Агроном. Железо и Известь

– Чему учиться-то, дядька Андрий? – протянул Ванька. – Чай,не бабы, чтоб траву рвать. Мужики вон силки ставят, зверя бьют...

Андрей усмехнулся. Ему нравился этот деревенский пацанскийгонор. Ваньке было лет двенадцать – возраст, когда хочется быть героем, а тебязаставляют пасти гусей.

– Зверя бить – дело хорошее, – согласился Андрей. – Тольковот скажи мне, Иван, если ногу распорешь или живот скрутит так, что глаза налоб полезут, тебя мертвый кабан вылечит?

Ванька насупился. Прошлым летом он съел "волчьиягоды" по глупости, и бабка Агриппина отпаивала его какой-то горькойбурдой три дня. Воспоминание было свежим.

– Воин должен уметь не только убивать, – Андрей сталсерьезным. – Воин должен уметь выжить, чтобы убить завтра. А для этого надознать, что у тебя под ногами растет.

Он присел и раздвинул сухую траву.– Гляди сюда. Что это?

Ванька глянул равнодушно.– Трава.– Балбес ты, Ванька. Петруха?

Молчаливый Петруха прищурился.– Листья зубчатые. Вроде, мать-и-мачеха...– Близко, но нет. Это подорожник. Самый простой, самый верный друг солдата. –Андрей сорвал лист, показал жилки. – Видишь? Если порезался, кровь хлещет – ненадо в рану землей тыкать, как Рябой делает. Пожуешь этот лист, кашицуприложишь – кровь встанет, гной не пойдет. Это ваш первый лекарь.

Он прошел пару шагов.– А это? Крапива. Знаете, зачем она? Не только чтобы задницу жечь. Это витаминывесной, когда цинга зубы шатает. Щи из неё – сила. И веревки свить можно, еслиприпрет.

Следующий час превратился в экскурсию по "зеленойаптеке". Андрей показывал тысячелистник – от кровотечений и болей вживоте. Показывал зверобой – "от девяноста девяти хворей", мощныйантисептик. Учил отличать лопух от ядовитой белены.

Ванька сначала скучал, но когда Андрей рассказал, как корнемлопуха можно прокормиться в лесу, если дичь не идет, оживился. Еда – аргументвесомый.

– А это, – Андрей остановился у высокого растения с белымизонтиками, – борщевик. Не трогать! Обожжет хуже огня, волдыри пойдут, шрамы навсю жизнь. Запомнили? Это враг. Видите – рубите палкой, но руками не касайтесь.

Они шли дальше, вглубь леса. Андрей не просто называлрастения. Он заставлял их трогать, нюхать, жевать (то, что можно). Включал ихсенсорную память. Нейропластичность работала не только у него – детские мозги,гибкие и голодные до информации, впитывали науку быстрее, чем он ожидал.

В овраге, где было сыро и сумрачно, они нашли мох сфагнум.– Смотрите внимательно, – Андрей поднял влажный пучок. – Это не просто мох.Если битва будет, если рана рваная, грязная – лучше тряпки нет. Он кровь пьеткак губка и гниение убивает. Этим можно набить рану, и боец до знахаря доживет.

Петруха потрогал мох с уважением.– Мягкий... Как шерсть.– Лучше шерсти. Шерсть гниет, а этот – лечит. Наберите короб. Пусть сушится начердаке. Зима долгая, топором кто-нибудь по ноге обязательно заедет.

На обратном пути они устроили экзамен. Андрей тыкал пальцемв траву, а парни наперебой (Ванька азартно, Петруха обстоятельно) называли:"Пижма – от глистов!", "Чистотел – бородавки жечь!","Кипрей – чай варить, сил набираться!".

Когда они вышли к деревне, груженые полезным сбором, Андрейостановился.– Запомните, – сказал он, глядя им в глаза. – Знание – оно не весит ничего,плечи не тянет. Но оно стоит дороже мешка с зерном. Вы теперь не просто пацаныс палками. Вы знаете секреты жизни. Храните их. И других учите, кто поумнее.Дураков учить не надо, дуракам и подорожник не поможет.

Ванька расправил плечи, гордо неся корзину с лечебным мхом.Он чувствовал себя причастным к тайному ордену. Ордену тех, кто знает, каквыжить там, где другие умрут. Это было началом его пути от сельского оболтуса кглавному разведчику и следопыту княжеской дружины.

