Красная зона

Бригада скорой помощи бегом вкатывала в отделение каталку, на которой металась девушка лет двадцати пяти в расстегнутом пуховике поверх платья. По ее шее и щекам расползались багровые пятна, веки отекли, а воздух она втягивала с надсадным свистом.

— В первую противошоковую! — крикнул врач скорой, заворачивая каталку в бокс. — Двадцать четыре года, забрали из стоматологического кабинета на соседней улице! Через пять минут после проводниковой анестезии ультракаином пошла сыпь и одышка! В машине сделали супрастин, но отек растет на глазах!

Мы с Кириллом и выбежавшим следом Максимом заскочили в бокс. Медсестра накинула на палец пациентки датчик пульсоксиметра и закрепила манжету тонометра. На экране высветилось давление сто десять на семьдесят и сатурация девяносто четыре.

Кирилл, окрыленный пятничным успехом, бегло глянул на монитор и бодро скомандовал медсестре:

— Гемодинамика стабильная, сатурация держится! Обычный отек Квинке средней тяжести.Набирайте дексаметазон восемь миллиграммов в вену и ставьте ингаляцию с будесонидом через небулайзер, сейчас снимем спазм без всяких трубок!

Максим, стоявший у изголовья каталки, за секунду сдернул с шеи девушки шарф, оценил взглядом то, как глубоко западают ее надключичные ямки на вдохе, и рявкнул на стажера:

— Какой к черту небулайзер, Лазарев, ты оглох?! Слышишь инспираторный стридор на вдохе?! У нее молниеносный отек гортани, а давление держится только на выбросе собственного адреналина перед коллапсом! Через минуту голосовая щель захлопнется намертво, и ты туда даже детскую трубку не протолкнешь!

Я приложила фонендоскоп к шее пациентки и поняла, что Максим попал в точку: воздух проходил через гортань как сквозь игольное ушко. Кирилл со своей самоуверенностью сейчас потерял бы драгоценные тридцать секунд.

— Максим прав! — отрезала я, отводя растерявшегося ординатора плечом от изголовья. — Адреналин ноль пять в бедро немедленно! Готовим набор для трудной интубации, трубку шестерку на жестком проводнике и на всякий случай скальпель для коникотомии!

Секунду спустя прогноз Максима сбылся с пугающей точностью: сосудистый тонус девушки рухнул, давление на мониторе провалилось до пятидесяти на двадцать, а сатурация покатилась вниз. Девушка посинела и потеряла сознание.

— Ввожу пропофол и рокуроний! — скомандовала я, работая на вене. — Максим, у тебя одна попытка до гипоксической остановки!

Максим перехватил ларингоскоп. В такие минуты с него слетала вся кабинетная спесь.

— Трубка на месте, раздувай манжету! — выдохнул он, подключая контур аппарата вентиляции.

Сатурация поползла вверх, но едва мы выдохнули, как кардиомонитор над каталкой залился тревожным писком: сегмент ST на второй дорожке резко взмыл вверх куполом, а следом посыпались залпы желудочковых экстрасистол.

— Острый коронарный синдром! — выкрикнул Кирилл, глядя на экран. — Сердце не выдержало дозы адреналина! Валерия Сергеевна, подключаем нитроглицерин на инфузомате, чтобы снять спазм сосудов?

— Да, разворачивай нитраты и зови кардиологов... — начала я, потянувшись к шкафу с ампулами,но Максим резко перехватил мою руку за запястье:

— Стой, Лера! Никаких нитратов, мы ей сейчас давление в ноль уроним и не соберем!

Я удивленно обернулась к нему:

— У нее подъем сегмента на три миллиметра и ишемия миокарда!

— Это не от нашего укола, посмотри на отведения! — быстро проговорил Максим, указывая пальцем на зубцы монитора. — Это синдром Коуниса первого типа — аллергический спазм правой коронарной артерии на гистаминовый шторм! Пока не задавим выброс медиаторов аллергии и не поднимем объем жидкости в русле, любые вазодилататоры ее убьют! Кирилл, открывай кран с кристаллоидами на полную струйно, в другую вену гормоны триста миллиграммов болюсом и дилтиазем микроструйно под контролем давления!

