Агроном. Железо и Известь

– Три полена, Забава, – сказала она ровно, с достоинством императрицы. – Утром три кинула. И вчера вечером пять. Вот и всё.

По толпе женщин прошел шелест.

Восемь поленьев? На сутки? Это была ложь. Это должно было быть ложью. В курной печи дрова улетали как в прорву, обогревая небо. Экономия дров была священным Граалем их быта. Меньше рубить – меньше спину гнуть мужикам, меньше дров – меньше опасных походов в зимний лес к волкам.

Андрей молча встал и отошел в сторону, открывая обзор на печь.

– Подходите, – разрешил он. – Потрогайте. Она не кусается. Это глина, не зверь.

Женщины шарахнулись, но любопытство взяло верх.

Жена Рябого, худая Марфа, с вечно синими от холода губами, подошла первой. Она сняла варежку и опасливо коснулась бока печи.

– Ой, мамочки… – выдохнула она.

Глина была горячей. Не обжигающей, а живой, словно бок огромного, доброго животного. Марфа прижалась к печи всем телом, закрыв глаза. Её лицо, изможденное вечным холодом и недоеданием, расслабилось.

– Господи… – прошептала она. – Как же хорошо… Кости… Кости не ноют.

Это был перелом.

Идеология, страх, сплетни – всё это улетучилось перед физиологией. Тело не обманешь. Тело хотело этого тепла больше, чем правды.

Остальные бабы, толкаясь, облепили печь. Они грели руки, спины, зады. Они мычали от удовольствия, как кошки на солнцепеке. Забава, растолкав старух, заняла самое "козырное"место у устья, где жар был сильнее всего.

Она расстегнула шубу. Лицо её раскраснелось. Она забыла, что пришла обличать колдуна. Она забыла, что собиралась гнать Андрея взашей. Сейчас в мире существовали только этот столб тепла и кайф, расходящийся по жилам.

– А дым-то где? – спросила она через пять минут, разморенная и подобревшая. Голос стал ленивым, тягучим. – Вроде гудит, как зверь, а дышать легко. Глаза не режет.

– В трубе, – ответил Андрей. – Дым – слуга. Ему сказано – уходи, он и ушел.

Забава повернула к нему тяжелую голову. Взгляд её изменился. Исчезло презрение. Появился расчет. Голый, циничный бабий расчет.

– А я думаю, чегой-то у меня дым над крышей ваш странный такой, – пробормотала она. – Прямой, как палка. А оно вон что…

Она перевела взгляд на Миладу. В глазах мелькнула зависть. Черная, но конструктивная.

– Повезло тебе, вдовица, – буркнула она. – С дурачком-то. Рукастый оказался. У меня-то Вышата третий год дверь перевесить не может, дует по ногам, спасу нет. А тут…

Она замолчала, переваривая мысль. Признать превосходство "примака"– значит опустить своего мужа. Но тепло…

– Слышь, странный, – она обратилась к Андрею уже как к равному, без прежней издевки "убогий". – А мою избу так сможешь? Глины-то у нас за баней навалом.

Андрей улыбнулся. Это был тот момент, которого он ждал. Момент "Тепловой Дипломатии".

В современном мире это называлось бы "созданием искусственного дефицита"и "агрессивным маркетингом".

– Смочь-то смогу, – лениво протянул он, изучая свои ногти (уже почти чистые). – Да спина болит. Глину месить – труд тяжелый. И руки вон сбил. Отдохнуть мне надо. Денька три. А лучше неделю.

Повисла тишина. Женщины переглянулись.

Они поняли условия игры. Он не отказывается. Но он продает свой навык. И цена не назначена, но она висит в воздухе.

Бесплатно больше ничего не будет.

Забава кряхтя полезла куда-то в глубину своей бездонной пазухи.

– Спина, говоришь… – протянула она. – От спины, оно хорошо салом мазать.

Она выудила на свет кусок сала. Завернутый в тряпицу шмат соленого, с мясными прожилками, сала. Настоящее сокровище. В это время года, перед забоем основной скотины, сало было валютой тверже золота.

