Агроном. Железо и Известь

Она ждала жары. И жара пришла. Насекомые накинулись на сочную, перекормленную азотом зелень, как пираньи на упавшую в воду корову. Они выедали мякоть, оставляя только скелет из прожилок. – Нет… – прошептал Андрей. Если они съедят листовой аппарат, фотосинтез остановится. Корнеплод перестанет расти. Все труды – зола, известь, вода – пойдут прахом за два дня.

– Милада! – заорал он. – Нож! И ведра! Быстро!

***

Деревня наблюдала очередное безумие примака. Андрей и его помощники (Ванька и Петруха) таскали из лесу охапки какой-то серой, горько пахнущей травы. – Полынь, – определила бабка Агриппина, нюхая воздух. – Горькая трава. Зачем ему стога полыни? Ведьм гонять?

Андрей не гонял ведьм. Он готовил биологическое оружие. В больших чанах, поставленных прямо на костре во дворе, кипела вода. Андрей рубил полынь сечкой, засыпал её в кипяток. Вонь поднималась такая, что куры во дворе перестали клевать и забились в сарай. – Этого мало, – бормотал он, помешивая варево палкой. – Полынь горькая, но блошка живучая. Нужен фитонцидный удар. Сернистые соединения. Аллицин.

Он ворвался в избу. – Чеснок. Весь, что есть. Милада загородила собой ларь. – Ты одурел?! Чеснок на зиму! Это же лекарство! – Если мы не отдадим чеснок сейчас, зимой нам нечего будет есть, кроме этого чеснока. Отдай!

Он выгреб запасы – связки головок дикого лука (черемши) и драгоценного посевного чеснока. Всё это полетело в каменную ступу. Петруха толок ядреные головки, плача от едкого запаха. Чесночную кашу вывалили в чан с полынью. Теперь во дворе пахло так, что слезились глаза. Это был аромат дешевой забегаловки в аду. Смесь горечи, серы и вареной травы.

– Настаивать сутки нельзя, – решил Андрей. – Сожрут. Охлаждаем и работаем.

Вечером, когда жара чуть спала, «расстрельная команда» вышла в поле. У Андрея, Милады и парней в руках были березовые веники. Рядом стояли ведра с мутной, буро-зеленой жижей. Андрей макнул веник в ведро. – Не жалеть! – скомандовал он. – Бить по листьям! Снизу и сверху! Чтобы с них текло!

Они пошли рядами. Шлеп. Брызги летели во все стороны. Вонь накрыла огород удушливым облаком. Веники с шумом ударяли по ботве, стряхивая насекомых и покрывая листья пленкой горького репеллента. Черная орда заметалась. Блошка не выносила запаха. Алкалоиды полыни обжигали хитин, фитонциды чеснока сбивали рецепторы. Насекомые, ошалевшие от химической атаки, прыгали кто куда.

***

Ветер дул в сторону деревни. Соседи высыпали на улицу, зажимая носы. – Что он варит?! – визжал Вышата, вытирая слезящиеся глаза. – Это трупный яд! Он мертвечину варит! Дышать нечем! Кудес стоял у своего капища, кашляя в кулак. – Я говорил! – хрипел он. – Я говорил! Он отравляет воздух! Это дыхание подземного мира! Он хочет уморить нас смрадом!

Андрею было плевать. Он шел по меже, мокрый, грязный, пропахший чесноком так, что этот запах не выветрится еще неделю. Он видел, как черная туча насекомых поднимается с его грядок. Им нужно было куда-то деться. Улетать в лес они не хотели – там трава жесткая. Они искали еду. Вкусную, не отравленную полынью.

И они её нашли. Рядом, за низким плетнем, умирал, но еще зеленел огород Вышаты. Репа там была хилая, больная килой, но листья у неё были сладкие. Без горечи. Миллионы голодных ртов, изгнанные с поля Андрея, черным ковром перелетели через забор.

– Гляди… – Ванька опустил веник и ткнул пальцем.

