Красная зона

Алена Климова

Красная зона

Глава 1

Аудиоверсия

По всей гостиной разносился омерзительный трезвон будильника. Звук, от которого хотелось кого-нибудь придушить. Желательно создателя утренних смен.

— Да выруби ты его уже! — раздалось от дверей.

Следом мне в лицо прилетело скомканное вафельное кухонное полотенце.

На секунду воцарилась тишина, а затем телефон на полу заверещал по третьему кругу.

— Лера, твою мать! — Катька заглянула в комнату из коридора, вооруженная деревянной лопаткой. — Он орет пять минут подряд! У меня на кухне тосты сгорели!

Стянув полотенце с носа, я свесила руку с дивана, нащупала холодный экран и ткнула пальцем наугад. Под ладонью мигнуло банковское уведомление: «Списание по кредиту: 48 500 руб. Доступный остаток: 1 340 руб.».

Прекрасное начало дня. Восхитительное.

Любоваться четырехзначной суммой до аванса желания было мало. Я заблокировала телефон и села, разминая затекшую шею. Дизайнерский диван в Катькиной гостиной шикарно смотрелся на страницах каталога, но за три ночи мой позвоночник проклял его создателей до седьмого колена.

На кухне пахло молотой арабикой и горелым хлебом. Катя, уже одетая в джинсы и водолазку, стояла у раковины и сосредоточенно скребла ножом обугленный тост. На столе дымились две кружки с кофе.

— Живая? — подруга обернулась через плечо и придирчиво уставилась на мою ключицу, с которой сползла футболка на одно плечо. — Ого. Почернел.

Я молча поправила одежду и опустилась на табурет, придвигая к себе кружку.

— Мазь на полке в ванной возьми, — бросила Катя, стряхивая крошки в мойку. — Сверкнешь такой красотой на пятиминутке — Игнатьев решит, будто мы по ночам в приемном покое бои без правил устраиваем.

— У меня под хирургичкой закрытый ворот будет, — отозвалась я, делая первый глоток обжигающего кофе. В голове наконец начало проясняться.

— Твой звонил вчера?

— Четыре раза.

— Брала?

— Я похожа на самоубийцу? Мне все равно сейчас домой заехать придется. Чистая форма в шкафу осталась, да и папку с документами для кадров забрать надо.

Катя отложила нож, уперлась бедром в столешницу и смерила меня тяжелым взглядом реаниматолога.

— Лер, возьми мой костюм из комода, размер один.

— Кать, семь утра. Он спит мертвым сном, — отмахнулась я. — Забегу на пять минут, схвачу вещи и сразу в клинику.

«И заодно проверю, все ли в квартире на месте», — добавила про себя.

Подруга открыла рот для гневной тирады, но вдруг осеклась. Вытерла ладони о полотенце и тихо опустилась на табурет напротив.

Вот тут я напряглась.

Орущая и размахивающая лопаткой Катька — штатный режим. Молчаливая Катька, прячущая глаза в пол, — верный признак катастрофы.

— Выкладывай, — потребовала я. — Игнатьев опять график дежурств перекроил?

— Мне ночью письмо из Мюнхена пришло, — она провела пальцем по краю кружки и выдохнула. — Одобрили резидентуру.

Секунду я молча смотрела на нее, переваривая новость.

Мюнхенская клиника. Грантовая программа, ради которой подруга два года зубрила немецкий по ночам в ординаторской между вызовами скорой.

— Серьезно?! — я с грохотом опустила кружку, и кофе плеснул на стол. — Катька! Да ладно?!

— Вылет через три недели, — на ее губах появилась виноватая улыбка. — Только хозяйка квартиры вчера вечером позвонила. Продлевать договор без меня отказывается, сюда ее племянница въезжает. Лер, я понятия не имею, куда ты теперь...

— Тормози, — перебила я ее на полуслове. — Вздумаешь мне тут благотворительность разводить из-за моих семейных проблем — лично упакую в чемодан и сдам в багаж. Три недели? Отлично. С тебя завтра после смены ведро латте с карамельным сиропом.

— С двойным, — фыркнула она, и напряжение с ее плеч спало.

На свой четвертый этаж я поднималась пешком, заранее готовясь к привычной картине: перегар с порога, разбросанные по прихожей ботинки и храп за закрытой дверью.

Повернула ключ в замке на два оборота и толкнула дверь.

И застыла на коврике со стянутым шарфом в руке.

В коридоре блестел вымытый пол. Мои осенние полусапожки стояли на полке ровненоко, начищенные кремом. А из кухни тянуло жареной картошкой с луком и домашними котлетами.

Осторожно ступая по прихожей, я дошла до кухни и остановилась в проеме.

Отец стоял у плиты в старой клетчатой рубашке и переворачивал лопаткой котлеты на чугунной сковороде. Трезвый, с аккуратно зачесанными седыми волосами. На столе возле миски с солеными огурцами уже грелся заварочный чайник под маминым вязаным колпаком.

— Пришла, дочка? — он обернулся и робко улыбнулся. — А я гляжу на часы — скоро семь, тебе же на сутки сегодня. Проходи, мой руки, все с пылу с жару. Опять ведь в своей больнице до ночи на одном кофе пробегаешь.

Пальцы сами собой сжали ремешок сумки. Вся моя злость, копившаяся трое суток, вмиг испарилась.

С буйным игроманом, крушащим мебель в поисках заначки, бороться было просто. Вызвать наряд и уехать ночевать к подруге — тоже просто. Но сейчас у плиты стоял папа из моего детства, встречавший меня с ночных практик в медуниверситете горячим ужином.