Она положила его на стол.

– Пусть полежит. Вдруг полегчает спине-то. Ты, поди, посиди тут, погрейся, а я мужику своему скажу, чтоб он глину накопал. Сами накопают, сами натаскают. Тебе только… наставить. Секрет показать.

Следом за ней зашевелились остальные.

Марфа, смущаясь, достала из кармана два яйца.

– У нас куры несутся плохо… Но вот… Милада, возьми детям.

Старуха положила пучок сушеной зверобоя – "от хвори".

Андрей не притронулся к подношениям. Он кивнул Миладе.

Та подошла к столу и приняла дары. Как королева принимает дань.

В этот момент иерархия деревни пошатнулась. Дом вдовы перестал быть домом изгоев. Он стал Центром. Клубом. Самым желанным местом на земле.

– Хорошо сидим, – сказала Забава, развязывая тесемки на горле. – Милада, а плеснуть-то есть чего? Разговор-то долгий будет. За жизнь потолковать надо. Что там слышно, говорят, с юга купцы идут?

Потекли новости. Женская "лесная почта"заработала на полную мощность. Андрей слушал, сидя в углу.

Пока бабы грелись и судачили, он вылавливал крупицы стратегической информации.

…У Вышаты болит зуб… Староста поругался с женой из-за зерна… Охотники видели следы чужаков за рекой (важно!)… У кузнеца в соседней деревне умерла дочь…

Он сидел и смотрел на огонь в печи.

Теперь они его не выгонят. И другим не дадут. Потому что человек, познавший комфорт, будет грызть глотки тем, кто попытается этот комфорт отнять.

Печь была не просто обогревателем. Она была политическим инструментом. Его первым тотемом, которому принесли в жертву сало и яйца.

Когда гости ушли (через два часа, неохотно натягивая шубы и вздыхая), Милада посмотрела на стол, заваленный "взятками".

– Ну ты и жук, Андрий, – сказала она с восхищением. – Вышата зимой и снега не даст, а ты у его бабы сало выманил.

– Это не я, – Андрей похлопал по теплому боку печи. – Это физика. Люди любят тепло.

На улице вечерело. В избах зажигали лучины. Сизый дым по-прежнему стелился по земле у соседей, душа деревню. А над крышей Милады, на фоне звездного (и чужого Андрею) неба, поднималась прямая, как стрела, белая струя чистого пара. Флаг новой эпохи.

Быт

Следующая неделя прошла в ритме бытовой революции. Успех с печью стал карт-бланшем. Милада перестала смотреть на Андрея с недоверием и дала ему "вольную"на переустройство дома.

Андрей начал с двери.

Засов был никудышный – простая деревянная планка, вкладываемая в скобы. Вор не вор, но сильный ветер ночью мог распахнуть дверь, выстудив избу.

Андрей нашел в дровяном сарае обломок твердого дубового бревна и, вооружившись плохоньким, но заточенным им лично на камне ножом, начал вырезать.

Он не просто сделал засов толще. Он сделал "секрет". Принцип падающего штифта.

– Смотри, – показал он Миладе. – Снаружи толкай не толкай – не откроешь. Нужно поднять шнурок, который продернут вот здесь, незаметно под притолокой. Тогда штырь выйдет из паза.

Милада щелкнула засовом. Дверь встала как влитая.

– Откуда знаешь? – спросила она.

– Инженеры придумали, – уклончиво ответил он.

Потом было крыльцо.

Ступени прогнили. Андрей, проходя по ним, чувствовал, как дерево "играет"под ногой. До травмы оставалось полшага.

– Я разберу, – сказал он утром.

Милада только махнула рукой: "Делай. Все равно ходить страшно".

Он перевернул плахи. Снизу дерево сгнило, но верх был крепким (мореным временем). Андрей поменял их стороной, стесав гниль. Под ступени подложил камни, чтобы дерево не касалось мокрой земли (гидроизоляция на минималках). Сколотил конструкцию нагелями (деревянными гвоздями, раз уж железо в дефиците).