На глазах у изумленной публики огород соседа почернел. Блошка облепила остатки его репы в три слоя. Звук поедания усилился, став похожим на хруст сухарей. Они доедали то, что пощадила кислота.

Через пять минут к плетню подбежал Вышата. Он увидел своё поле. От листьев остались одни черешки. Блошка доедала их с яростью саранчи. А в метре от них, блестя мокрыми, вонючими, но целымилистьями, стояла репа Андрея.

Вышата поднял голову. Его лицо перекосило. – Ты… – прошептал он. – Ты нагнал на нас порчу… Ты своими вениками перегнал их ко мне! – Я защитил своё, – Андрей выжал веник в ведро. – Я опрыскал репеллентом. А вы молились.

Вышата завыл и упал на колени, хватая горстями землю. За ним стояла толпа. Они видели, как «колдун» махал вениками, разбрызгивая вонючую воду, и как после этого "черная смерть"перекинулась на их наделы. Никакие объяснения про инсектициды тут бы не сработали. Для них это было прямое управление демонами. Андрей повелевал мухами. Повелитель Мух.

Запах чеснока и полыни плыл над деревней, смешиваясь с запахом безысходности. Урожай соседей был добит. Урожай Андрея был спасен, но цена социальной изоляции стала максимальной. Теперь они боялись его до дрожи. И ненавидели еще сильнее.

Сбор урожая

Осень пришла туманами. Каждое утро начиналось с того, что из низины поднималось сырое, белое молоко, которое медленно растворялось, оставляя на пожухлой траве капли росы, тяжелые и холодные, как ртуть. Паутина летала в воздухе, цепляясь за лица. Лес надел золото и багрянец, словно приготовившись к похоронам лета.

Время уборки («копка») – это итог года. Момент истины, когда нельзя больше соврать ни богам, ни себе. Амбар не обманешь. Пустое брюхо не уговоришь молитвой.

Деревня вышла в поле. Это было похоже не на праздник, а на траурную процессию. Люди брели молча, сгорбившись. Дети, которые должны были бы бегать и радоваться «репкиным именинам», уныло тащили пустые корзины.

Андрей и его маленькая «коммуна» – Милада, Ванька и Петруха – вышли позже всех. Андрей специально ждал. – Не торопимся, – сказал он утром, точа нож о камень. – Пусть влага сойдет с листа.

Когда они подошли к своему наделу, соседи уже заканчивали первый проход. Вышата стоял над кучей выкопанной репы. Куча была маленькой. Жалок. Корнеплоды размером с грецкий орех. Многие сгнившие, черные внутри (последствие килы). Некоторые изъедены проволочником. Другие просто не вызрели, задохнувшись в сухой корке земли. Вышата держал в руках репку и плакал. Не выл, а просто плакал беззвучно, слезы катились в бороду. Его жена сидела на меже и качалась из стороны в сторону, как маятник горя. У Рябого было еще хуже – он в злости просто рубил ботву лопатой, бросая гниль обратно в землю. «На корм червям! Жрите!» – орал он.

Андрей остановился у границы своего участка. Перед ним стояла стена ботвы. Мощной, пожелтевшей от спелости, но не от болезни. Земля под ней вспучилась, треснула, не в силах скрыть то, что распирало её изнутри.

– Ну, с Богом, – прошептал Андрей (скорее по привычке XXI века, чем обращаясь к Даждьбогу). Он взялся за пучок листьев. Уперся ногами. Потянул. С сочным звуком лопающихся мелких корешков из земли вышла Она.

Репа была огромной. Размером с хороший мяч для регби. Золотистая, гладкая кожа, туго натянутая соком. Никакой парши. Никаких наростов. Только один тонкий, "крысиный"хвостик центрального корня, уходящий вглубь – знак того, что почва была рыхлой и корню не пришлось ветвиться в поисках еды. Тяжелая. Килограмма полтора, не меньше.

– Ого… – выдохнул Петруха. – Это ж тыква, дядька! Не репа!