Я секунду смотрела на экран ЭКГ и мысленно чертыхнулась. Он снова оказался прав: я на автомате приняла элевацию за реакцию на адреналин, а Максим за две секунды распознал редчайшую аллергическую стенокардию и не дал мне ввести смертельный при низком давлении нитроглицерин.

— Выполняй, Лазарев, живо! — скомандовала я стажеру, сама набирая в шприц преднизолон.

Кирилл, с лица которого окончательно слетела вся утренняя спесь, молча и без единого возражения бросился к стойке с растворами.

Через четыре минуты после болюса гормонов и массивной инфузии купол на кардиограмме начал оседать, возвращаясь к изолинии, экстрасистолы прекратились, а давление выровнялось на ста десяти на семидесяти.

Максим стянул перчатки, бросил их в бак и тяжело опёрся руками о край раковины.

— Спасибо, что остановил с нитратами, Макс, — прямо сказала я, подходя к нему. — С синдромом Коуниса ты попал в яблочко, я его пропустила.

Кирилл у аппарата ИВЛ виновато переступил с ноги на ногу и негромко произнес:

— И со стридором в начале тоже... Извините, Максим Андреевич. Я думал, вы перестраховываетесь, а без вашей интубации мы бы ее потеряли.

Максим криво усмехнулся, глядя на свое отражение в зеркале над раковиной, а затем перевел взгляд на стеклянные двери бокса.

За стеклом в коридоре стояли главный врач Илья Борисович и капитан Следственного комитета с синей папкой в руках. Они пришли пять минут назад, но не стали входить внутрь, дожидаясь, пока мы стабилизируем тяжелую пациентку.

Илья Борисович открыл дверь противошоковой и с искренним сожалением посмотрел на Соколова:

— Как врач ты сегодня сработал безупречно, Максим Андреевич. Жаль, что о твоих поступках в кресле руководителя я сказать того же не могу. Передайте пациентку дежурному анестезиологу и поднимитесь оба ко мне в кабинет. Товарищ капитан ждет.

Через пятнадцать минут в кабинете на третьем этаже я поставила подпись под протоколом допроса, подтвердив каждое слово из своего вторничного рапорта о ночном визите адвоката.

Когда следователь забрал подписанные листы, вручил Максиму повестку и вышел за дверь, Илья Борисович положил на стол представление Следственного комитета.

— У меня просто в голове не укладывается, Соколов, — жестко проговорил главврач, глядя на сидящего напротив Максима. — У тебя ведь светлая голова и отличные руки реаниматолога, ты сегодня при мне вытащил девочку с редчайшим коронароспазмом. Зачем ты полез в эту грязь с адвокатом убийцы? Зачем вытащил из бухгалтерии личные счета Вороновой и устроил ночной торг вокруг истории болезни погибшей женщины?!

— Я не взял у того адвоката ни рубля, Илья Борисович, — глухо ответил Максим, глядя в пол. — Думал закрыть конфликт без шума в прессе и помочь Лере со счетом за операцию отца.

— А в итоге привел в клинику следователей по особо важным делам и подставил холдинг под статью о давлении на свидетеля, — отрезал Илья Борисович. — Представление следствия об отстранении тебя от административной должности я обязан исполнить сегодня же. Увольнять из клиники врача с твоими руками я не стану, но кресло заведующего ты освобождаешь. Переходишь линейным реаниматологом в графике дежурств без права подписи финансовых и судебных документов.

Главврач повернул голову ко мне:

— Валерия Сергеевна, с сегодняшнего дня принимайте руководство экстренным и реанимационным блоком. Оклад заведующего и формирование смен теперь на вас. Приказ отдел кадров принесет к обеду.

Максим поднял голову и посмотрел на меня — без прежней злости, с какой-то горькой усталостью человека, который сам своими руками разрушил все, к чему шел.

— Поздравляю с должностью, Валерия Сергеевна, — негромко сказал он, поднимаясь со стула и кладя на стол главного врача связку ключей от кабинета заведующего. — Смена внизу сегодня твоя. Пойду заполню карту той девочки со стоматологии.

Он вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь, а я осталась стоять у стола главного врача с непривычным ощущением: война с Максимом закончилась, и теперь вся ответственность за отделение лежала только на моих плечах.

Я взяла со стола связку ключей и спустилась на первый этаж.

