Красная зона

Геннадий Борисович тяжело вздохнул, без лишних слов взял со стола прямоугольный штамп, с силой припечатал его к моему второму экземпляру и расписался в графе входящего номера.

— До инспекции доводить не нужно, Валерия Сергеевна, мы не враги себе, — уже совсем другим, сугубо деловым тоном произнес он, возвращая мне лист. — Оригинал вашего заявления я оставляю у себя. В четверг утром мы соберем внеплановую комиссию и официально аннулируем приказ Соколова как изданный без законных оснований. А в расчетный отдел я прямо сейчас отправлю служебное предписание приостановить взыскание ваших ста девяноста тысяч до четверга, чтобы вашего отца спокойно перевели из реанимации в обычную палату без всяких доплат.

— Спасибо, Геннадий Борисович. Жду решения комиссии в четверг, — кивнула я.

Я забрала заверенную копию заявления, убрала ее в папку и вышла в коридор с гордо поднятой головой.

В два часа дня я поднялась на четвертый этаж провести плановый осмотр Елены Станиславовны.

В гостиной люкса у окна стоял Александр Корсаков, разговаривая по телефону на английском языке. На нем был строгий костюм и белоснежная рубашка, весь его вид излучал ледяную деловую сосредоточенность.

Увидев меня, он коротко кивнул в знак приветствия, завершил разговор и убрал телефон в карман.

— Добрый день, доктор Воронова, — произнес он своим обычным холодным, отстраненным тоном. — Как сегодняшние анализы Елены Станиславовны?

— Добрый день, Александр Викторович. Динамика положительная, маркеры воспаления пришли в норму, кардиограмма спокойная, — так же сухо и строго по протоколу доложила я. — Сейчас я проведу дневной осмотр, а к пятнице при сохранении текущих показателей мы сможем готовить документы на выписку под амбулаторное наблюдение.

Корсаков смерил меня прохладным взглядом и коротко взглянул на часы на запястье:

— Хорошо. Оставьте вечерние рекомендации на столе, в три часа у меня совещание в министерстве. До свидания.

Он развернулся и вышел из палаты, даже не оглянувшись, а я спокойно прошла в спальню к Елене Станиславовне измерять давление.

Когда в половине четвертого я спустилась обратно на первый этаж в приемное отделение, желудок от голода уже сводило спазмом. За всей беготней с отделом кадров и обходами я снова пропустила обед в больничной столовой, которая закрылась ровно в три.

Я подошла к центральному посту взять истории болезни новых пациентов, как вдруг дежурная медсестра Оля с любопытной улыбкой подвинула ко мне плотный крафтовый пакет с витыми ручками, от которого невероятно вкусно пахло свежей выпечкой и горячим бульоном.

— Валерия Сергеевна, это вам десять минут назад курьер из ресторана доставил, — сообщила Оля. — Сказал, заказ полностью оплачен, просили передать лично в руки доктору Вороновой.

Я удивленно заглянула внутрь пакета.

Там в термоупаковке стоял горячий контейнер с прозрачным куриным бульоном, коробочка с запеченной индейкой и овощами, теплый зерновой хлеб и высокий стакан облепихового чая с медом. А под салфеткой лежала маленькая белая карточка доставки, на которой ровным шрифтом было выведено всего две строчки:

«Чтобы у лучшего врача экстренного отделения сегодня не закончились силы до конца смены. Приятного аппетита, Валерия Сергеевна. Д. В.»

Я перечитала короткую записку, забрала теплый пакет со стойки, прошла в пустую комнату отдыха и, открывая контейнер с бульоном, поймала себя на том, что впервые за эти бесконечно тяжелые двое суток на моих губах появилась легкая, теплая улыбка.

Глава 7

В комнате отдыха было тихо и полутемно. Я открыла горячий контейнер, вдохнула аромат куриного бульона со свежим укропом и только в эту секунду поняла, насколько сильно проголодалась за день.

От первой же ложки по телу разлилось приятное тепло, а гудящая с утра голова наконец прояснилась. Я не спеша съела мягкую запеченную индейку, запила обед густым облепиховым чаем с медом и достала телефон.

«Даниил Игоревич, спасибо за обед. Было очень вкусно и очень вовремя», написала я.