Они начали копать. Это был триумф Агрономии над Суеверием. Земля отдавала плоды легко. Они лежали в бороздах, как золотые слитки. Корзины наполнялись мгновенно. Пришлось бежать за новыми. Потом за телегой (волокушу поставили на колеса).

В деревне стало тихо. Звеняще тихо. Люди бросали свои гнилые кучи и подходили к плетню Милады. Они вставали и смотрели. Ванька, чувствуя звездный час, нарочито громко кряхтел, поднимая очередного гиганта. – Эх, тяжела ноша! Мать честная, не унесу!

Забава пролезла в первый ряд. Она жадно, хищно смотрела на гору золотых корнеплодов. Её рот приоткрылся. Слюна (рефлекс голода) наполнила рот. – Сладкая… – прошептала она. – Я чую, сладкая. Не горькая.

Милада выпрямилась. Она утерла пот. Посмотрела на своих соседей – злых, голодных, завистливых. И посмотрела на Андрея. Она вспомнила, как он таскал глину. Как он месил известь до кровавых мозолей. Как он поливал по ночам. – Что стоите? – спросила она звонко. – Хоронить нас пришли? Вышата шагнул вперед. В его руках все еще была лопата. – Это не ваша репа, – хрипло сказал он. – Это наша. Он… – он ткнул лопатой в Андрея, – украл. Земля общая была. Сила общая. Он всю силу в одну воронку стянул. Колдун!

Толпа зашумела. Логика «ограниченного блага» работала безотказно. У него есть – значит, он отнял у нас. Справедливость требовала «раскулачивания» – дележки. Вернуть украденное богами!

– Делить будем! – крикнул Рябой. – По совести! – Да! Поровну! Всем по корзине!

Андрей вышел к плетню. В руке он держал не нож, а ту самую огромную репу. Он разрезал её пополам. Хруст. Сок брызнул. Срез был белым, чистым, сахарным. Запах свежести ударил в носы голодной толпе. Андрей откусил кусок. Жевал медленно, глядя в глаза Вышате.

– Вкусно, – сказал он. Потом поднял руку с репой. – Хотите делить? А где вы были, когда мы глину носили? Где вы были, когда я просил золу не в реку сыпать, а в мешки? Он подошел вплотную к забору. – Вы спали. Вы пили медовуху. Вы молились своим богам, чтобы они сделали работу за вас. А я работал. Он швырнул половину репы к ногам Вышаты. Она ударилась о гнилой ботинок и откатилась в грязь. Чистая, идеальная плоть корнеплода среди серости. – Возьми. Подавись. Это не магия, сосед. Это Кальций. Это Азот. Это Труд.

– Труд! – выплюнул Кудес, протискиваясь вперед. – Труд раба! Ты сделал из земли шлюху! Ты раскормил её отравой! Этот плод проклят! Кто съест его – у того нутро сгниет!

Но на этот раз проклятие не сработало. Желудок сильнее страха. Ребенок, сын Вышаты, маленький и грязный, вырвался из рук матери. Он подбежал к валяющейся в грязи половинке репы, схватил её и вгрызся зубами, не вытирая. Толпа ахнула. Все ждали, что мальчик упадет замертво, изойдет пеной. Мальчик жевал, чавкая. По его подбородку тек сок. Он поднял счастливые глаза. – Сладкая, тять! – крикнул он. – Как мед! Не горькая!

Забава сглотнула. Вышата опустил лопату. Миф о проклятии рассыпался. Осталась только зависть и понимание: у вдовы есть еда. У них – нет. – Мы не отдадим, – тихо сказал Андрей. – Но мы можем обменять. Ваши руки – на мою репу. Я научу. Но платить придется потом.

Уборка закончилась молчанием. Андрей победил. Голодная зима была отменена для Милады. Но для деревни она только начиналась. И единственным путем к спасению был двор, над которым вился прямой, ровный дым из высокой трубы.

