Красная зона

Мужчина в двубортном пиджаке вежливо кивнул мне, раскрыл на коленях кожаную папку и достал оттуда распечатку моего вторничного протокола осмотра Марины.

— Валерия Сергеевна, — заговорил адвокат бархатным, хорошо поставленным голосом. — Мой доверитель находится в глубочайшем потрясении от трагической гибели любимой жены на крыльце дома. К сожалению, из-за вашего эмоционального заявления в холле следствие сейчас пытается привязать этот несчастный случай к бытовому конфликту. И единственным камнем преткновения выступает ваша запись от прошлого вторника, где вы наряду с вывихом плеча указали наличие у пациентки ушиба мягких тканей скуловой области.

Холодная волна ярости медленно поднялась от моих кончиков пальцев к голове.

Я перевела взгляд с адвоката на Максима.

— И что именно вы называете технической неточностью, Максим Андреевич? — тихо спросила я.

Максим отвел глаза к лампе, потер переносицу и заговорил быстро, с жаром человека, который искренне считает себя благодетелем:

— Лер, ну давай смотреть на вещи трезво! Пациентку уже не вернешь, как бы ужасно это ни звучало. А тебе завтра утром бухгалтерия выставит счет еще на сто девяносто тысяч, плюс за каждую неделю его реабилитации набежит круглая сумма. Где ты возьмешь такие деньги? Станислав Юрьевич предлагает абсолютно законный компромисс: его клиент прямо сейчас через благотворительный фонд вносит на счет клиники полную стоимость лечения и реабилитации твоего отца, плюс выплачивает тебе личную компенсацию за дневной инцидент в холле в размере пятисот тысяч рублей. А от тебя требуется только одно: написать сейчас рапорт на мое имя о том, что во вторник при заполнении электронной карты ты в спешке перепутала вкладки и внесла строчку про гематому на лице Марины Громовой из карты другой пациентки.

В кабинете воцарилась звенящая тишина.

Я смотрела на Максима, который сидел передо мной в своем белоснежном халате врача и с заботливым видом предлагал мне продать убитую Марину за полмиллиона рублей.

— То есть вы предлагаете мне сфальсифицировать медицинские документы и выпустить на свободу убийцу, который сегодня днем проломил жене череп? — четко произнесла я.

Адвокат в кресле поморщился:

— Зачем такие громкие слова, доктор Воронова? Следствие разберется в причинах падения и без старой справки о вывихе плеча. Подумайте о своем больном отце в реанимации и о своей карьере. Ведь если мы не найдем взаимопонимания, защита моего клиента будет вынуждена подать встречный иск против вас лично за некачественное проведение реанимационных мероприятий сегодня днем. Как подтвердил ваш заведующий, вы тридцать пять минут качали пациентку в нарушение протокола и сломали ей три ребра, что могло усугубить состояние...

Я медленно повернула голову к Максиму:

— Ты дал им письменное заключение о том, что я неправильно проводила реанимацию?

Максим густо покраснел и затараторил, разводя руками:

— Лера, я еще ничего не подписывал! Меня просто спросили как руководителя отделения о ходе реанимации! Я же тебя вытащить из долговой ямы пытаюсь, дуреха! Подпиши рапорт об ошибке в карте за вторник, закрой все свои кредиты и долги перед клиникой за одну минуту, и никто никаких жалоб на тебя подавать не станет!

Перед моими глазами встало серое, неподвижное лицо Марины на операционном столе и белый уголок визитки кризисного центра в кармане ее куртки. Та единственная ниточка надежды, за которую она не успела ухватиться при жизни. И теперь эти двое предлагали мне за полмиллиона рублей отнять у нее даже право на посмертное правосудие.

Если ради оплаты больничного счета нужно превратиться в такую же продажную мразь, как Соколов, я лучше пойду мыть полы по ночам в три смены.

Я шагнула к столу, взяла лежащий перед Максимом чистый бланк рапорта об ошибке и медленно разорвала его на четыре части, бросив клочки прямо в его фарфоровую чашку с кофе.