К вечеру крыльцо стояло крепко. Оно больше не скрипело. Это было мелочью, но мелочью, меняющей качество жизни. Когда ты не боишься сломать ногу на выходе из дома – это роскошь.

А потом он взялся за гигиену.

Его пугал общий чан для воды. Все пили из него одним ковшом. Руки мыли редко – воду экономили.

– Бактерии, – бормотал он, глядя, как дети хватают еду грязными пальцами после игры с собакой.

– Что бурчишь? – спросила Милада, шинкуя репу.

– Болезни на руках сидят. Мелкие звери, глазу невидные.

Милада нахмурилась:

– Злые духи, что ли?

– Вроде того. Только они воды с золой боятся.

Он взял старое ведро, пробил дырку в дне гвоздем (жалко, но наука требует жертв) и заткнул деревянной палочкой-чопиком. Повесил конструкцию на улице, у крыльца.

– Рукомойник, – представил он. – Толкаешь палочку вверх – вода льется тонкой струйкой. Расход маленький, а грязь смывает.

Затем он заварил в горшке золу. Крутой раствор щелочи. Получилась скользкая, мылкая жижа.

– Этим мыть, – приказал он детям. – Перед едой. Каждый раз. Кто не помоет – ест на улице с собакой.

Дети сначала фыркали – щелок щипал царапины. Но Андрей превратил это в игру. "Смойте черных жучков". Когда руки стали светлеть, а цыпки (трещины от грязи и холода) заживать, Милада сама стала гонять их к "умывальнику".

В один из вечеров идиллию нарушил грохот в дверь.

– Открывай, курва! – раздался пьяный рев.

Засов (тот самый, с секретом) дернулся, но выдержал. Дверь затряслась.

Милада побелела.

– Рябой, – шепнула она. – Напился опять. Сейчас ломиться будет. Прошлый раз овин поджег, сволочь.

Андрей молча встал. Он отложил нож, которым вырезал ложку.

– Сиди тихо.

Он подошел к двери и откинул засов.

Дверь распахнулась от удара плечом. На пороге стоял сосед Рябой. Пьяный в дым. Глаза мутные, налитые дурной кровью. От него несло перегаром (медовуха или брага на березовом соке, забродившая и крепкая) и агрессией.

– Чего закрылась?! – заорал он, вваливаясь в избу. – Я за солью пришел! Моя баба сказала, у тебя соли много, а ты, жаба, не даешь!

Он шагнул к Миладе, замахиваясь тяжелым кулаком. Удар предназначался не Андрею (которого он в пьяном угаре не сразу заметил), а хозяйке. Здесь бить женщин считалось нормой воспитания.

Милада вжала голову в плечи, готовясь к боли.

Но удара не последовало.

Андрей сделал шаг. Короткий, экономный.

Его рука перехватила запястье Рябого в верхней точке замаха.

– Не в моем доме, – сказал Андрей спокойно.

Рябой оторопел. Его, мужика, держал за руку "примак"?

– Пусти, сучонок! – взревел он, пытаясь вырваться и ударить второй рукой.

Ошибка. Пьяная ошибка. Центр тяжести сместился.

Андрей, используя инерцию тучного тела соседа, просто сделал шаг назад и в сторону, выкручивая захваченную руку на излом. Рычаг кисти.

Хрясь.

Не перелом, но связки затрещали. Рябой взвыл не своим голосом и, послушный вектору боли, пошел вниз.

Андрей добавил подсечку. Легкую, почти нежную. Под опорную ногу.

Громила рухнул на пол, ударившись лицом о тесаные доски. Грохот сотряс избу. Дети на печи пискнули.

Андрей не отпустил руку. Он прижал Рябого коленом к лопаткам, фиксируя его лицом в пол.

– А-а-а! Рука! – выл сосед.

– Еще раз тронешь дверь – сломаю, – прошептал Андрей ему на ухо. Тихо, но так, чтобы дошло до пьяного мозга. – Еще раз повысишь голос на Миладу – вырву язык. Понял?

