал подниматься в груди. Он знал биомеханику удара. Он мог бы...Нет. Их двое. Они сильные, сытые (относительно) и с ножами на поясах. Он слаб,истощен и безоружен. Если он кинется — его забьют ногами в эту мерзлую грязь, иникто не заступится. Милада только спасибо скажет, что от нахлебника избавили.

Он заставил себя разжать кулаки."Ниже собаки," — напомнил он себе. — "Твой статус — пыль".

— Мир вам, добрые люди, — тихо сказал он, глядя чуть ниже ихглаз (прямой взгляд — вызов). И отвернулся, направляясь к бочке с водой, чтобыумыться.

— Тьфу! — смачно плюнул Рябой ему вслед. Плевок упал всантиметре от "кеда". — Баба. Тряпка. Милада дура, что такого в домпустила. Он и навоз не вынесет, надорвется.

Мужики потеряли к нему интерес. Слабый не заслуживал дажедолгой травли. Они отвернулись, обсуждая какую-то сломанную оглоблю.

Андрей зачерпнул ладонями ледяную воду. Окунул лицо. Водаобожгла, смывая остатки сна и унижение.Под водой, в темноте закрытых век, он улыбнулся. Злой улыбкой.«Смейтесь, пока смеется. Вы не знаете, кто я. Вы видите тряпку. А я вижу,что у тебя, Рябой, грыжа на шее и зубы гнилые. А у тебя, Вышата, топор тупой. Янаучу вас уважению. Но не сегодня. Сначала я должен выжить».

Он поднял голову. Из дома вышла Милада с пустыми ведрами.— Чего встал, примак? — крикнула она. — Воду из реки носи! Скотина пить хочет.

Андрей вытер лицо рукавом.— Иду, хозяйка.

Он взял ведра. Тяжелые, деревянные, с железными обручами.Его первый день в аду начался.

Черная изба

Дверь отворилась тяжело, со скрипом кожаных петель, выпустивнаружу клуб плотного, сизого пара. Андрей перешагнул высокий порог, таща вкаждой руке по ведру ледяной воды из реки.

Первое, что он почувствовал, было не тепло. Это был удар.Как будто ему в лицо швырнули горсть горячего пепла.

Андрей закашлялся, давясь воздухом, который состоял извоздуха только наполовину. Остальное было смесью угарного газа, сажи, испаренийчеловеческих тел и прогорклого жира. Слезы брызнули из глаз мгновенно, застилаяобзор.— Твою мать... — прохрипел он, опуская ведра на глинобитный пол. Вода плеснулачерез край.

Он инстинктивно присел на корточки. Внизу, у самого пола,воздух был чуть прозрачнее. Закон физики: горячий газ поднимается вверх.— Закрывай! — рявкнул откуда-то из ядовитого тумана голос Милады. — Тепловыпускаешь!

Андрей толкнул дверь ногой. В избе воцарился сумрак.Единственным источником света был открытый очаг — куча камней посредине жилища,на которых плясал огонь. Окон не было видно — маленькие прорези в стенах(волоковые оконца) были задвинуты досками, чтобы сберечь жар.

Это была классическая «курная изба». Жилье, где дым неуходит в небо, а живет вместе с людьми. Он поднимается под потолок, висит тамплотной черной тучей, остывает, опускается ниже и только потом, нехотя,выползает через дверь или специальные отверстия. Стены были не просто темными.Они были покрыты слоем блестящей, маслянистой сажи, похожей на деготь.

— Дышите... чем вы дышите... — прошептал Андрей, вытираяслезы рукавом грязной флиски. — Это же газовая камера. ПДК превышен в сотнираз.

В углу, на широкой лавке, кто-то зашевелился. Андрейпригляделся.Дети.Двое. Мальчик лет пяти и девочка чуть старше. Они сидели, прижавшись друг кдругу, укутанные в тряпье. Их лица в отсветах огня казались масками: бледнаякожа и темные круги под глазами.Девочка зашлась в кашле. Звук был страшным — влажным, булькающим, надрывным.Кашель курильщика с сорокалетним стажем, исходящий из детской груди.Мальчик сидел тихо, глядя на огонь. У него были красные, воспаленные веки —хронический конъюнктивит от постоянного дыма.