Ответ пришел почти сразу: «На здоровье, Валерия Сергеевна. Рад, что угадал со временем. Спокойного вам окончания смены».

Я убрала телефон в карман халата и улыбнулась.

К вечеру вторника отца перевели из реанимации в обычную двухместную палату на четвертом этаже, а в четверг утром комиссия отдела кадров за десять минут отменила приказ Соколова и вернула мне законную скидку сотрудника. Бухгалтерия тут же провела перерасчет за операцию, и остаток моих денег вернулся на карту. Долговая удавка, державшая меня в напряжении всю неделю, наконец исчезла.

В пятницу утром я стояла у сестринского поста, заполняя утренние листы назначений, когда из ординаторской быстрым шагом вышел Максим. Под глазами у него залегли темные круги от недосыпа, а в руке он сжимал планшет с картой только что поступившего по скорой пациента.

— Лер, посмотри четвертый бокс, я вообще ничего не успеваю, — торопливо бросил он, кладя планшет передо мной на стойку. — Привезли мужика сорока пяти лет. Острейшие боли в верхнем этаже живота, доскообразное напряжение мышц, давление падает, по УЗИ край печени увеличен и есть немного свободной жидкости. Классическая картина прободной язвы или деструктивного холецистита. Я уже дал команду готовить вторую операционную под лапаротомию, но мне через пять минут надо быть на ковре у совета директоров с квартальным отчетом. Проконтролируй подготовку и передай больного хирургам, ладно?

Я взяла планшет и пробежала глазами лабораторную сводку, которая подгрузилась в карту буквально минуту назад.

— Максим, подожди с операционной, — я нахмурилась, листая страницу вниз. — Ты свежую биохимию и газы крови видел? Амилаза и печеночные ферменты совершенно нормальные, лейкоцитоз минимальный, зато сатурация на кислороде еле дотягивает до восьмидесяти девяти, а в крови зашкаливает Д-димер. При чем тут прободная язва?

Максим раздраженно потер переносицу и посмотрел на наручные часы:

— Лер, ну не начинай хоть ты! У мужика живот каменный, до него дотронуться нельзя, он от боли кричит! Мало ли почему у него сатурация просела, может, на фоне болевого шока дышит поверхностно. Хирурги разрежут и на месте увидят, что там кровит или воспалилось.

— А если там ничего не воспалилось? — возразила я, поднимая на него взгляд. — Если мы сейчас подадим пациента с такой гипоксемией на стол и дадим ему общий наркоз, у него на вводной анестезии просто остановится сердце. Надо сначала исключить патологию грудной клетки.

— Какая еще тромбоэмболия, Воронова, не ищи экзотику там, где ее нет! — вспылил Максим, стукнув ладонью по папке. — Д-димер растет при любом остром процессе в брюшине, а дышит он поверхностно, потому что ему от боли вздохнуть полной грудью страшно! У мужика по всем учебникам клиника прободения, дежурный хирург его уже смотрел и берет на стол. Если он умрет на операции при подтвержденном остром животе, к нам ни один прокурор не придерется, мы действовали по стандарту. А вот если я сейчас тормозну операционную ради твоих догадок и у него в боксе рванет язва, под уголовную статью за неоказание помощи пойду именно я! Действуем по протоколу, готовь больного к разрезу!

— Извините, коллеги, что вмешиваюсь в ваш консилиум, — раздался справа спокойный, чуть насмешливый мужской голос.

Мы оба повернули головы.

У края стойки, небрежно прислонившись плечом к стене и засунув руки в карманы расстегнутого белого халата поверх темной футболки, стоял высокий темноволосый парень лет двадцати шести. На его груди висел новенький пластиковый бейдж клинического ординатора: «Лазарев Кирилл Сергеевич».

— Но если мы начнем вскрывать людям животы каждый раз, когда начальство опаздывает на совещание, у нас в морге очень быстро закончатся свободные полки, — с самым невинным лицом продолжил он, глядя прямо на побагровевшего Максима.

Соколов смерил парня уничтожающим взглядом с головы до ног:

— А ты еще кто такой?

— Кирилл Лазарев, ваш новый ординатор по распределению из медицинского управления, — охотно представился тот, ничуть не тушуясь. — Стою тут в углу уже десять минут, жду, пока вы подпишете мое направление, и попутно восхищаюсь смелостью вашей хирургической мысли.