Триумф

Гостомысл сидел на своей резной лавке у ворот, похожий на старого, уставшего медведя. Он видел процессию издалека. Они шли не с песнями, как обычно на Дожинки. Они шли молча. Впереди – «примак» с огромной корзиной на плече. За ним – его женщины и приемыши, груженые, как мулы. А позади – черная туча остальной деревни. Грязные, злые, с пустыми руками и тяжелыми взглядами.

Андрей подошел к крыльцу. Он тяжело опустил корзину в пыль. – Принимай налог, Староста, – сказал он. Голос хрипел. – Налог? – Гостомысл прищурился. – Ты еще не хозяин, чтоб десятину платить. – Это не десятина. Это долг. Помнишь, я брал телегу? Я обещал: если вырастет, мы поговорим.

Андрей наклонился и достал из корзины корнеплод. Это был даже не "мяч". Это был золотистый череп гиганта. Ботва была аккуратно срезана, обнажая сочную, белую шейку. Кожица, натянутая от внутреннего давления, казалась лакированной. Ни пятнышка гнили. Ни следа парши.

Гостомысл наклонился вперед. Он, видевший сто урожаев на своем веку, такого не помнил. Земля здесь была скудной, она рожала мучеников, а не героев. – Дай нож, – приказал он своему дружиннику.

Дружинник протянул нож с костяной рукоятью. Староста взял репу. Она была тяжелой, плотной. Он срезал щепу. Сок брызнул на его палец. Срез заблестел на солнце, как свежий срез яблока. Не сухой, не волокнистый («деревянный»), а мокрый, сахарный.

– Не ешь, Гостомысл! – голос Кудеса резанул по ушам. Волхв стоял в толпе, потрясая посохом. Его лицо, обычно скрытое в тени капюшона, было перекошено страхом потери власти. – Это приманка! Там яд! Твои кишки скрутит, как веревку!

Староста замер с куском репы у рта. Вся деревня перестала дышать. Если сейчас Староста упадет в конвульсиях – Андрея разорвут на куски голыми руками прямо здесь, не доходя до капища.

Андрей смотрел спокойно. Он знал химию. В пересушенной, голодной репе накапливаются горчичные масла (изотиоцианаты) – отсюда горечь. В репе, которую поливали и кормили калием, накапливаются сахара (глюкоза, сахароза). – Ешь, отец, – тихо сказал он. – Это сладость земли, которую не били, а любили.

Гостомысл отправил ломтик в рот. Он жевал медленно. Хруст был слышен в тишине. Челюсти двигались, размалывая мякоть. Вышата в первом ряду открыл рот, бессознательно повторяя жевательные движения. Ему хотелось есть до боли.

Староста проглотил. Замер, прислушиваясь к ощущениям. Потом отрезал еще кусок. Побольше. И еще один. – Хм… – выдохнул он наконец. И вытер усы тыльной стороной ладони.

Он поднял глаза на Андрея. В этих выцветших старческих глазах больше не было снисхождения к «дурачку». Там был расчет политика, который понимает: сила переменилась. Старый идол больше не кормит. Новый – дает еду.

– Она не горчит, – громко, на всю площадь объявил Гостомысл. – Она сладкая, как липовый мед. И в ней нет воды, одно «мясо».

Он поднялся, опираясь на посох. Подошел к Андрею вплотную. Примак был выше его на голову, но Староста давил авторитетом прожитых зим. Он положил тяжелую руку Андрею на плечо. – Я говорил, ты безумен, парень. Я ошибался. Ты не безумен. Гостомысл обернулся к народу. – Слушайте, люди Рода! Этот человек взял мертвую землю и оживил её. Он сыпал пыль, а вырастил золото. Он не молился, он работал. Он поднял репу над головой, как трофей. – Этот человек слышит Землю.И Земля отвечает ему.

Это была формула признания. В их мире тот, кто "слышит Землю", стоит на ступень выше воина. Воин может отнять жизнь, а Земледелец – дать её.

– А что же Кудес? – пискнул кто-то из толпы.

Староста посмотрел на жреца. Кудес стоял, ссутулившись, сжимая посох побелевшими пальцами. Его проклятия рассыпались в прах. Бог Урожая (если он существовал) сегодня явно был на стороне парня с лопатой, а не старика с бубном. – Кудес говорит с Небом, – дипломатично, но жестко сказал Гостомысл. – А нам жить на Земле.