— Принес? — Милада вынырнула из дымной пелены.Она стояла у очага, помешивая варево в котле. Ее глаза тоже были красными ипостоянно слезились, но она, кажется, этого уже не замечала. Она привыклащуриться. Вся ее жизнь была одним сплошным прищуром сквозь копоть.

— Принес, — Андрей поднялся, стараясь не выпрямляться вполный рост — там, наверху, дышать было нечем. — Милада, как вы здесь живете?Это же смерть.

— Не каркай, — она сплюнула на пол. — Живем как люди. Втепле. Лей в чан, да поаккуратнее.

Андрей поднял ведро. Пока он выливал воду, он лихорадочноанализировал увиденное.Дым ест глаза. Копоть забивает легкие. Продукты неполного сгорания —канцерогены. Угарный газ (CO) медленно убивает мозг, вызывая вялость и головныеболи. Те дети на лавке — они не просто тихие. Они отравленные. У них гипоксия.

— Это можно исправить, — сказал он, ставя пустое ведро.Голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — Я могу сделать так, что дыма не будет.

Милада замерла с черпаком в руке. Она посмотрела на него какна идиота.— Дыма не будет? — переспросила она с ядовитой усмешкой. — А огонь ты, колдун,холодным сделаешь? Или дрова заговоренные принес? Нет огня без дыма, дурень.

— Дым будет уходить, — Андрей показал рукой вверх. — Наулицу. Через трубу. Сразу от очага. А тепло останется здесь. В камнях.

Вдова фыркнула и отвернулась к котлу.— Много ты понимаешь, примак. Дед мой так жил, отец жил. Сделаешь дыру в крыше— тепло уйдет вместе с дымом. Дрова нынче дороги, лес рубить — силу надо иметь,а у тебя руки дрожат. Выстудишь избу — дети замерзнут. Мороз, он злее дыма. Дымтолько глаза ест, а холод душу вынимает.

Она говорила аксиомами своего мира. Для неё тепло былоабсолютной ценностью. Дым был ценой, которую платили за жизнь зимой. Дымпропитывал дерево, спасая его от гниения и жучков. Дым сушил одежду. Дым былзлом, но злом необходимым.

Девочка на лавке снова закашлялась. На этот раз долго, дорвотных спазмов. Милада метнулась к ней, постучала по спинке, дала напиться изковша.Когда она повернулась обратно, в ее глазах стояла тоска. Тоска матери, котораязнает, что её ребенок слаб, и ничего не может с этим сделать.

Андрей понял: спорить бесполезно. Нужно бить по больному.Он подошел ближе к очагу, игнорируя жар.— Слышишь, как она кашляет? — тихо спросил он. — Это не хворь из леса. Этокопоть. У неё внутри все черное, как эта стена. Она не переживет зиму, Милада.Задохнется.

Вдова побледнела под слоем сажи. Она резко развернулась,наставляя на него черпак, как оружие.— Замолчи! Не накликай беду! Я тебя пустила, а ты мне детей хоронить вздумал?!

— Я не хороню. Я спасти хочу.Андрей смотрел ей в глаза.— Я умею. Я не просто дрова колоть горазд. Я знаю, как движется воздух. Япострою тебе… печь. Не эту кучу камней. Настоящую. С трубой. С заслонкой.— С чем? — не поняла она слова "заслонка".— С дверью для дыма. — Андрей импровизировал. — Послушай меня. Когда огоньгорит — дым уходит в небо. Когда прогорит — я закрываю дыру. И тепло остаетсяздесь. В доме будет чисто. Твоя дочь перестанет кашлять.

Милада опустила черпак. Она колебалась. Страх передпеременами боролся с надеждой.— Ты врешь, — сказала она, но уже без уверенности. — Ни у кого нет трубы. Устаросты нет. У князя в городе и то дымник просто в крыше. Ты умнее князя?

— Там, откуда я пришел, так живут все, — соврал Андрей. Необъяснять же ей про центральное отопление. — Дай мне глину. И два дня. Еслистанет холодно — выгонишь меня на мороз.