— Закрой рот, стажер, пока я тебя обратно в твое управление с волчьим билетом не отправил! — отрезал Максим, выхватывая у него из рук бланк направления и размашисто черкая подпись. — Будешь закреплен за доктором Вороновой! А ты, Лера, без самодеятельности: через пятнадцать минут больной должен быть на столе у хирургов.

Максим сунул подписанный листок обратно ординатору и почти бегом направился к лифтам административного корпуса.

Я перевела взгляд на Кирилла. Парень смотрел вслед заведующему с откровенным весельем в серых с прищуром глазах, а затем повернулся ко мне и улыбнулся:

— Ну что, шеф, идем спасать человека от скальпеля, пока начальство рисует красивые графики?

— Застегни халат и иди за мной, умник, — бросила я, разворачиваясь к коридору интенсивной терапии. — Посмотрим, как ты работаешь руками, а не только языком.

В четвертом боксе на каталке метался крупный мужчина лет сорока пяти. Он лежал на спине с согнутыми в коленях ногами, прижимал ладони к правому подреберью и тяжело, со свистом хватал ртом воздух. Кожа лица и шеи отливала синевой, а набухшие яремные вены под подбородком проступали толщиной с палец.

Один только взгляд на эти вздувшиеся вены шеи сказал мне больше любых УЗИ.

— Давление семьдесят пять на сорок, пульс сто тридцать пять! — крикнула дежурная медсестра Катя, меняя флакон на стойке. — Хирурги звонят из предоперационной, спрашивают, почему не везем!

— Позвони в операционную и дай отбой, — скомандовала я, на ходу надевая перчатки и сдергивая с шеи фонендоскоп. — Кирилл, бери датчик портативного эхокардиографа, ставь на грудину. Смотрим правые отделы сердца!

Ординатор мгновенно потерял всю свою ленивую вальяжность. Движения его стали быстрыми, точными и собранными. Он за секунду выдавил гель на датчик, прижал его к грудной клетке пациента и уставился на черно-белый экран аппарата.

— Правый желудочек раздут как футбольный мяч, — четко доложил Кирилл, чуть меняя угол наклона датчика. — Межжелудочковая перегородка прогибается влево, давление в легочной артерии запредельное. Левый желудочек почти пустой, качать нечего.

— Все ясно, — выдохнула я, глядя на экран. — Никакой это не холецистит и не язва. У него массивная тромбоэмболия легочной артерии. Тромб перекрыл легочный ствол, правое сердце захлебнулось кровью, из-за застоя по нижней полой вене за полчаса раздулась печень и растянула глиссонову капсулу. Отсюда и дикая боль в правом подреберье, и ложный острый живот!

— Классическая маска, — азартно кивнул Кирилл, убирая датчик. — Начни его сейчас интубировать под полостную операцию, он бы у хирургов умер еще до первого разреза кожи. Растворяем тромб здесь?

— Да, до рентгеноперационной мы его с таким давлением просто не довезем, — я повернулась к медсестре. — Катя, срочно разводи актилизе сто миллиграммов для системного тромболизиса! Десять миллиграммов струйно в вену за две минуты, остальное в инфузомат на полтора часа! И подключай норадреналин на параллельный кран, держим давление!

В боксе закипела работа.

Пока Катя набирала тромболитик в шприц, у пациента на мониторе резко поплыл ритм, сменяясь хаотичными зубцами желудочковой тахикардии, а следом раздался протяжный писк изолинии. Мужчина на каталке обмяк и закатил глаза.

— Остановка кровообращения! — крикнула Катя.

— Кирилл, на грудную клетку, качай! — скомандовала я, вгоняя болюс препарата в катетер и перехватывая дыхательный мешок. — Нужно протолкнуть лекарство через коронары и легочный ствол вручную, иначе тромболитик просто останется стоять в вене!

Кирилл без лишних слов вскочил на подножку каталки, сцепил замком ладони на грудине пациента и начал продавливать грудную клетку мощными, ритмичными толчками. Капли пота выступили у него на висках, темная челка упала на лоб, но он держал темп сто десять нажатий в минуту как заведенный метроном, не сбиваясь ни на долю секунды.

— Адреналин кубик! Продолжаем качать, препарат должен дойти до тромба! — считала я вслух, сжимая мешок Амбу.