У поста медсестер Кирилл заполнял на планшете карту девушки из стоматологии. Увидев меня, он виновато поднялся со стула:

— Валерия Сергеевна, как там наверху? Нам с Максимом Андреевичем сильно влетело за задержку в боксе?

Вместо ответа я прошла мимо стойки к двери с табличкой «Заведующий отделением», вставила ключ в скважину и повернула его на два оборота.

Кирилл замер с планшетом в руках, глядя то на открытую дверь, то на связку ключей в моих пальцах.

— Подождите... — его брови поползли вверх, а на губах появилась улыбка. — Соколова сняли?! То есть вы теперь мой начальник?!

— Исполняющая обязанности, — уточнила я, входя в кабинет и кладя ключи на стол. — Так что советую привести в порядок хвосты по выпискам, Лазарев. С сегодняшнего дня проверять карты буду я.

Ординатор шагнул следом за мной в кабинет, прикрыл дверь плечом и оперся ладонями о край стола, подавшись вперед. В его глазах снова заплясали чертики.

— Значит, теперь вы имеете право вызывать меня на ковер в любое время дня и ночи? — с прищуром протянул он, разглядывая мое лицо с расстояния вытянутой руки. — Даже не знаю,пугаться мне или радоваться, Валерия Сергеевна. Но за промах со стридором я вину искуплю.Хотите, останусь после смены помогать с графиками?

— Для начала иди прими скорую во втором боксе, помощник, — усмехнулась я, щелкнув папкой по его пальцам на столе. — И перенеси мои вещи из ординаторской сюда.

Едва Кирилл вышел, в дверь постучали, и на пороге появился Максим.

Он уже снял галстук и пиджак, оставшись в хирургической куртке. В руках он держал пустую коробку из-под бумаги, чтобы забрать вещи со стола.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Я ждала упреков или вспышки злости, но Максим просто подошел к стеллажу, сложил в коробку ежедневник, подставку с ручками и настольную рамку.

— Пароли от базы списания наркотических препаратов лежат в верхнем ящике под блокнотом, — глухо произнес он, не поднимая глаз от коробки. — Там же телефоны старших смены со станции скорой помощи. Если будут везти сочетанные травмы с трассы, звони напрямую диспетчеру Сидорову, он без согласования к нам лишние бригады не завернет.

— Спасибо, Максим, — ответила я. — В графике дежурств на эту неделю я твои смены трогать не буду. Выйдешь завтра в день на первый пост.

Он криво усмехнулся, прижимая коробку к груди, и наконец посмотрел мне в лицо:

— Можешь не деликатничать, Воронова. На моем месте ты бы меня вообще в ночные смены без вылазки загнала после вторничного счета по твоему отцу.

— Я расписание составляю по загрузке врачей, а не по обидам, — отрезала я. — В среду утром мне нужно на два часа отъехать в аэропорт проводить Катю, так что с восьми до десяти перекроешь приемник за меня.

Максим коротко кивнул и вышел из кабинета.

Не успела за ним закрыться дверь, как на столе зазвонил телефон внутренней связи. Я сняла трубку:

— Слушаю, Воронова.

— Валерия Сергеевна, еще раз с назначением, это директор по финансам, — раздался в динамике мужской голос. — Илья Борисович уже сообщил нам о перестановках. В связи с этим у меня к вам вопрос: помните проект модернизации блока на двенадцать миллионов, который в понедельник заморозили аудиторы холдинга Корсакова из-за отсутствия расчетов у Соколова?

— Помню, конечно. Таблицы и спецификации сохранены у меня на флешке.

— Замечательно! Тогда поднимайте материалы и готовьтесь к защите. Комитет холдинга во главе с Александром Викторовичем вернется к рассмотрению вашей сметы на этой неделе.

Я положила трубку на рычаг, и на экране моего мобильного тут же всплыло сообщение от Даниила:

«Лера, добрый день. Как прошла первая половина смены? Надеюсь, сегодня вечером мне удастся украсть вас на ужин хотя бы на час?»