Староста вернулся на лавку. – Вот мое слово: никто не смеет трогать дом Вдовы. Кто обидит Андрея – обидит мой амбар. А ты, – он ткнул пальцем в Андрея, —будешь учить нас. Как эту "белую пыль"готовить. И как семя отбирать. За науку заплатим. Не щепой – зерном и шкурами.

Андрей кивнул. – Договорились. Но сначала – обмен. Ваши мужики перекроют мне крышу на амбаре (солома текла). А я дам каждому двору по мешку такой репы. На развод. И на еду.

Толпа выдохнула. Они ждали жадности, а получили милость. – Слава Андрею! – крикнул Ванька, не сдержавшись. Его подхватили. Вышата, бывший главный враг, подошел, снял шапку и низко, в пояс, поклонился. Без слов. Просто признал поражение желудка перед разумом.

***

Вечер опустился на деревню синим покрывалом. Кудес стоял у своего капища, в тени идолов с пустыми глазами. Он слышал смех, доносившийся со стороны дома Милады. Сегодня там был пир. Даже Рябой принес им в подарок утку.

Жрец не ушел. Он не кричал и не проклинал. Он гладил череп ворона на посохе и смотрел на далекий, ровный огонек, вырывавшийся из трубы Андрея. Его унизили. Его слово, которое было законом сорок лет, сегодня взвесили и нашли слишком легким. Его богов подменили химией. В его груди ворочался холодный, скользкий ком ненависти. Это была не горячая злость драки. Это был яд, который настаивается годами.

– Слышит Землю, говоришь… – прошептал Кудес в темноту. – Земля глухая, староста. Она слышит только стук копыт и хрип умирающего. Этот пришлый накормил вас. Вы теперь жирные овцы. А жирных овец всегда приходят резать волки.

Он достал из складок одежды маленький мешочек. Внутри был не пепел и не трава. Там были сушеные шляпки Amanita virosa– бледной поганки. Или, может быть, семена белены. – Ешьте, – прошипел он. – Набивайте брюха. Мое время придет. Когда ваш сытый сон станет слишком глубоким, я приду будить.

Он развернулся и ушел в лес, туда, где жили тени, которые не боялись света от «чудо-печи». Война за умы была проиграна Андреем. Но война за души только начиналась.

Первый запас

Еда была спасена, но враг остался. Его звали Время. Урожай – это кредит, который природа выдает осенью под проценты. И процент называется гниль. Андрей знал статистику древнего мира. Треть собранного (если не половина) сгнивала в ямах до весны. Сырость, плесень, отсутствие вентиляции превращали золотистые корнеплоды в зловонную жижу к январю. Люди ели подгнившее, болели и умирали не от голода, а от токсинов.

– Не сваливать в кучу! – орал он на Петруху, который с размаху опрокидывал корзину в старый подпол. – Ты что делаешь? Это тебе не дрова! Каждый удар – синяк. На синяк сядет грибок.

Андрей стоял в центре старого погреба под домом Милады. Это была обычная сырая яма, обшитая гнилым тесом. Пахло затхлостью, землей и старой плесенью. В углу шелестели мыши. – Здесь хранить нельзя, – вынес вердикт он. – Это братская могила для овощей. Влажность сто процентов. Температура – как повезет. Вентиляции ноль. Углекислый газ скапливается внизу, овощи «задыхаются» и начинают бродить.

– Так везде хранят, – пожала плечами Милада, глядя сверху в люк. – Деды хранили… – Твои деды жили по сорок лет. А я хочу пожить подольше. Будем строить Овощехранилище. По науке.

***

На заднем дворе, где грунт был посуше (Андрей проверил уровень грунтовых вод, выкопав шурф), закипела работа. В этот раз Андрей был не одинок. Успех с репой сделал свое дело. К нему пришли мужики – те самые, что еще вчера смотрели косо. Вышата, чувствуя вину (и надеясь на долю), принес свою лучшую лопату. – Говори, колдун, что рыть, – буркнул он. – Глубже могилы или как?