Пять минут. Восемь. На двенадцатой минуте непрерывного массажа, когда у любого врача уже начинают отваливаться руки, под ладонями Кирилла вдруг прошел мощный толчок, на экране монитора выскочил первый собственный комплекс, а за ним побежала частая, но живая синусовая дорожка.

Синева с лица пациента начала медленно сходить прямо на глазах, сменяясь розовым румянцем. Тромб в легочной артерии под действием препарата дал трещину, и кровь наконец хлынула в легкие.

— Сто десять на семьдесят! — радостно выдохнула Катя, глядя на надувающуюся манжету тонометра. — Сатурация девяносто шесть! Пошел родимый!

Кирилл тяжело перевел дух, вытер плечом мокрый лоб и спустился с подножки каталки, разминая затекшие запястья.

В эту самую секунду стеклянная дверь бокса распахнулась, и на пороге появился вернувшийся с совещания Максим в сопровождении дежурного абдоминального хирурга.

— Почему пациент до сих пор в приемном, а не на столе в операционной?! — с порога начал Соколов, но тут же осекся, увидев пустой флакон из-под актилизе на стойке и ровные цифры давления на мониторе. — Вы что тут делали?

Я стянула резиновые перчатки и бросила их в желтый бак для отходов.

— Провели системный тромболизис и реанимацию при массивной ТЭЛА, Максим Андреевич, — спокойно ответила я. — У твоего пациента с «острым животом» тромб перекрыл легочный ствол, а живот болел из-за острого венозного застоя в печени. Сейчас переведем его в кардиореанимацию под наблюдение.

Пожилой хирург за спиной Максима заглянул в распечатку ЭКГ и снимок УЗИ сердца, уважительно покачал головой и похлопал меня по плечу:

— Ну, Валерия Сергеевна, спасла ты и мужика, и нашу бригаду от греха. Высший пилотаж!

Хирург вышел из бокса, а Максим остался стоять у дверей, заливаясь густой краской стыда и злости. Признавать свою ошибку при подчиненных, да еще и на глазах у нового ординатора, было для него настоящей пыткой.

— Доктор Соколов, вы только сильно не расстраивайтесь, — с самым участливым видом подал голос Кирилл, опираясь локтем о край стойки и глядя на заведующего ясными глазами. — Зато у нас теперь есть железное правило для отделения: если вы назначаете кому-то срочную операцию на животе, значит, надо сразу звать Валерию Сергеевну и лечить легкие. Очень удобный метод диагностики от противного.

Катя у капельницы уткнулась лицом в папку и прыснула.

У Максима от бешенства заходили желваки на скулах. Он перевел тяжелый взгляд с ухмыляющегося Кирилла на меня:

— Зайдешь ко мне после обхода с историей болезни, Воронова. А ты, Лазарев, будешь у меня всю следующую неделю в ночные смены приемник разгребать, раз у тебя столько лишней энергии!

Дверь бокса с грохотом захлопнулась.

Я повернулась к ординатору и строго свела брови, хотя сдержать улыбку после того, как они вдвоем с хирургом утерли нос Максиму, было почти невозможно:

— Ты зачем заведующего с первого же дня дразнишь, Лазарев? Жить в отделении надоело?

Кирилл легко пожал широкими плечами и улыбнулся мне так открыто, что вокруг глаз собрались лучики мелких морщинок:

— Терпеть не могу напыщенных павлинов, которые прикрывают свою лень чужими спинами, Валерия Сергеевна. А вот работать в четыре руки с красивой женщиной, которая за секунду ставит диагноз по венам шеи, мне понравилось куда больше. Так что ночными сменами меня не испугать, тем более если дежурить мы будем вместе.

— Иди оформляй переводной эпикриз в кардиореанимацию, казанова, — покачала я головой, выходя из бокса мыть руки. — И чтоб через двадцать минут карта лежала у меня на столе.

Без десяти двенадцать я поднялась на четвертый этаж проводить Елену Станиславовну домой.

В светлой гостиной люкса у дверей уже стоял собранный дорожный чемодан. Сама Елена Станиславовна в элегантном пальто цвета топленого молока выглядела посвежевшей и бодрой. Увидев меня, она тепло улыбнулась и взяла меня за обе руки:

— Лерочка, милая, спасибо вам за каждую минуту заботы. Вы не просто блестящий врач, у вас удивительно сильный характер. Обещайте, что через две недели на контрольном приеме принимать меня будете только вы.