Она молчала минуту, глядя на детей. Потом перевела взгляд насвои руки, черные от въевшейся сажи.— Глина у ручья, — наконец буркнула она. — Синяя, жирная. Песок сам ищи. Ноесли печь треснет или избу спалишь...Она не договорила. Просто выразительно посмотрела на тяжелый ухват, стоявший вуглу.

— Договорились, — кивнул Андрей.Он вышел из избы, жадно глотая холодный, свежий воздух.Легкие горели.Первая технологическая революция началась. Ему предстояло вспомнить, каквыглядит "Дымоход" и "Русская печь" в разрезе, имея враспоряжении только свои руки и школьные знания физики за восьмой класс.

Ресурсы под ногами

Ветер у реки был злее, чем в деревне. Он разгонялся надводой, как на взлетной полосе, и бил наотмашь, пробираясь под одежду.

Андрей стоял на коленях в бурой жиже у самой кромки воды. Вруках у него было «орудие труда» — расщепленная лопаточная кость какой-токрупной скотины, примотанная жилами к короткой палке. Местные называли это«копалкой».Для человека, привыкшего к эргономичным лопатам «Fiskars», работа этиминструментом была сущей пыткой.

— Слой дерна... Потом суглинок... — бормотал Андрей,вгрызаясь костью в откос берега. — Глубже. Нужно глубже.

Он искал не просто грязь. Грязи здесь было по колено. Емунужен был строительный материал.Обычная земля в печи растрескается и высыпется. Ему нужна была глина. Причемглина правильная — «жирная», пластичная, с минимальным содержанием песка. Апесок, наоборот, нужен был отдельный — чистый, речной, кварцевый, как«отощитель» и наполнитель для раствора.

Андрей чувствовал себя геологом на чужой планете. Его мозг,разогнанный стрессом и нейропластичностью, фиксировал мельчайшие измененияцвета почвы.Вот рыжая полоса — оксид железа. Плохо, будет плавиться.Вот серая прослойка — ил. Слишком много органики, сгорит, даст поры.

Сзади, с обрыва, донеслось гоготание.Андрей не обернулся. Он знал, кто это. Те же лица, та же «культурнаяпрограмма».— Глянь, Вышата! Примак наш совсем умом тронулся. Грязь месит!— Точно баба, — отозвался бас. — Горшки лепить собрался? Или куличики, как дитямалое? Эй, убогий! Червяков копаешь, рыбу удить? Так лед скоро встанет!

Мужики стояли наверху, просто жуя травинки. Для них мужчина,копающийся руками в глине — это нонсенс. Мужчина пашет, рубит, охотится иливоюет. В грязи возятся бабы, когда мажут стены, или дети. Или рабы.Андрей идеально вписывался в категорию «раб-дурачок».

Он стиснул зубы, подавляя желание ответить. «Смейтесь.Смех продлевает жизнь. Но моя печь продлит её лучше».

Наконец кость с влажным чваканьем вошла во что-то плотное ивязкое. Андрей вывернул пласт.Срез заблестел на скупом солнце синевато-сизым отливом.— Ага... — выдохнул он.

Кембрийская? Нет, просто юрская глина. Синяя. Самаятугоплавкая из доступных здесь.Он отломил кусок. Холодный, скользкий, как кусок сливочного масла. Сжал вкулаке. Глина послушно приняла форму пальцев, сохранив каждый отпечаток кожнойлинии.Это был первый тест. Пластичность.

— Эй, ты ее есть будешь? — крикнул сверху Рябой. — Миладасовсем не кормит? Навоза добавь, сытнее будет!

Андрей действительно поднес кусок глины ко рту. Но есть нестал. Он откусил крошечный кусочек, с горошину, и начал растирать его переднимирезцами.Лица мужиков наверху вытянулись. Шутки смолкли. Смотреть на то, как взрослыймужик с серьезным видом жует землю, было уже не смешно, а жутковато.— Точно, бесноватый... — донеслось сверху.

Андрей закрыл глаза, сосредотачиваясь на ощущениях.На языке не должно быть вкуса соли (солончак испортит кладку).На зубах не должно быть скрипа. Скрип означает песок. Если глина скрипит, она"тощая". Если она тает во рту, как масляный крем, обволакивая эмаль —она "жирная".