Я смотрела на строчки сообщения, и внутри поднималось двоякое чувство. С одной стороны, в ушах все еще стоял голос Корсакова у камина, рассказывающий про микроавтобус без номеров и бойцов из бюро Вяземского. Но с другой — перед глазами стоял сам Даниил: как он чинил наш выбитый замок, как три часа ждал меня ночью на морозе с ключами от квартиры, как смешил меня за пятничным ужином и покупал гранаты для отца. Что, если Корсаков просто решил убрать со своей дороги мужчину, с которым увидел меня в ресторане?

И все же ехать с Даниилом вечером наедине я не решилась. Было неловко сочинять отговорки для человека, который не сделал мне ничего дурного, но осторожность взяла верх.

«Добрый день, Даниил. Сегодня не получится, меня час назад назначили и.о. заведующего отделением вместо Максима. До ночи буду принимать дела и перекраивать расписание дежурств»,— напечатала я в ответ.

«Даже так? Поздравляю от всей души, давно пора! Не смею отвлекать руководителя в первый день. Отпишитесь, когда освободитесь, я хотя бы довезу вас до дома».

«Не нужно, спасибо, я освобожусь поздно и возьму такси от крыльца».

Отправив сообщение, я убрала телефон в карман и с головой ушла в работу до самого вечера.

Во вторник в восемь утра я впервые встала во главе стола в ординаторской, проводя пятиминутку для заступающей смены.

Врачи и медсестры расселись вдоль стен. Максим устроился на крайнем стуле у окна, уткнувшись взглядом в папку, а Кирилл сел ближе всех ко мне, крутя в пальцах ручку.

— Коллеги, с сегодняшнего дня мы меняем порядок сортировки скорых в приемном отделении, — начала я, раскладывая перед собой схему из своего проекта. — Больше никаких очередей из каталок в общем коридоре. Вводим разделение потоков по шкале тяжести прямо у шлюза.Пациентов первой категории везем в противошоковую без оформления бумаг на стойке — регистратор сама подходит к боксу с планшетом. А для легких травм и самотека открываем четвертую смотровую, чтобы они не забивали руки реаниматологам.

— А кто на четвертой смотровой сидеть будет, Валерия Сергеевна? — подал голос травматолог Зотов. — У нас людей впритык.

— Будем чередовать ординаторов по два часа под контролем дежурного врача, — ответила я и посмотрела на Лазарева: — Кирилл Сергеевич сегодня открывает смену на первичном осмотре.Вопросы есть?

— Никаких вопросов, шеф, — бодро отозвался Кирилл, поднимаясь с места. — Разгрузим коридор в лучшем виде.

Новая схема сработала уже к полудню: впервые за месяц у центральной стойки не толпились родственники вперемешку с фельдшерами, а карты закрывались за пятнадцать минут вместо часа.

Около двух часов дня я заглянула в четвертую смотровую проверить, как справляется Лазарев.

На кушетке у стены сидел парень лет тридцати в кожаной куртке, прижимая ладонь к левому запястью. Кирилл стоял у негатоскопа, разглядывая снимок кисти.

— Ну вот, видишь, кости целы, — говорил ординатор пациенту, поворачиваясь к столу за бланком выписки. — Обычное растяжение связок сустава. Сейчас наложим фиксирующую повязку, купишь в аптеке мазь с диклофенаком, и можешь ехать домой праздновать второй день рождения.

— Что за случай, Лазарев? — спросила я, входя в бокс и беря со стола историю приема.

— Мелкое ДТП на перекрестке полчаса назад, Валерия Сергеевна, — доложил Кирилл. — Пациент затормозил на светофоре, ему в бампер въехала легковушка. Был пристегнут, подушка даже не сработала, только руль рукой неудачно удержал. Живот мягкий, грудная клетка целая, давление сто двадцать на восемьдесят. Выписываю на амбулаторное.

Я перевела взгляд с карты на пациента. Парень сидел на кушетке, чуть прищурив левый глаз, и время от времени потирал пальцами сторону шеи, где из-под ворота футболки виднелась полоса от ремня безопасности.

— На свет смотреть больно? — спросила я, подходя к нему вплотную.

— Да нет, доктор, просто левое веко как-то странно нависло после удара, будто соринка попала, — ответил мужчина, моргая. — И шею слева тянет, когда голову поворачиваю.

Я достала из кармана фонарик, посветила ему поочередно в оба глаза и повернулась к Кириллу:

— Подойди сюда и посмотри на зрачки.