Рябой захрипел, пуская слюни в пыль. Боль отрезвляет.

– Понял… пусти… демон…

Андрей отпустил захват и встал, отряхивая колено.

– Вставай. Иди домой. Соли нет.

Рябой кое-как поднялся, держась за плечо. В его глазах был страх. Животный ужас перед силой, которую он не понял. Его побили не дракой, а… как ребенка. Быстро и непонятно.

Он попятился к выходу, бормоча проклятия, но уже тихо, под нос. И выскочил за дверь, едва не упав с крыльца.

Милада смотрела на Андрея широко раскрытыми глазами.

Она видела мужчин в драке. Крики, кровь, рваные рубахи, возня в грязи.

Но такого – холодного, техничного насилия – она не видела никогда.

– Ты воин? – спросила она.

– Нет, – Андрей сел обратно за работу. Руки его слегка дрожали (адреналин отходил), но он скрыл это, взяв нож. – Я агроном. Но физику никто не отменял. Рычаг Архимеда работает и на костях.

Он срезал стружку с липовой чурочки.

Милада подошла к двери, закрыла её на новый засов. Потом подошла к Андрею и положила руку ему на плечо.

– Спасибо, – сказала она.

В этот вечер в избе стало еще теплее. И не от печки. От ощущения безопасности. Стены теперь имели не только глину, но и зубы.

Анализ Земли

Весна в этот век приходила не календарем, а звуком. Сначала зазвенели сосульки на стрехе крыши. Потом, в одну ночь, вздулся лед на реке, ломаясь с грохотом пушечных выстрелов. И, наконец, земля зачмокала.

Андрей стоял посреди того, что Милада гордо называла «наделом». Его резиновые (по происхождению, но уже почти кожаные по виду от въевшейся грязи) подошвы погружались в раскисшую субстанцию. Здесь было принято радоваться весне. В деревне царило оживление. Мужики чинили сохи, бабы перебирали семенное зерно, радуясь, что пережили «голодный месяц». Снег сошел, обнажив черную, влажную землю. Казалось, вот она – кормилица. Брось семя – и вырастет лес хлеба.

Но Андрей не радовался. Андрей проводил диагностику. Он смотрел на поле не как крестьянин, надеющийся на милость Даждьбога, а как агроном-технолог, видящий химическую катастрофу.

– Андрий! – крикнула от плетня Милада. Она вынесла проветрить тулупы. Лицо у неё было румяным, веселым. – Чего встал как вкопанный? Земля-то дышит! Через неделю пахать можно будет. Нынче год добрый будет, снега много было, влаги богато.

– Влаги богато… – пробормотал он себе под нос. – Это верно. Влаги тут, как в унитазе. Промывной режим.

Он сделал несколько шагов, хлюпая грязью. Взгляд профессионала работал как сканер, отсеивая лирику. Что растет там, где ещё не пахали? Прямо у межи, где снег сошел первым, весело зеленели первые "разведчики". Андрей присел на корточки.

Хвощ полевой (Equisetum arvense).Он сорвал стебель, похожий на маленькую елочку. Жесткий, кремнистый. Хвощ – это приговор. Хвощ растет только там, где земля "кислая". Он обожает ионы водорода и алюминия. Рядом с хвощом, в низине, расстилался ковер зеленого мха. Мох на пашне? Это не лес. Это знак заболачивания и закисления. Щавель конский – вон он, пробивается красными розетками листьев. Еще один индикатор кислоты.

– Ph меньше 4.5, – поставил диагноз Андрей. – Это не чернозем, Милада. Это кислый подзол. Мертвая зона для нормальной еды.

Но чтобы быть уверенным, нужен был последний тест. У него не было лакмусовых бумажек. Не было реактивов для титрования. Оставался самый древний, самый надежный и самый неприятный прибор. Его собственный язык.

Андрей огляделся. Никто не смотрел. Милада ушла в дом. Сосед Рябой (уже смиренный, с криво сросшимся пальцем) ковырялся в своей телеге. Андрей наклонился, отковырнул пальцем комок влажной земли с глубины штыка (там, где корни должны брать питание) и поднес ко рту. Зажмурился. И положил землю на язык.