— Обязательно, Елена Станиславовна, я сама запишу вас в свое расписание, — искренне улыбнулась я ей в ответ. — Главное, не забывайте принимать таблетки по утренней схеме.

Из спальни с папкой документов вышел Александр Корсаков в строгом темно-синем костюме. Он отдал распоряжение помощнику забрать багаж матери в машину, после чего остановился в двух шагах от меня.

— Спасибо за работу, доктор Воронова, — произнес он своим обычным сдержанным, прохладным тоном, но во взгляде темных глаз читалось явное уважение. — Если в будущем у вас возникнут любые разногласия с руководством этой клиники, мой прямой номер у вас есть.

— Благодарю, Александр Викторович, но думаю, это не потребуется, — вежливо ответила я, выдерживая его прямой взгляд. — Всего вам доброго.

Мы вышли из палаты в широкий ковровый коридор четвертого этажа. Помощник катил чемодан к вип-лифту, Корсаков шел под руку с матерью, а я направилась к служебной лестнице, как вдруг двери грузового лифта с тихим звоном разъехались, и на этаж вышел Кирилл с двумя большими картонными коробками горячей пиццы и папкой историй болезни под мышкой.

Увидев меня, он тут же прибавил шагу, совершенно не обращая внимания ни на представительного мужчину рядом, ни на его охрану у лифта.

— Валерия Сергеевна, а я вас по всему первому этажу ищу! — бодро объявил ординатор на весь коридор, подходя вплотную и ловко придерживая меня свободной ладонью чуть выше локтя, чтобы развернуть к себе. — Мы спасенного пациента сдали в реанимацию, он уже в сознании и просит передать привет своему ангелу-хранителю! Идемте скорее в ординаторскую, я взял горячую пиццу с грушей и горгонзолой специально для вас, пока не остыла!

Елена Станиславовна у лифта с любопытством обернулась, приподняв бровь, а Александр Корсаков пристально уставился на парня.

Его ледяной взгляд скользнул по руке Кирилла на моем предплечье, затем поднялся к его молодому, смеющемуся лицу.

— Кто это, Воронова? — спросил Корсаков, не двигаясь с места.

Я аккуратно отвела руку Кирилла со своего локтя:

— Это наш новый ординатор экстренного блока, Александр Викторович. Доктор Лазарев.

Кирилл наконец повернул голову к миллиардеру, встретил его тяжелый взгляд совершенно спокойной, чуть дерзкой улыбкой человека, которому абсолютно плевать на чужие миллионы и связи, и вежливо кивнул:

— Добрый день. Простите, но я вынужден украсть у вас Валерию Сергеевну, у нас законный обеденный перерыв после тяжелой реанимации. Пойдемте, шеф, пицца остывает!

И пока Корсаков молча буравил его взглядом, а Елена Станиславовна прятала в воротник пальто лукавую улыбку, Кирилл невозмутимо придержал передо мной дверь на лестницу.

Остаток пятничной смены пролетел на одном дыхании. Работать в паре с Лазаревым оказалось на удивление легко: он схватывал на лету, не боялся грязной работы, виртуозно ставил подключичные катетеры и при этом умудрялся так шутить в перерывах, что в нашей вечно мрачной ординаторской впервые за месяц стоял дружный смех. Даже Максим, заглянувший после обеда проверить журналы и увидевший, как Кирилл наливает мне кофе и что-то увлеченно рассказывает, сидя на краю моего стола, мрачно поджал губы и молча ретировался к себе в кабинет.

В половине восьмого вечера, когда поток дневных скорых схлынул, я вышла к центральному посту приемного отделения закрыть сводку за день.

В этот момент дверь третьей смотровой открылась, и в холл вышел Даниил Вяземский вместе с хирургом Беловым.

Черной поддерживающей повязки на его руке больше не было. Он спокойно застегивал манжету белой рубашки на левом запястье под расстегнутым серым пальто.

— Ну вот и порядок, Даниил Игоревич, рубец чистый и ровный, — добродушно проговорил Белов, пожимая ему руку. — Швы сняли, можете забыть дорогу в нашу перевязочную.

— Благодарю вас, доктор, — вежливо ответил Вяземский.