— Передайте своему подзащитному, Станислав Юрьевич, — сказала я, глядя сверху вниз на побелевшего адвоката, — что завтра в девять утра я лично поеду в следственный комитет и дам развернутые показания под протокол. И про вывих, и про его угрозы в смотровой, и про сегодняшний визит его защитника с предложением взятки должностному лицу при свидетеле. А если вы или ваш заведующий вздумаете задним числом стереть строчку из электронной базы клиники, копия первичной карты с моей печатью уже с шести вечера лежит на столе у судмедэксперта в городском морге.

Я развернулась и пошла к выходу.

— Ты об этом пожалеешь, Воронова! — крикнул мне в спину Максим. — Завтра к обеду не закроешь долг по кассе за палату отца, я лично прикажу перевести твоего папашу из нашей реанимации в коридор районной больницы по месту жительства!

Я вышла в коридор и захлопнула за собой дверь кабинета, даже не удостоив его ответом.

В раздевалке я переоделась в уличную одежду, забрала сумку и толкнула тяжелую входную дверь клиники на морозный ночной воздух.

Часы показывали половину первого ночи. Метро уже закрылось, а на карте после оплаты депозита оставалось шесть тысяч рублей.

Я спустилась по ступенькам пандуса к пустой заснеженной стоянке, доставая телефон, чтобы вызвать самое дешевое такси до Катькиного дома, как вдруг у края тротуара в темноте под липами мягко зажегся свет салона припаркованного темного внедорожника.

Щелкнул замок, водительская дверца открылась, и на освещенный фонарем снег вышел Даниил Вяземский.

В своем строгом сером пальто, без шапки, с легким облачком пара у губ. Увидев меня на ступеньках, он быстро шагнул навстречу с тревожным и участливым лицом.

— Валерия Сергеевна! — произнес он, останавливаясь перед нижней ступенькой. — Слава богу, вы наконец вышли. Как ваш отец?

Я застыла на крыльце, сжимая в руке телефон, и по спине у меня пробежал ледяной озноб.

Час ночи. Пустая больничная парковка. О том, что моего отца четыре часа назад привезли в «Гелиос» с инфарктом, не знал вообще никто за пределами отделения.

— Откуда вы знаете про моего отца, Даниил Игоревич? — тихо спросила я, не спускаясь со ступеньки. — И что вы делаете у клиники в час ночи?

Уличный фонарь освещал его спокойное лицо и темный внедорожник у края тротуара. В половине первого ночи вокруг не было ни души, только редкий снег кружился над пустой больничной парковкой.

— Откуда вы знаете про моего отца, Даниил Игоревич? — повторила я вопрос, не спускаясь с крыльца. — И как вы здесь оказались в такое время?

Вяземский сделал шаг к лестнице, остановившись на вежливом расстоянии, сунул здоровую правую руку в карман своего серого пальто и достал оттуда знакомую связку ключей на стальном кольце с потертым синим брелоком домофона.

Мою собственную связку ключей от нашей квартиры.

Я ошеломленно уставилась на ключи в его ладони, а свободной рукой машинально хлопнула себя по карманам пальто. Пусто.

— Вы оставили квартиру нараспашку, Валерия Сергеевна, — спокойно произнес Даниил, поднимаясь на две ступеньки и протягивая мне связку.

В памяти мгновенно вспыхнула картина того, как мы с Катькой и фельдшером втроем тащим тяжелый реанимационный щит с интубированным отцом через узкий порог. У меня в одной руке дыхательный мешок, в другой — стойка дозатора с препаратами, счет шел на секунды, и про входную дверь я в тот момент даже не вспомнила.

— Но как вы оказались у нашей двери вечером? — растерянно спросила я, глядя ему в глаза.

— Мы с Сергеем Николаевичем созванивались днем по поводу вакансии в архиве строительного треста, — пояснил Вяземский. — Чтобы кадровая служба завтра оформила ему пропуск на собеседование, требовались данные его диплома и трудовой книжки. Чтобы не гонять пожилого человека через весь город по холоду, я предложил заехать к нему в девять вечера по пути из офиса и забрать документы лично. Когда в начале десятого я свернул в ваш двор, навстречу мне с включенной сиреной вылетел реанимобиль с логотипом клиники «Гелиос».