Андрей смотрел им вслед."Первые ростки", – подумал он. – "Они не станут учеными в моемпонимании. Но они станут практиками. Это мой кадровый резерв".Агро-школа открыла свои двери. Пока – в лесу и в поле. Но это было тольконачало.

Праздник Урожая

В избе Гостомысла пахло не дымом и навозом, а жаренойсвининой, печеным хлебом и густой, перебродившей медовухой.Это был запах жизни. Запах победы над зимой, которая еще не пришла, но ужепроиграла.

Пир (братчина) был в разгаре. Длинные столы, сбитые изсвежих досок, ломились от простой, но сытной еды. Глиняные миски, полныедымящейся каши, куски мяса, нарезанные прямо на столах, горы пирогов с начинкойиз той самой, андреевской репы.

Андрей сидел за столом.В мае он стоял бы у порога — там, где место нищим, калекам и собакам. В лучшемслучае — у двери, где дует.Сегодня он сидел по правую руку от Старосты. Это было место ближайшегосоратника или почетного гостя. Место, ближе которого только идолы в Красномуглу.

На нем была новая рубаха с красной вышивкой. Его волосы,отросшие за полгода, были перехвачены кожаным шнурком (местная мода). Руки, лежавшиена столе, были чистыми, но покрытыми мозолями и мелкими шрамами — рукамичеловека, который имеет право на хлеб.

— Ешь, Андрий! — прогудел Гостомысл, подкладывая ему лучшийкусок — свиную лопатку, с которой капал жир. Лицо старосты лоснилось от пота идовольства. — Ешь! Твоя репа — золото. Моя баба пирогов напекла, говорит —тесто само поднимается, такая начинка добрая.

Андрей взял мясо.Он смотрел на лица людей. Вышата, который хотел его убить весной, сейчасподнимал рог с брагой в его честь и скалился щербатым ртом. Рябой, которому онвывернул руку, почтительно кивал, не смея встречаться глазами. Ванька иПетруха, отмытые, в новых портах, сидели среди молодняка гоголем, рассказывая(и безбожно привирая) о том, как они добывали "волшебный камень".

Они приняли его. Стая признала вожака не по силе клыков, апо способности добывать корм.

— Пей, мастер! — раздался тягучий, грудной голос над ухом.

Рядом возникла Забава. Она была наряжена: яркая понева, бусыиз речных ракушек и крашеного стекла (редкость, купленная у заезжих торговцев).Она нависла над ним, опираясь грудью на его плечо так, чтобы он почувствовал еётепло и тяжесть.В руках она держала кувшин с пивом.— Дай-ка подолью, — промурлыкала она, наклоняясь так низко, что её запах —смесь пота, трав и сдобного теста — накрыл Андрея с головой.

Она лила пиво медленно, глядя ему в глаза. Взгляд былоткровенным, липким, оценивающим. Так смотрят не на соседа. Так смотрят нажеребца-производителя.— Что, Милада не кормит? — шепнула она, облизнув полные губы. — Тощий тыкакой-то. А у меня гусь в печи остался. Зашел бы, как стемнеет. Мой-то храпит,как боров, ничего не слышит...

Андрей почувствовал, как напряглась сидящая рядом Милада.Её рука под столом сжалась в кулак на его колене. Собственнический жест. "Моё".Но Забаву это не смущало. Она, главная сплетница, та, кто громче всех кричала"ведьмак", теперь демонстративно игнорировала старые обиды. Онавидела тепло в избе Милады. Она видела полные закрома. Она видела мужчину,который решает проблемы, а не создает их.В мире, где женщина — это функция (рожать и работать), мужчина тоже сталфункцией (защита и ресурс). И Андрей был функцией "премиум-класса".

— Спасибо, Забава, — спокойно ответил Андрей, мягкоотодвигаясь от её бюста, но не грубо. В политике нельзя сжигать мосты. — Гусь —это хорошо. Но у Милады репа с салом. Сыт я.

Забава разогнулась, но не ушла. Она усмехнулась, окидываявзглядом зал.— Сыт... Ну-ну. Смотри, Андрий. Одной бабой сыт не будешь. Ты теперь мужчинавидный. Вон, погляди.

Андрей проследил за её взглядом.Вдоль стен стояли молодые девки и вдовы. Они не ели. Они смотрели. Хихикали,стреляли глазами. Те, кто постарше — с затаенной тоской. Те, кто помоложе — слюбопытством.Среди них была Любава — молодая вдова мельника, фигуристая, с черной косой. Онапоймала взгляд Андрея и не отвернулась, а зарделась и поправила бусы на высокойшее.Даже жена Вышаты, вечно злая и замотанная, смотрела на него с какой-то жалкойнадеждой.