– Роем котлован, – командовал Андрей. – Глубина два метра. Стены – под углом, чтоб не осыпались. Но самое главное…

Он вытащил чертеж на куске бересты. – Вентиляция. Это слово звучало для них как заклинание. Андрей объяснил проще: – Погреб должен дышать. Вдох и выдох. Две трубы. Одна, приточная, идет до самого пола. Холодный воздух тяжелый, он падает вниз. Другая, вытяжная, – под потолком. Теплый воздух уходит вверх. Воздух будет меняться сам, без ветра. Сухо будет.

Мужики почесали затылки. – Трубы… Из чего? Дерево сгниет. – Из осины долбите. Или из глины лепите и обжигайте, как я печь делал. Глина лучше – мыши не грызут.

Через три дня во дворе вырос холм. Это была не просто яма, накрытая досками. Это был Земляной Холодильник. Стены обшили обожженными (от плесени) горбылями. Пол засыпали слоем речного песка (дренаж). Сверху – накат из бревен, слой глины (гидрозамок от дождей) и толстый слой дерна. Над "холмом"торчали два деревянных короба-трубы с крышечками-зонтиками от снега.

– А теперь самое главное, – сказал Андрей, когда погреб просох. – Технология закладки.

Милада, Ванька и Петруха перебирали репу. Каждую! Андрей учил их отбраковке: – С царапиной – в еду сейчас. Кривая – скотине. В погреб – только идеальные. С целой кожей. С подрезанным (не оторванным!) хвостом и ботвой.

Внизу, в прохладном сумраке нового хранилища, стояли деревянные закрома. Андрей приказал насыпать на дно слой сухого песка. – Кладем ряд репы. Чтобы бока не касались. Сверху сыпем песок. Снова репу. Снова песок. Песок, он как губка. Влагу лишнюю возьмет, гниль не пустит от больной репки к здоровой. Это – карантин.

К вечеру работа была закончена. Милада стояла у входа, утирая пот. – Столько возни… – прошептала она. – Но пахнет там… свежестью. Не гнилью. – Там сейчас плюс четыре, – прикинул Андрей. – И влажность восемьдесят пять процентов. Идеально. Она будет спать, как красавица в хрустальном гробу, до мая. Свежая, хрустящая.

Он посмотрел на две трубы, торчащие из земляного холма. Одну он немного прикрыл заслонкой – на ночь обещали заморозки, тягу нужно уменьшить. – А мыши? – спросил практичный Вышата. – Внизу – глиняный замок. Сверху – люк, обитый железом (Андрей использовал полосу от старой бочки, сэкономив драгоценный металл). И… – он улыбнулся. – Кота мы туда запустим. Ваську.

Солнце садилось. Андрей чувствовал, как гудит спина. Первый шаг к независимости от сезонов сделан. Зима больше не означала голодную смерть. Она означала просто время отдыха перед новым боем. Боем за Железо.

Плата

За окном стучал дождь. Осенний, нудный, вымывающий из мира все краски и превращающий дорогу в бурое месиво. Но в избе было тепло и сухо. Печь, ставшая центром их вселенной, ровно гудела. Она работала вполсилы, в экономном режиме, поддерживая комфортные +20. Андрей научился регулировать тягу так точно, что одного охапка дров хватало до утра.

За большим столом, сколоченным самим Андреем из гладких сосновых досок, сидела семья. Милада, дети, Ванька, Петруха. И Андрей. Перед ним стояла глиняная миска. Не щербатая плошка для собак, из которой он ел в хлеву весной. Это была новая, глубокая чаша с красной каймой. В миске дымилось рагу. Куски мягкой разваренной репы (сладкой, со своего огорода), лук, чеснок и – невообразимая роскошь – крупные куски свинины. Свинья, которую откармливали все лето объедками и ботвой "правильной"репы, пошла под нож. Она была жирной.