Он поправил очки на переносице и продолжил тем же спокойным тоном:

— У меня сразу возникло нехорошее предчувствие. Я поднялся на четвертый этаж и увидел распахнутую настежь входную дверь с вашими ключами в замке, включенный во всех комнатах свет, а на кухонном полу осколки чашки, упаковки от катетеров и пустые ампулы из-под адреналина. Я выключил свет, запер дверь на два оборота и сразу приехал сюда, чтобы вернуть вам ключи и узнать, как состояние Сергея Николаевича. В справочной мне сказали, что ваш отец в операционной, а вы находитесь внутри корпуса. Дергать вас в такой момент я не стал и просто решил дождаться у выхода.

Я молча смотрела на него, сжимая в кулаке возвращенные ключи.

Все мои подозрения, вспыхнувшие минуту назад при виде его машины, рассыпались в прах. Если бы он не приехал в девять вечера за документами отца, наша квартира простояла бы с распахнутой дверью и ключами снаружи до самого утра.

Мне даже стало неловко за свою вечную колючую настороженность. Пока что от этого сдержанного, воспитанного человека мы с отцом видели только помощь.

— Спасибо вам огромное, Даниил Игоревич, — уже мягче сказала я. — В той суматохе с остановкой сердца у меня действительно вылетело из головы, что дверь осталась открытой. Вы нас очень выручили.

— Главное, что вы успели довезти Сергея Николаевича вовремя, — ответил он. — Операция прошла успешно?

— Да, поставили два стента, кровоток восстановили. Сейчас он в кардиореанимации под наблюдением дежурной смены, состояние стабильное.

— Слава богу, — Даниил посмотрел на экран моего телефона с картой поиска машин и кивнул в сторону своего внедорожника. — Отменяйте вызов такси, Валерия Сергеевна. Садитесь в машину, салон уже прогрет. Ночью дороги пустые, я довезу вас за пятнадцать минут.

Я секунду поколебалась. Ноги после шестнадцати часов беготни гудели, на улице пробирал мороз, и отказываться от предложения человека, который и без того прождал меня полночи с ключами, было просто глупо.

— Хорошо, спасибо. Только мне не домой, а на улицу Строителей, к подруге, — сказала я, убирая телефон в карман. — У меня там вещи собраны на утреннюю смену, и оттуда до клиники ехать вдвое ближе.

— Разумеется, как скажете, — он открыл передо мной дверцу.

В салоне внедорожника было тепло и тихо, пахло едва уловимым древесным парфюмом. Я опустилась на мягкое сиденье с подогревом, пристегнула ремень и невольно прикрыла глаза на пару секунд, чувствуя, как от тепла начинает отпускать сковавший мышцы холод.

Даниил сел за руль и плавно вывел машину за шлагбаум на пустой ночной проспект. Рулил он спокойно, уверенно придерживая обод здоровой правой рукой.

Несколько минут мы ехали в комфортной тишине, под тихий шелест шин по припорошенному снегом асфальту.

— Сильно устали сегодня? — негромко спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

— Привычное дело, — я слабо усмехнулась, глядя на мелькающие за окном желтые огни светофоров. — В экстренной медицине спокойных понедельников не бывает, а сегодняшний просто решил побить все рекорды сразу.

Даниил бросил на меня короткий внимательный взгляд через стекла очков:

— А почему вы вообще выбрали именно скоропомощной стационар, Валерия Сергеевна? С вашей квалификацией и хваткой можно было спокойно вести плановый прием в каком-нибудь тихом диагностическом центре с девяти до шести и пить кофе в перерывах.

— В тихом центре со скуки умереть можно на третьей неделе, — честно ответила я. — Я еще в ординатуре поняла, что бумажная терапия не для меня. Мне нужно видеть результат работы сразу, здесь и сейчас: когда привозят человека на грани, а через час ты стабилизируешь показатели и передаешь его дальше живым. Хотя иногда это выматывает до предела.

— Охотно верю. Скажите честно, вы за эти шестнадцать часов на бегу хоть пообедать сегодня успели?

Я задумалась и поняла, что кроме утренней чашки кофе у Катьки на кухне и стакана воды из кулера у меня за весь день во рту не было ни крошки.

— Кажется, нет. Днем поток скорых шел сплошной стеной, а вечером было уже не до ужина.