Андрей почувствовал холодное дыхание социологии древнегомира.Здесь не было "романтики" в его понимании. Здесь была биологиявыживания.Он стал Альфой. Не потому что самый сильный (хотя и это тоже), апотому что самый ресурсный.Его "печь без дыма" и "репа без гнили" стали сильнейшимиафродизиаками. Женщины хотели не его тела (хотя и чистое, здоровое тело былоредкостью). Они хотели его генови его дома.Быть одной из жен Андрея означало, что твои дети не умрут зимой.

Милада, сидевшая рядом, почувствовала это напряжение. Онавидела, как Забава обхаживает его. Видела взгляды вдовы мельника.Её рука на колене Андрея дрожала. Она боялась. Раньше она боялась, что онуйдет. Теперь она боялась, что он приведет. Приведет другую.Моложе. Сильнее. Или, по старым законам, возьмет вторую жену, чтобы расширитьхозяйство.Она знала: она не может запретить. Если он захочет — он возьмет. Он кормилец.

Андрей накрыл её руку своей ладонью. Сжал крепко,успокаивая.Он наклонился к её уху.— Твой квас вкуснее, — шепнул он. — И в доме твоем теплее. Не суетись.

Милада выдохнула. Плечи её опустились.Забава, увидев этот жест, поджала губы, но фыркнула вполне добродушно:— Ишь, вцепилась... Ладно, твое счастье. Пока.Она отошла, виляя бедрами, но Андрей знал: она не отступила. Она просто занялапозицию в очереди. "Если что — я тут".

Пир продолжался. Гостомысл начал запевать тягучую песню продревних героев. Мужики подхватили.Андрей смотрел на огонь в огромном очаге посреди гридницы. Дым поднималсявверх, уходя в отверстие в крыше — не так эффективно, как в его печи, нопривычно.

Он не пил много. Его мозг работал.Ситуация с женщинами была сигналом.Деревня становится мала для него. Одного дома уже не хватает. Люди тянутся. Еговлияние переросло рамки "примака". Скоро ему придется строить свойсобственный Дом. Большой. Где найдется место не только Миладе, но и другим...специалистам.И "гарем", о котором он читал в книжках про попаданцев, здесь, вреальности V века, начинал формироваться не как эротическая фантазия, а какэкономическая корпорация."Главный бухгалтер, завхоз, начальник охраны...", — усмехнулся он просебя, глядя на мощную фигуру Забавы и острый взгляд вдовы мельника. —"Каждая принесет свое приданое и свои навыки. Главное — выстроитьменеджмент".

Он отпил из кубка. Медовуха была крепкой и сладкой.В углу, в тени, сидел Кудес. Он не пил и не пел. Он грыз кость, глядя на Андреянемигающим взглядом василиска.Война за урожай выиграна. Но война за власть только началась.Праздник был лишь передышкой перед зимой.

Эхо другого мира

Шум праздника затих, словно волна, разбившаяся о берегтишины. Изба, наполненная запахами перебродившего меда и жареного мяса,остывала. Тени удлинились, пляшущие отсветы от приоткрытой дверцы печискользили по стенам, выхватывая то ухват, то висящую на крюке шубу.

Андрей сидел на скамье у самой печи, упершись локтями в колени.Вокруг него спали люди — Милада, дети, гости, утомленные пиром, — но он былодин. Один в центре чужой вселенной.Он смотрел на тлеющие угли. Красные, живые, они напоминали огни ночного города.Но не этого города. Того, Другого.В его памяти, болезненно четкой, всплыла Москва.Холодный ноябрьский ветер на Третьем транспортном. Поток машин, сливающийся вреки красного и белого света. Гудение эскалатора в метро. Запах кофе и горячейвыпечки из пекарни на углу. Звук уведомления в мессенджере. Смех коллег, когдаони чокались пластиковыми стаканчиками на том злосчастном корпоративе.

"Дима, Катя, Олег... Где вы сейчас?" — подумалАндрей, и пустота в груди отозвалась ноющей болью.Для них он пропал без вести. Возможно, его тело нашли где-нибудь в канаве или ненашли вовсе. Прошел год? Или полтора? В его мире могли пройти столетия. Или,наоборот, тот мир еще даже не начал строиться, и на месте Москвы сейчас шумиттакой же дикий, непроходимый лес, в котором воют волки, не знающие, что такоеасфальт.