Андрей ел ложкой. Деревянной, но легкой и гладкой, вырезанной его рукой. Еда была простой. Но в ней был вкус победы. Белки. Жиры. Углеводы. Витамины. Его тело, истощенное за полгода стресса, каторжного труда и «диеты» из лебеды, жадно впитывало каждую калорию. Он чувствовал, как энергия расходится по венам горячей волной. Впервые за всё время попадания он наелся до состояния приятной тяжести, а не до судорог пустого желудка.

Милада отложила ложку и посмотрела на него. В свете лучины (нет, уже сальной свечи – жира теперь хватало) она выглядела иначе. Она больше не была изможденной бабой. Щеки порозовели, в глазах появился спокойный блеск сытой женщины. Она встала и подошла к лавке у стены. Там лежал сверток.

– Держи, – сказала она, протягивая его Андрею. Голос у неё дрогнул, но взгляд был прямым.

Андрей развернул грубую льняную ткань. Внутри лежала рубаха. Новая. Белая (отбеленная на снегу и в щелоке), с вышивкой красной нитью по вороту и рукавам. Вышивка была не просто узором. Это были символы-обереги: ромбы (поле), кресты (огонь), засеянное поле. Это была рубаха не батрака. Это была рубаха Хозяина. Мужа. Главы рода.

В этом мире одежду не покупали. Её ткали, шили и вышивали женщины своими руками долгими зимними вечерами. Подарить мужчине рубаху, сшитую для него, означало признать его "своим". Сказать: «Ты – часть моей жизни. Ты – моя защита».

– Твоя старая совсем истлела, – буркнула Милада, отводя глаза. – Дыра на дыре. Срам. А эта… лён я чесала сама. Нить сучила туго. В бою не порвется.

Андрей провел ладонью по ткани. Жесткая, но теплая. Он вспомнил свою фирменную флиску «Columbia» и джинсы. Сейчас они лежали в сундуке, постиранные, но бесполезные тряпки из другого мира. А этот лен был здесь и сейчас. Бронежилет его нового статуса.

– Спасибо, Милада, – тихо сказал он. Он встал, снял свою ветхую рубаху (в избе было достаточно тепло). На его плечах и спине бугрились новые мышцы – результат переноски тяжестей. Шрамы от порезов и ожогов извести зажили, но оставили белые следы. Он надел обновку. Лён пах травами и руками женщины. Ворот сел идеально, не давя на шею.

Дети за столом перестали жевать. Петруха с Ванькой переглянулись. Для них этот момент был ритуалом. Переход власти. Раньше "дядька Андрий"был умным чужаком. Теперь он стал Отцом.

Милада подошла и поправила ворот на его груди. Её пальцы коснулись его кожи. – Впору, – констатировала она. Потом подняла глаза. В них стояли слезы, которые она тут же сердито смахнула. – Ты нас вытащил, Андрий. Я думала, помрем. А мы живем. Мы богаче Старосты. Погреб ломится. – Мы работали, Милада. Это просто плата. – Нет. Другие тоже работают. Но у них нет… света в голове.

Она вдруг встала на цыпочки и быстро, неловко поцеловала его в колючую щеку. – Носи с честью. И… не уходи. Я слышала, ты с охотниками про Дальние Камни говорил. Не ходи. Оставайся. Мы тебе и в городе избу срубим, если здесь тесно станет.

Андрей посмотрел на неё. На теплый, сытый дом. На чистых детей. На полную миску мяса. Соблазн был велик. Остаться. Быть просто зажиточным мужиком, самым умным на деревне. Жить спокойно, плодить детей, умереть от старости в 50 лет на печи. Это было счастье. Простое, человеческое счастье V века.

Но потом он посмотрел на свою руку. На белые шрамы от извести. Земля кислая. Она снова окислится через три года. Известняка здесь мало. Руда – дрянь. Инструменты ломаются. Лекарств нет (если придет настоящая оспа, зола не спасет). Враги рано или поздно придут за этим богатством. И вилы их не остановят.