Вяземский чуть сбросил скорость перед перекрестком, где светилась неоновая вывеска круглосуточной пекарни-кулинарии:

— Давайте я на две минуты остановлюсь у пекарни, возьму вам с собой горячего куриного бульона и сэндвич? Разогреете у подруги перед сном, на пустой желудок после такого стресса спать тяжело.

От этой простой заботы внутри шевельнулось странное, давно забытое чувство благодарности. Максим за все время нашего общения ни разу не поинтересовался, ела ли я на сутках, зато вчера в одиннадцать вечера требовал от меня таблицы после бани.

— Не нужно, Даниил Игоревич, правда, — я покачала головой. — У меня сейчас сил хватит только дойти до дивана и упасть лицом в подушку.

— Понимаю, — он не стал спорить, плавно прибавил газу и свернул в нужный квартал. — Тогда сразу к подъезду.

Через пять минут внедорожник мягко затормозил у Катькиного дома. Катька сегодня осталась дежурить в ночную смену в клинике, так что квартира была в моем полном распоряжении.

Я отстегнула ремень и повернулась к водителю:

— Еще раз спасибо вам за спасение нашей квартиры и за то, что довезли. Спокойной ночи.

— Отдыхайте, Валерия Сергеевна. Хорошего вам сна, — вежливо улыбнулся он, дожидаясь, пока я зайду в освещенный подъезд и за мной захлопнется магнитная дверь.

***

В половине восьмого утра я уже была в клинике. Переоделась в чистый хирургический костюм и первым делом поднялась на третий этаж в четвертый бокс кардиореанимации.

Отец пришел в себя после наркоза. Интубационную трубку убрали еще на рассвете, и теперь он полулежал на приподнятом изголовье кровати — бледный, осунувшийся, с прозрачными кислородными канюлями у ноздрей и датчиками монитора на груди.

Увидев меня в дверях бокса, он слабо шевельнул правой рукой поверх одеяла:

— Леруся...

Я подошла к кровати, проверила суточную сводку на экране монитора и скорость подачи препаратов на дозаторе. Ритм синусовый, семьдесят два удара в минуту, давление сто пятнадцать на семьдесят.

— Лежи спокойно и не поднимай голову с подушки, — строго сказала я, проверяя повязку на месте прокола артерии. — У тебя вчера полностью закрылся тромбом крупный сосуд сердца, на кухонном полу произошла клиническая смерть. Мы с Катей запустили сердце, а хирурги поставили два стента. Тебе очень повезло, что ты успел дозвониться мне до потери сознания.

Губы отца задрожали, а глаза наполнились влагой от пережитого страха.

— Я думал, все, конец мне пришел, дочка... — сипло прошептал он. — В груди будто раскаленный нож провернули... Это я сам виноват, старый дурак. Мне ведь Даниил Игоревич днем позвонил, сказал, что договорился насчет места в архиве треста и обещал в девять вечера заехать за моим дипломом и трудовой книжкой. А папки со старыми документами на самой верхней полке антресолей в коридоре лежали, под самым потолком...

Отец тяжело сглотнул и прикрыл веки:

— Я в восемь часов табуретку подставил, полез наверх и потянул на себя тяжелую картонную коробку с бумагами. Только снял ее с полки на вытянутых руках, как у меня перед глазами черные круги пошли и за грудиной огнем полыхнуло. Коробку в прихожей уронил, еле до кухни дошел корвалола накапать, да куда там...

Я поправила одеяло на его плечах.

— О работе сейчас даже не думай, — твердо сказала я отцу. — Твоя задача на ближайшие недели — лежать смирно и выполнять все назначения. Отдыхай, я зайду к тебе после обеда.

В девять утра я спустилась в административное крыло на втором этаже, куда по предварительному звонку приехал следователь районного управления Следственного комитета по делу о гибели Марины.

В течение сорока минут я под аудиозапись дала исчерпывающие показания: подробно описала вторничный прием Марины с вывихом плеча и гематомой на скуле, передала заверенные копии первичного осмотра и посмертного протокола с описанием прямоугольного вдавленного перелома виска, а в конце положила на стол письменный рапорт о ночном визите адвоката Станислава Юрьевича с предложением пятисот тысяч рублей за исправление медицинской карты.