Он поднял руку и поднес ее к глазам. В слабом свете углейладонь казалась чужой.Это была не рука офис-менеджера и даже не рука современного агронома, привыкшаяк рулю и планшету.Кожа была грубой, шершавой, как кора дерева. Мозоли на сгибах пальцевпревратились в твердые наросты. Под ногтями, обломанными и потрескавшимися,навсегда въелась черная кайма — смесь сажи, земли и глины. Шрамы от порезов иожогов извести чертили на коже карту его новой жизни."Кто я теперь?" — беззвучно спросил он у тишины.Вчера его назвали "Князем". Милада смотрела на него как на Бога. Ноон не чувствовал себя богом."Я — Агроном? Попаданец? Или просто призрак? Галлюцинация, которой снитсяIV век? А может, я сошел с ума, и вся эта репа, эти печи, эта грязь — простобред умирающего мозга?"

Чувство одиночества накрыло его ледяной волной. Оно былокосмическим, абсолютным.Там, в XXI веке, он часто жаловался на одиночество. На пустую квартиру, наотсутствие "той самой". Но там он был частью огромной, пульсирующейсети. Он мог зайти в интернет и поговорить с кем угодно. Он мог включитьтелевизор и услышать голоса. Он был подключен.Здесь он был отрезан.Да, вокруг него были люди. Толпа людей. Они слушали его, повиновались ему, дажелюбили его по-своему. Но между ним и ними была пропасть в полторы тысячи летэволюции.Он не мог пошутить про дедлайн или ипотеку — они не поймут.Он не мог обсудить с ними закон всемирного тяготения или теорию Дарвина. Дляних земля была плоской тарелкой на спинах китов (или кого там чтил Кудес?), агром — гневом Перуна.

"Инопланетянин," — горько усмехнулся он. —"Робинзон на планете обезьян. Только обезьяны здесь говорят и умеютлюбить, но мыслить, как я... нет."

Груз знаний, который он нес — химия, физика, история, —вдруг показался невыносимо тяжелым. Он знал, что Рим падет. Знал, что придутгунны. Знал, что чума выкосит полмира. И он не мог никому об этом рассказать,потому что его примут за сумасшедшего пророка.Он должен был молчать. Нести это бремя одному. Строить стены, копать рвы, учитьих мыть руки, зная, что в любой момент история может перемолоть его маленькийостровок цивилизации, как жернов зерно.

Уголек в печи треснул и рассыпался искрами.Андрей сжал кулак. Кожа натянулась."Ну и пусть," — подумал он зло. — "Пусть я один. Но я жив. И ябуду грызть эту реальность зубами, пока не построю здесь такой мир, в котороммне не будет одиноко. Я научу их. Ваньку, Петруху, своих детей. Они будутпонимать шутки про дедлайн. Я сделаю их такими".

Он поправил заслонку, закрывая пылающее сердце печи, и сновапогрузился в темноту избы, слушая дыхание спящих людей, которые стали егоединственным, пусть и чужим, миром.

Чужой на лавке

Милада лежала на своей постели, под овчиной, не шевелясь.Она дышала тихо-тихо, через раз, как мышь, почуявшая сову.Все её тело, уставшее от бесконечной суеты праздника, просило сна, но сон нешел. Глаза сами собой скользили в сторону печи.

Там сидел Он.Андрий. Примак, ставший Князем. Её муж.

В тусклом багровом свете углей его профиль казалсявысеченным из камня. Прямой нос, плотно сжатые губы, тяжелая складка на лбу,которая не разглаживалась даже во сне. Он сидел неподвижно, как идол в лесу.Только руки сжимали и разжимали край лавки.Милада видела его глаза. В них не отражался огонь печи. В них отражаласьПустота.

Её накрыло холодной волной страха.Она знала страх. Она боялась зимней стужи, когда дрова кончаются. Бояласьлихорадки, уносящей детей. Боялась набега. Это были простые, понятные страхи.От них можно было спрятаться, запереть дверь, помолиться Макоши.Этот страх был другим. Он был тихим и сквозным, как ветер в щели.

"Кто ты на самом деле?" — прошептала она про себя.Ей казалось, что его тело — лишь оболочка. Рубаха, сапоги, мышцы — всё это былоздесь, в избе. А он сам?Он был далеко. В том