Его рот наполнился вкусом сырости и минералов. Скрипа почтине было. Гладкая, вязкая паста.— Жирная, — констатировал он, сплевывая жижу в воду и прополаскивая рот ледянойводой. — Идеально. Теперь отощитель.

Он передвинулся ближе к воде, где течение намыло небольшуюкосу.Там песок был серым, промытым. Андрей зачерпнул горсть. Крупное зерно,угловатое (хорошо для сцепления), без ила.Кварц. Полевой шпат.Он снова сунул щепотку в рот. Хрустнуло так, что отдалось в ушах.— Чистый.

Андрей встал, вытирая мокрые, покрасневшие руки о штаны.Глину он нашел. Теперь предстояло самое трудное — транспортировка.У него не было тачки. Были только плетеные короба, которые дала Милада, и кусокстарой шкуры.

Он начал рубить пласты глины, укладывая их в короб. Каждыйкусок весил килограммов пять. Короб наполнился быстро.Андрей попробовал поднять его. Спина отозвалась протестующим скрипом.Килограммов сорок.А нужно таких коробов десять. Минимум. Плюс песок.

— Вот и фитнес, Андрей Игоревич, — зло усмехнулся он. —Становая тяга в условиях дикой природы. Подход первый.

Он взвалил короб на спину, согнувшись под тяжестью. Влажнаяглина давила на плечи, жижа текла сквозь прутья на куртку.Андрей сделал шаг. Ноги в кедах поехали по склону. Он упал на одно колено, ноудержал груз. Встал. Сделал еще шаг.

Сверху больше не смеялись. Варвары уважали силу и упорство.Мужики молча смотрели, как странный примак, похожий на вьючное животное, прет вгору груз, под которым и лошадь бы споткнулась.

Когда Андрей, шатаясь и хрипя, поднялся наверх и прошел мимоних, Рябой сплюнул, но уже без веселья.— Упертый, — процедил он сквозь зубы. — Глину жрет, тяжести таскает. Жить,видать, хочет сильно.— Надопвется, — буркнул Вышата. — Пупок развяжется. Не жилец.

Андрей прошел мимо, не глядя на них. Он смотрел под ноги,считая шаги до двора Милады.340... 341...Глина была не просто грязью. В его голове уже выстраивалась кристаллическаярешетка будущего раствора. Силикаты, алюминаты, вода. Правильная пропорция —один к трем. Он замешает этот раствор ногами, потому что лопаты нет. Он добавитшерсть и солому — древнейший композит, фибробетон V века.Он построит эту чертову печь. Даже если ему придется перетаскать этот берег покамушку. Потому что холодная ночь была слишком близко.

Технология Трубы

В центре двора чавкало.Звук был ритмичным, влажным и, если честно, непристойным. Андрей топталсябосыми ногами в старом дырявом корыте, превращая глину, песок и воду воднородную серую массу.Его ноги, посиневшие от холода, уже не чувствовали температуры. Они сталипросто инструментами — бетономешалкой на биоприводе.

Милада сидела на крыльце, держа в руках старый, поеденныймолью шерстяной платок и нож.— Режь мельче, — командовал Андрей, не останавливаясь. — Как лапшу. Посантиметру.

Она с сомнением посмотрела на тряпку. В этом мире, где тканьткали месяцами, а шерсть стригли раз в год, уничтожать вещь было кощунством.— Добрая шерсть еще... — проворчала она. — Можно было носки связать. А ты вгрязь...— Это не грязь, Милада. Это композит.

Слово «композит» она пропустила мимо ушей, но нож послушнозаскрипел по шерсти.— Кидай! — скомандовал Андрей.

Милада бросила горсть обрезков в корыто. Андрей добавил тудаже рубленую солому из хлева.Он продолжил танец. Глина с чавканьем поглощала добавки.Это была примитивная, но эффективная инженерия. Глина при высыхании сжимается.Если она чистая — она треснет. Трещины пропустят дым и искры. Искра насоломенной крыше — и деревни нет.Шерсть и солома работали как арматура в бетоне. Они работали на растяжение,удерживая структуру.