Следователь внимательно прочитал мой рапорт, удовлетворенно кивнул и подшил лист в папку уголовного дела.

— Спасибо, Валерия Сергеевна, — сказал капитан, застегивая портфель. — С перстнем задержанного, на который вы вчера указали патрульным, экспертиза попала в точку: криминалисты ночью нашли в пазах оправы микрочастицы кожи и крови погибшей. А с вашим рапортом о попытке подкупа свидетеля мы сегодня же закроем гражданина Громова в СИЗО без права на домашний арест.

Когда я в начале одиннадцатого спустилась на первый этаж в свое отделение, у центральной стойки меня ждала старшая медсестра с утренней сводкой из расчетного отдела.

— Валерия Сергеевна, бухгалтерия в десять часов провела закрытие ночных счетов по стационару, — негромко сказала она, протягивая мне калькуляцию с синим штампом. — Тут по вашему отцу пришло уведомление о задолженности.

Я развернула лист и пробежала глазами строчки.

Итоговая сумма за выезд реанимобиля, коронарографию, два импортных стента и трое суток реанимации составляла четыреста девяносто тысяч рублей. За вычетом моего вчерашнего депозита в триста тысяч за мной числился долг в сто девяносто тысяч рублей, который требовалось погасить до пятницы.

Я нахмурилась, глядя на верхнюю графу бланка. В строке «Тарифный план» вместо положенной мне по трудовому договору пятидесятипроцентной скидки штатного врача стоял полный коммерческий прайс для пациентов с улицы. Со скидкой вся операция и реанимация стоили бы двести сорок пять тысяч, и моих трехсот тысяч в кассе хватило бы с остатком!

В этот момент из своего кабинета вышел Максим с папкой бумаг. Выглядел он после утренней беседы со следователем бледным и заметно нервным. Увидев меня у стойки с бланком бухгалтерии в руках, он замялся, отвел взгляд, но все же подошел ближе.

— Лера, — негромко заговорил он, потирая переносицу. — Я утром говорил с Аркадием Борисовичем по поводу твоего отца. Слава богу, что вы успели довезти его вовремя и стенты встали нормально. Я правда сочувствую, держись. И насчет вчерашнего вечера в кабинете... зря я вообще пустил этого адвоката Громова на порог, бес попутал, хотел как проще разрулить скандал для отделения.

— Оставь лирику, Максим, — холодно перебила я его, поднимая перед ним лист калькуляции. — Лучше объясни мне, почему бухгалтерия посчитала операцию моего отца по стопроцентному уличному прайсу и выставила мне долг в сто девяносто тысяч рублей? Где моя законная пятидесятипроцентная льгота сотрудника клиники?

Лицо Максима вытянулось, на скулах проступил виноватый румянец.

— Черт... — глухо выдохнул он, заглядывая в бланк. — Так они все-таки провели его через общую базу... Лер, клянусь, я к этому счету вообще руки не прикладывал! Это автоматическая блокировка программы один-эс в расчетном отделе. По уставу клиники корпоративная скидка родственникам блокируется компьютером автоматически, если у сотрудника в личном деле висит непогашенное дисциплинарное взыскание.

Я смерила его тяжелым взглядом:

— То есть твой вчерашний утренний выговор за планшет, который ты состряпал мне в отместку за таблицы, лишил меня скидки в двести сорок пять тысяч рублей?

— Да откуда же я вчера в десять утра мог знать, что вечером у твоего отца случится инфаркт?! — с искренней досадой и раскаянием воскликнул Максим, разводя руками. — Я тогда психанул после разноса у генерального, подписал этот дурацкий приказ сгоряча и сразу спустил курьером в отдел кадров! Я же вчера днем после драки в холле хотел его порвать, а кадровичка уже успела провести номер приказа через электронный реестр головной компании!

— Значит, иди сейчас в отдел кадров и отзывай свой приказ как ошибочный, — потребовала я.