Кирилл шагнул к кушетке, вгляделся в лицо пациента, и улыбка мгновенно сползла с его губ:

— Левый зрачок узкий и почти не реагирует на свет... И птоз верхнего века слева. Синдром Горнера?

— Именно, — я приложила мембрану фонендоскопа к шее парня прямо поверх следа от ремня безопасности. В наушниках отчетливо прослушивался систолический шум. — При рывке ремня безопасности произошел надрыв внутренней оболочки сонной артерии. Кровь пошла под стенку сосуда, гематома сдавила симпатическое сплетение шеи, отсюда и узкий зрачок с опущенным веком. Отпусти ты его сейчас домой с мазью для запястья — через два часа расслоение перекрыло бы артерию, и его привезли бы к нам с ишемическим инсультом в тридцать лет.

Парень на кушетке побледнел:

— Какой еще инсульт, доктор?! Я же своими ногами пришел!

— И поэтому вам запрещено вставать с этого места и крутить головой, — строго сказала я,нажимая кнопку вызова санитаров на стене. — Кирилл, бегом подавай каталку, везем на КТ-ангиографию сосудов шеи по цито и вызываем сосудистых хирургов на стентирование!

Когда через сорок минут диагноз расслоения сонной артерии подтвердился на томографе и пациента забрали в рентгеноперационную, Кирилл догнал меня в коридоре у ординаторской.

— Валерия Сергеевна, — он преградил мне путь, глядя сверху вниз с восхищением и виной одновременно. — Вы просто монстр диагностики. Я на эту полосу от ремня на шее даже внимания не обратил, уперся в снимок запястья...

— В экстренной медицине нет мелких аварий, Кирилл, — ответила я, останавливаясь напротив него. — Всегда раздевай пациента до пояса и смотри туда, где прошел удар ремня. Запомнил?

— На всю жизнь запомнил, шеф, — серьезно кивнул он.

В кармане моего халата завибрировал телефон. Я достала трубку и прочитала сообщение от Даниила:

«Лера, я сегодня освобожусь в семь в вашем районе. Заеду за вами после смены? Пообедаем или просто выпьем кофе, вы наверняка весь день на ногах».

Пришлось снова врать. От собственной лжи во рту появился неприятный привкус: человек просто звал меня выпить кофе после работы, а я шарахалась от него как от прокаженного.

«Даниил, спасибо, но сегодня меня ждет ночное дежурство, подменяю врача в реанимации. Из клиники выйду только завтра», — написала я, хотя собиралась уехать домой в восемь вечера.

«Вы себя совсем не бережете. Тогда до среды».

В среду в шесть утра я приехала к дому Катьки на улице Строителей.

Во дворе у подъезда уже стояло вызванное такси с открытым багажником. Мы вдвоем с водителем загрузили внутрь два чемодана, и всю дорогу до аэропорта Катька лихорадочно проверяла в папке распечатки билетов, страховку, приглашение из клиники и загранпаспорт с визой.

В зале вылета пахло кофе, духами из магазинов беспошлинной торговли и дорогой. Сдав багаж на стойке регистрации, мы отошли к ограждению перед зоной паспортного контроля.

До посадки оставалось двадцать минут. Катька вдруг перестала теребить ремешок сумки, подняла на меня глаза, и ее губы предательски задрожали.

— Ну вот и все, Лерка... — выдохнула она, и по ее щеке покатилась слеза. — Я два года этот немецкий зубрила, дни до вылета считала, а сейчас стою тут и реву как дура, потому что не хочу тебя одну оставлять!

У меня самой защипало в носу, а к горлу подкатил ком. Восемь лет мы с ней делили все пополам:студенческую лапшу в общежитии, ночные дежурства, страх перед первыми операциями и посиделки на ее кухне.

Я шагнула к ней и крепко обняла ее за плечи, уткнувшись лицом в ее воротник.

— Даже не вздумай реветь, анестезиолог, тушь потечет, немцев на границе распугаешь, — проговорила я сквозь слезы, которые сами собой побежали по щекам. — Я за тебя так рада,Катька. Ты лучшая из всего нашего выпуска, ты там им всем в Мюнхене покажешь, как надо работать.