Вкус был вяжущим. Терпким. Как будто он лизнул старую медную монету или незрелую черемуху. Металлический привкус алюминия. Кислый, щиплющий вкус уксуса. И никакого "сладкого духа"плодородного гумуса.

Он сплюнул черную слюну и прополоскал рот остатками снега. – Катастрофа, – выдохнул он.

Диагноз подтвердился. Почва была критически кислой. В такой среде:

Полезные бактерии, перерабатывающие органику, дохнут. Гумус не образуется.Фосфор и азот блокируются, становясь недоступными для растений (они "заперты"в нерастворимые соединения с алюминием и железом).А самое страшное – это идеальная среда для грибка.

Андрей подошел к плетню, где Милада выставила корзины с остатками прошлогоднего урожая репы – семенной фонд. Самые крепкие корнеплоды, отобранные на посадку. Он взял одну репу. Сморщенная, вялая. Присмотрелся к "хвостику"– высохшему корню. На нем были бугорки. Мелкие, уродливые наросты, похожие на бородавки.

– Кила… – Андрей почувствовал, как холодок пробежал по спине, несмотря на весеннее солнце. – Plasmodiophora brassicae.

Кила крестоцветных. Грибковое заболевание, бич кислых почв. Она превращает корни капусты, репы, редьки в гнилые узлы. Растение не может пить воду и умирает. В прошлом году они собрали плохой урожай ("Боги прогневались", говорили местные). Но в этом году… Если посадить эти зараженные семена в эту кислотную ванну, споры грибка проснутся. Урожая не будет. Вообще. Репа взойдет, даст ботву, а потом повянет в середине июля. В земле вместо еды будут гнилые, вонючие корни.

Это означало голод. Настоящий. Зимой дети будут есть кору и умирать от истощения. И его печь их не спасет, потому что печь не греет пустой желудок.

Милада вышла на крыльцо, стряхивая руки. – Чего такой смурной? – крикнула она. – Смотри, какое солнце! Пахать пора, земля зовет! Андрей посмотрел на неё. Она улыбалась. Она не знала, что земля, которая "зовет", на самом деле уже приготовила для них могилу.

Он подошел к ней, вытирая грязные руки о штаны. – Милада, – голос его был серьезным, лишенным весенней легкости. – Скажи мне, у соседей репа такая же? С шишками на корнях? – Ну да, – удивилась она. – У всех такая. Земля старая, устала. Волхв говорит, жертва малая была. Надо бы петуха зарезать на меже, тогда родит лучше.

"Петуха…"– с тоской подумал Андрей. – "Вы хоть стадо слонов там перережьте, Ph это не изменит. Кровь чуть подкислит почву еще сильнее, вот и все".

– Не надо пахать, – сказал он тихо. – Что? – она замерла. – Ты очумел, примак? Сроки идут! – Я говорю – нельзя сеять сейчас. Земля больна. Она кислая, как старое молоко. Если мы бросим туда зерно сейчас – мы выбросим еду. Вымрем зимой.

Милада побледнела. Разговор о голоде был для неё страшнее, чем разговор о войне. – Типун тебе на язык! Что ты каркешь! Что делать-то? Молиться? – Нет. Лечить. Землю надо лечить. Он повернулся в сторону дальнего обрыва у реки, который приметил, когда таскал глину. Там был белый осып. Мел. Известняк. Карбонат кальция. Единственное лекарство, способное нейтрализовать эту кислоту.

– Мне нужно поговорить со Старостой, – сказал Андрей. – И мне нужна телега. – Староста тебя на смех поднимет, – прошептала Милада. – Скажет: деды сажали, отцы сажали, а ты, приблуда, учить вздумал? – Пусть смеется. Мне нужно разрешение взять людей и копать "белый камень". Много камня. Иначе, Милада, в следующий раз дым из трубы будет идти не от дров, а от погребальных костров.