Когда Белов ушел в ординаторскую, Даниил повернул голову к стойке, встретился со мной взглядом и неторопливо подошел ближе. Без больничной перевязи и прежней бледности он выглядел еще более собранным и статным, а за стеклами очков светилась спокойная, теплая улыбка.

— Добрый вечер, Валерия Сергеевна, — он чуть приподнял левую кисть, показывая аккуратно застегнутый рукав. — Как видите, меня только что официально выписали.

— Поздравляю с выздоровлением, Даниил Игоревич, — я улыбнулась ему в ответ, откладывая ручку. — И спасибо вам еще раз за помощь на этой неделе. Отца уже перевели в общую палату, он идет на поправку.

— Я очень рад за Сергея Николаевича, — мягко сказал он, а затем посмотрел на меня чуть внимательнее. — Кстати, Валерия Сергеевна. В прошлую субботу у лифта вы сказали мне, что ваше железное правило запрещает вам пить кофе или ходить на концерты со своими пациентами.

Я замерла, глядя в его внимательные серые глаза.

— Теперь моя амбулаторная карта закрыта и сдана в архив, — с легкой полуулыбкой продолжил он, оставаясь стоять по ту сторону стойки и не пытаясь нарушить личное пространство. — Поэтому если через полчаса после окончания вашей смены вы позволите мне пригласить вас на ужин, ваше врачебное правило нисколько не пострадает. Но я, разумеется, не настаиваю: решение полностью за вами.

Из коридора за моей спиной как раз вышел переодевшийся в джинсы и кожаную куртку Кирилл, собираясь попрощаться до понедельника, но, увидев у стойки незнакомого мужчину в очках и дорогом пальто, с которым я разговаривала, притормозил на полшага и с прищуром посмотрел на Вяземского.

Даниил даже не повел бровью. Он спокойно ждал моего ответа, оставляя мне полное право самой сделать шаг навстречу. И я вдруг поймала себя на том, что мне впервые за долгое время совершенно не хочется искать повод для отказа.

— Сегодня пятница, Даниил Игоревич, и после такой смены у меня нет ни одного повода отказываться от ужина, — ответила я, закрывая папку со сводкой. — Дайте мне пятнадцать минут сдать дежурство и переодеться.

— Договорились. Буду ждать вас внизу у выхода, — улыбнулся Вяземский.

Не успел он отойти от стойки, как рядом со мной вырос Кирилл со спортивной сумкой на плече.

— Валерия Сергеевна, вы же собирались после смены сразу домой отсыпаться? — громко поинтересовался ординатор, в упор разглядывая Даниила с прищуром. — Мы с ребятами из кардиологии идем в бар на углу отмечать мое боевое крещение. Поехали с нами, там музыка и коктейли, всяко веселее, чем зевать за протокольными беседами.

Я уже открыла рот, чтобы осадить стажера, но Даниил повернул голову к Кириллу первым. За стеклами очков мелькнула насмешливая искра.

— Боюсь, молодой человек, в баре на углу у вас сегодня нет шансов, — с легкой улыбкой произнес Вяземский, окинув Кирилла взглядом. — Вы ведь за день так устали раздавать советы заведующему, что рискуете уснуть прямо в бокале. А Валерию Сергеевну я у вас на этот вечер забираю. Хороших выходных.

Кирилл открыл было рот, чтобы съязвить в ответ, но под прямым взглядом Даниила вдруг осекся. Нахальная ухмылка сползла с его лица. Он сунул руки в карманы куртки и коротко бросил мне:

— До понедельника, шеф.

Когда за ординатором закрылись двери отделения, я рассмеялась. За весь день Лазарева не смогли унять ни Соколов, ни Корсаков, а Даниил уложил его на лопатки одной фразой.

В раздевалке у открытого шкафчика уже крутилась Катька, складывая в пакет форму.

— Ты куда это намылилась на ночь глядя? — прищурилась подруга, глядя, как я вместо привычной толстовки надеваю свитер, распускаю волосы и достаю из косметички блеск для губ. — Я сейчас через холл шла, видела у входа твоего юриста. Сдалась все-таки крепость?

— Идем ужинать, Кать, — ответила я, проводя щеткой по волосам. — Человек мне ключи ночью привез и отца фруктами завалил, глупо бегать от него по коридорам.