— А ты тут как без меня будешь?! — всхлипнула подруга, обнимая меня за шею так сильно, что перехватило дыхание. — Папаша твой только после инфаркта, вокруг тебя эти два коршуна кружат — один со своими базами, второй с миллионами и приказами! Кто тебе мозги на место вправлять будет, если ты снова начнешь всех жалеть и тащить на своем горбу?!

— У меня теперь целое отделение в подчинении, мне некогда глупости делать, — я отстранилась,вытирая пальцами слезы с ее щек и пытаясь улыбнуться. — Как только приземлишься в Мюнхене и подключишь сим-карту — сразу напиши мне, поняла? И каждую субботу вечером созваниваемся по видеосвязи, никаких отговорок про дежурства!

— Клянусь! — Катька шмыгнула носом, вытерла глаза рукавом свитера и еще раз стиснула меня в объятиях. — Только попробуй пропустить хоть один звонок, Воронова, я первым же рейсом обратно прилечу! Береги себя, слышишь? И никому из этих двоих не верь на слово!

На табло над проходом загорелась строка начала посадки на рейс до Мюнхена.

Катька подхватила ручную кладь, приложила посадочный талон к турникету и, обернувшись у самой кабинки пограничника, помахала мне рукой. Я стояла у перегородки и смотрела ей вслед до тех пор, пока ее светлая макушка не скрылась за поворотом коридора.

Вернувшись в клинику к десяти утра с чувством пустоты внутри, я сменила Максима на посту и весь день провела за проверкой историй болезни и согласованием списков оборудования с отделом закупок.

В три часа дня телефон снова мигнул именем Даниила:

«Лера, три дня без отдыха — это нарушение трудового кодекса даже для заведующей. Жду вас сегодня в восемь в нашем ресторане?»

Я потерла виски. Внутри снова шевельнулась досада на саму себя за эту игру в прятки, но я заставила себя набрать очередной отказ:

«Простите, Даниил, сегодня тоже без шансов. Финдиректор потребовал к утру четверга сдать чистовую смету на закупку оборудования для отделения. Поеду домой работать за ноутбуком».

На этот раз ответ пришел без пожеланий хорошего вечера. Всего три слова:

«Понял вас, Лера».

Я отложила телефон со вздохом. Мне казалось, что он намек понял и отстанет от меня хотя бы до конца недели. Я плохо знала Даниила Вяземского.

В половине седьмого вечера, закрыв кабинет на первом этаже, я поднялась на четвертый этаж проведать отца перед уходом домой.

Толкнув дверь палаты, я застыла на пороге.

Сосед по палате дремал у стены в наушниках, а у кровати моего отца на стуле сидел Даниил. В белой рубашке с расстегнутым воротом, без очков, он с улыбкой расставлял фигуры на шахматной доске, которую держал на коленях отец. На тумбочке громоздилась коробка пирожных из пекарни и папка с бумагами.

— А вот и наше начальство пожаловало! — радостно объявил отец, заметив меня в дверях. — Леруся, иди сюда! Ты представляешь, тебя всю неделю из кабинета не вытащишь, а Даниил Игоревич про меня не забывает! Приехал проведать, еще и договор подряда из треста привез!

Я перевела взгляд с отца на Вяземского:

— Какой договор, папа?

Даниил поднялся со стула, застегнул пуговицу пиджака и посмотрел на меня открытым взглядом, в котором не было ни тени обиды за три дня моих отказов.

— Добрый вечер, Лера, — произнес он. — Поскольку врачи обещают выписать Сергея Николаевича уже в пятницу, отдел кадров треста оформил его на полставки консультантом архива. Первые папки с чертежами можно проверять прямо дома за столом, чтобы не ездить в офис по морозу. Я буду завозить бумаги пару раз в неделю после работы.

Я смотрела в его глаза и понимала: он раскусил мои отговорки еще вчера. И вместо того чтобы выяснять отношения по телефону, зашел с другой стороны. Уже в пятницу отец вернется в нашу квартиру, и теперь у Даниила будет повод приходить к нам домой в любой день с этими чертежами.

У лифтов Даниил достал из кармана пальто футляр и протянул мне:

— Хотел вручить за ужином еще в понедельник в честь вашего назначения, но раз заведующая неуловима, передаю на рабочем посту.

Я открыла крышку: на бархате лежала ручка в серебристом корпусе с гравировкой моих инициалов на колпачке.