Он пошел мыть руки в щелочной воде. В его голове уже зрел план Битвы за Урожай. Это будет война не с варварами, а с химией. И первым врагом будет не кислотность, а человеческая тупость.

Смелая заявка

Дом Старосты выделялся. Это был не дворец, но крепкий пятистенок, крытый тесом, а не соломой. Двор был обнесен высоким частоколом, где каждое бревно было ошкурено и подогнано. Во дворе пахло сытостью: вяленой рыбой, зерном и множеством скотины.

Андрей стоял посреди этого двора, чувствуя себя неуютно. Он был одет в чистую рубаху, которую сшила ему Милада, и штаны из крашеного льна. Он больше не выглядел как оборванец, но социальная пропасть между ним и Хозяином деревни всё еще была огромной.

Гостомысл сидел на крыльце, на резной лавке, покрытой медвежьей шкурой. Он был старше, чем казался. Седая борода до пояса, переплетенная кожаными шнурками, тяжелый взгляд из-под кустистых бровей. На коленях он держал посох – символ власти, отполированный поколениями рук. Рядом стоял Волхв Кудес – тощий, желчный старик в хламиде, увешанной костями и амулетами. Кудес смотрел на Андрея с неприкрытой ненавистью. Он уже слышал про "печь, которая не дымит", и для него это было личным оскорблением. Магия должна принадлежать жрецам, а не приблудам.

– Ну, говори, примак, – Гостомысл отрезал кусок копченого мяса ножом и отправил в рот. Он жевал медленно, наслаждаясь властью заставлять людей ждать. – Зачем пришел? Соли просить? Или защиту? Милада говорит, ты рукастый. Но руки языком не заменишь.

Андрей сделал вдох. – Я пришел не просить, Гостомысл. Я пришел предупредить. Урожая не будет.

В полной тишине эти слова прозвучали как гром. Волхв встрепенулся, его глаза сузились. Староста перестал жевать. – Что ты сказал? – переспросил он тихо. – Я сказал, что земля на твоих полях скисла. На полях Милады скисла. Репа, которую вы посадите, сгниет в июле. Кила съест корни. Я видел "хвосты"на семенных овощах. Я пробовал землю.

Кудес шагнул вперед, потрясая посохом с черепом ворона. – Слышите?! – зашипел он. – Он каркает! Он проклинает! Даждьбог дал нам тепло, а этот… чужак, без роду без племени, хает дар богов! Это он порчу навел! Изгнать его надо, пока не поздно!

Гостомысл поднял руку, останавливая волхва. Он был прагматиком. Ему было плевать на проклятия, если амбары полны. Но если пустые… – Почему ты так решил? – спросил он, глядя Андрею прямо в глаза. – Земля кислая, – повторил Андрей, используя понятные им термины. – Трава "хвощ"растет там, где хлеб не родится. Твоя земля хочет "сладкого". Ей нужен белый камень. Мел. Известняк.

– Камень? – Староста усмехнулся. – Ты хочешь накормить поле камнями? Чтобы сохи ломались? – Не камнями. Пылью. Белой пылью. Андрей указал рукой на запад, туда, где за излучиной реки виднелись белые осыпи. – Там, у Дальнего Яра, обрыв. Белый, как снег. Это лекарство. Если мы привезем его, обожжем на костре, растолчем в муку и посыплем землю… кислота уйдет. И Кила уйдет. Репа вырастет с голову ребенка.

Мужики во дворе, услышавшие разговор, начали перешептываться. Идея сыпать камни в огород казалась безумием. – Он совсем плохой, – хихикнул кто-то. – Землю кормить надо навозом, а не пылью.

Кудес торжествующе поднял палец: – Он хочет осквернить Макошь! Сыпать мертвый камень в живое лоно! Это грех! Земля обидится и закроется! Не слушай его, Гостомысл. Зарежем черного барана – вот и все лекарство.