Максим тяжело вздохнул и виновато опустил глаза:

— Я уже звонил начальнице кадров двадцать минут назад, как только мне из бухгалтерии копия твоего счета пришла! Не дает система удалить проведенный приказ задним числом! Снять выговор из базы досрочно теперь можно только через заседание конфликтной комиссии в конце месяца, либо за подписью генерального директора по результатам официальной проверки. А к генеральному я сейчас сунуться не могу, он после утреннего визита следователя на меня волком смотрит! Лер, ну прости, я правда не хотел тебя на такие деньги подставлять... Давай я попробую договориться с главным бухгалтером, чтобы тебе эти сто девяносто тысяч разбили на рассрочку хотя бы на три месяца?

Я смотрела на его растерянное, виноватое лицо, но легче мне не становилось.

— Не нужно мне твоих уговоров в бухгалтерии, Максим Андреевич, — ровно сказала я, забирая бланк со стойки. — Свои финансовые и кадровые вопросы я решу сама.

Я развернулась и в обеденный перерыв поднялась на пятый этаж в отдел кадров.

В просторном светлом кабинете за угловым столом сидел начальник кадровой службы Геннадий Борисович, сосредоточенно сверяя какие-то табели в мониторе компьютера. Увидев меня на пороге, он устало снял очки и отложил мышку в сторону.

— Валерия Сергеевна, если вы по поводу вчерашнего приказа о строгом выговоре, то ко мне полчаса назад уже звонил ваш заведующий, — сходу начал он тоном человека, которому порядком надоели чужие разборки. — Повторю вам то же самое, что сказал Максиму Андреевичу: документ проведен через электронный реестр вчера в одиннадцать утра. Удалить его из базы задним числом просто потому, что вы сегодня помирились с начальством, программа не позволит.

Я спокойно прошла к его столу и положила поверх папок два аккуратно заполненных листа.

— Я пришла не просить об одолжениях, Геннадий Борисович, — ровно ответила я. — Это официальное заявление об оспаривании незаконного взыскания. Поставьте, пожалуйста, отметку о принятии на втором экземпляре.

Кадровик удивленно приподнял брови, снова надел очки и придвинул к себе мой лист. По мере чтения его лицо становилось все более хмурым.

— Подождите, доктор Воронова, — он поднял на меня недовольный взгляд. — О каком нарушении процедуры вы говорите? Доктор Соколов предоставил служебную записку о халатном хранении рабочего оборудования и приложил к ней вашу собственную объяснительную от пятницы. Ваша подпись внизу стоит? Стоит. В чем претензия к отделу кадров?

— В том, что вы провели приказ, даже не заглянув в материалы внутренней проверки, — четко произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Во-первых, ту записку в пятницу я писала на имя начальника службы безопасности для поиска злоумышленников, а не для кадрового взыскания. Во-вторых, еще в пятницу вечером безопасники официально закрыли расследование и внесли в базу заключение о том, что мой планшет был взломан третьими лицами во время экстренной реанимации. Моей вины в том инциденте нет, виновные уже уволены.

Геннадий Борисович заметно переменился в лице и быстро застучал пальцами по клавиатуре, открывая внутренний архив службы безопасности.

— Максим Андреевич вчера утром просто вытащил из папки старую бумагу, чтобы свести со мной личные счеты за отказ выполнять его работу в мой выходной день, — продолжила я тем же спокойным тоном. — А сегодня утром из-за этого фиктивного выговора бухгалтерская программа заблокировала мою законную скидку сотрудника на экстренную операцию отца, и клиника выставила мне счет почти на двести тысяч рублей.

Начальник отдела кадров молча читал открывшийся на экране пятничный рапорт безопасников. С каждой секундой его лоб покрывался все более глубокими морщинами. Получить проверку из трудовой инспекции и судебный иск на крупную сумму из-за мелкой мстительности нового заведующего кадровикам явно не улыбалось.

— Соколов при подаче рапорта ни словом не обмолвился о закрытом расследовании службы безопасности, — глухо проговорил Геннадий Борисович, закрывая вкладку на мониторе. — Сказал, что вопрос согласован с руководством после утренней планерки.

— Меня не интересует, что именно вам сказал Соколов, — твердо ответила я. — Меня интересует отмена сфабрикованного приказа и разблокировка моей льготы по трудовому договору. Если до конца недели вопрос не решится внутри клиники, в понедельник я передам копию этого счета вместе с заключением службы безопасности в трудовую инспекцию.