Гостомысл молчал. Он смотрел на Андрея. Он помнил слухи. Печь этого парня греет так, что бабы раздеваются до исподнего. И дыма нет. Этот парень сделал засов, который не открывается. Этот парень вывернул руку Рябому, который в два раза тяжелее. Может, он и безумец. Но безумцы иногда видят то, что скрыто от умных.

– Ты просишь странного, – наконец сказал Староста. – Но я слышал, у Милады в избе жарко. И дети перестали кашлять. Это правда? – Правда. – А барана я резал в прошлом году. Три барана. А репа всё одно гнила. – Гостомысл с сомнением покосился на жреца. Тот поджал губы.

Староста принял решение. – Вот что, печник. Землю старосты портить я тебе не дам. Я не дурак сыпать камни на свой надел. Но… – в его глазах блеснул хитрый огонек. – Милада баба глупая, пусть делает что хочет. Её надел – её беда. Хочешь "лечить"землю вдовы – лечи. Сгниет – с голоду помрете вы, а не мы.

– Мне нужна телега, – сказал Андрей. – Камень тяжелый. И люди. – Телега казенная? – нахмурился Гостомысл. – Сломаешь – будешь отрабатывать пять лет. Людей не дам. Сейчас пахота, каждый муж на счету. Он оглядел двор. – Вон, возьми Ваньку и Петруху. Сироты, дармоеды. Всё равно только хлеб переводят.

Он кивнул на двух подростков, тощих, угловатых, которые возились у забора. – Они тебе помогут. Телега вон та, старая, у амбара. Коня не дам, кони на пашне. Впрягайтесь сами. Если привезете камень и поле Милады уродит… – Староста помолчал. – …тогда поговорим осенью. А если нет… Он наклонился вперед, и его лицо стало жестким. – Если ты погубишь землю и у нас будет голод из-за твоих советов… я отдам тебя Кудесу. На жертвенный камень. Понял?

Кудес плотоядно улыбнулся, поглаживая череп на посохе. – Понял, – сказал Андрей спокойно. Он знал, что выиграет. Химия не лжет.

– Тогда иди. Бери свои камни. И пусть боги решат, кто прав – твоя "пыль"или наша кровь.

Андрей развернулся и пошел к старой телеге. Мальчишки побежали за ним, радуясь неожиданному приключению. В его кармане лежал кусочек мела, который он поднял с дороги. Он сжал его в кулаке. СаСО3. Карбонат кальция. Простая молекула, которая сейчас станет оружием в войне за выживание. Битва за Агрономию началась.

Экспедиция за Мелом

Колес в этом мире еще не смазывали. Они скрипели так, что звук пробирал до печенок, эхом отражаясь от черных стволов леса. Но даже этот скрип прекратился через полверсты от деревни. Старая телега, которую с барского плеча выделил Гостомысл, окончательно увязла. Облезлое колесо ушло в жидкую весеннюю глину по самую ступицу.

– Приехали, – сказал Ванька, один из сирот-помощников. Он был тощим, нос картошкой, глаза живые, вороватые. – Староста знал, что телега дрянь. Говорил я, пешком надо. Второй, Петруха – молчаливый, лобастый и удивительно широкоплечий для своих пятнадцати лет – просто пнул колесо лаптем. Глина чавкнула, неохотно отпуская ногу.

Андрей огляделся. До Дальнего Яра было еще километра три по бездорожью. Весенняя распутица превратила тропы в месиво. Колесо – величайшее изобретение человечества – здесь работало против них. Оно увеличивало давление на грунт.

– Снимаем, – скомандовал Андрей. – Чего? – не понял Ванька. – Колеса снимаем. Телега никуда не поедет. Будем делать волокушу.

Полчаса ушло на то, чтобы выбить клинья и скинуть тяжелый короб с осей. Андрей выбрал две молодые березки, срубил их (новым, острым топором Милады это было быстрее, чем в первый раз). Оставил ветки на концах, чтобы они пружинили. Привязал короб жилами к стволам. Получились нарты. Примитивные сани для грязи. Площадь соприкосновения больше, удельное давление меньше. Скользить по мокрой траве и глине проще, чем катиться.