— Я позавтракала у Кати, пап, — глухо отозвалась я. — За формой заехала.

— Ну хоть чаю горячего выпей, на улице ветер ледяной, — он выключил конфорку и подвинул ко мне кружку с ромашками. — Я вчера кран в ванной починил, больше не капает. И полку в коридоре подтянул.

Я прислонилась плечом к косяку и взяла кружку. Сделала пару глотков, слушая его рассказ про соседского спаниеля, застрявшего вечером в грузовом лифте, и на минуту позволила себе поверить в чудо. Вдруг позавчерашний привод в полицию наконец отрезвил его?

— Опаздываю, — взглянув на экран телефона, спохватилась я и отставила чашку. — Побегу.

В своей комнате я сняла с вешалки хирургический костюм, сунула его в пакет и потянулась на верхнюю полку шкафа за папкой с документами.

Рядом со стопкой анатомических атласов стояла резная шкатулка.

Взгляд зацепился за светлую полоску в слое пыли на полированном дереве — коробку недавно двигали.

Я сняла шкатулку и откинула крышку.

На синем бархате чернели две пустые прорези. Мамины золотые серьги с гранатами исчезли. Единственная память о ней, которую я берегла, боялась лишний раз надеть, чтобы не потерять.

На кухне звякнула крышка контейнера.

— Лерусь, я тебе котлеты с собой положил! — бодро крикнул отец. — Хлеба отрезать?

Крышка шкатулки захлопнулась. На глаза навернулись слезы.

Я сунула папку под мышку, подхватила пакет с формой, вышла в коридор и захлопнула за собой входную дверь, оставив его вопрос висеть в воздухе.

В отделении экстренной помощи клиники «Гелиос» пахло антисептиками. А у центральной стойки стоял Максим Соколов, в отутюженном голубом костюме, небрежно опираясь локтем о мраморную столешницу, и травил байки двум новеньким медсестрам. Девчонки хлопали ресницами и смотрели на него как на божество.

— О, Воронова! — заметив меня, Максим отлип от стойки и шагнул навстречу с бумажным стаканчиком в руке. — Двойной американо, без сахара. Выручай, друг. Возьмешь сегодня мою писанину по дневному стационару? Игнатьев хочет видеть меня на обходе у випов во втором корпусе.

— А премию за твой дневной стационар тоже мне выпишут, Соколов? — прищурилась я, забирая стаканчик.

— Ну ты же знаешь шефа, ему важно поторговать моим лицом перед спонсорами, — Максим обезоруживающе улыбнулся, ничуть не смутившись. — С меня ужин из итальянского ресторана!

Ответить я не успела.

Двери приемного шлюза с шипением разъехались. Вместо обычной бригады скорой в холл ворвались двое рослых охранников в костюмах, расчищая путь каталке частной реанимации. Следом за ними стремительным шагом шел мужчина в расстегнутом графитовом пальто.

Высокий, около сорока, с резкими чертами лица и ледяным прищуром темных глаз. А позади процессии, запыхавшись и на ходу застегивая халат, семенил наш заведующий — профессор Игнатьев.

— Александр Викторович, умоляю, не волнуйтесь, вся кардиология уже на ногах! — лебезил шеф, заглядывая посетителю в лицо. — Сейчас наш лучший специалист проведет осмотр! Максим Андреевич, срочно в первую противошоковую!

Мы с Максимом рванули за каталкой в бокс.

На столе лежала пожилая женщина с пепельным лицом, судорожно хватающая ртом воздух.

— Давление семьдесят на сорок, пульс сто шестьдесят! — на ходу бросил врач частной бригады. — Приступ начался сорок минут назад, на нитраты реакции ноль, боль за грудиной нарастает!

Корсаков встал прямо у изголовья стола, нависая над медсестрой Олей. От его присутствия у девчонки ходили ходуном руки — игла соскользнула, пробив вену насквозь.

— Вы издеваетесь?! — голос Корсакова прозвучал негромко, но Оля побелела как мел. — Игнатьев, кого ты сюда поставил? Практиканток?! Случится непоправимое — я твою богадельню по кирпичу разберу и землю солью засыплю!

Я обошла стол, плечом оттеснила перепуганную медсестру и перехватила жгут.

— Покиньте реанимационный зал, — скомандовала я мужчине в пальто, одним движением ставя катетер в вену пациентки.

В боксе повисла тишина. Игнатьев застыл с открытым ртом. Корсаков медленно повернул голову и смерил меня тяжелым взглядом сверху вниз.

— Вы с кем сейчас разговариваете, доктор... — он прищурился, выхватывая глазами строчку на моем бейдже. — Воронова? Я Александр Корсаков. И я останусь здесь.

— За дверью будете Александром Корсаковым, — я подняла голову и посмотрела прямо в его темные глаза. — А здесь вы посторонний в уличной одежде, разносящий грязь в стерильной зоне и пугающий мне персонал. На выход. Живо.

На скулах Корсакова заиграли желваки. В воздухе ощутимо запахло грозой. Игнатьев за его спиной отчаянно замахал мне руками, делая страшные глаза, но меня уже несло. Утренний баланс на карте, украденные серьги и чужие отчеты Максима слились в одну точку кипения.

— Саша... выйди за дверь, — вдруг раздался слабый голос с каталки. Мать Корсакова приоткрыла глаза и цепко ухватила меня холодными пальцами за запястье. Даже на грани обморока в ней чувствовалась железная порода. — Не смей кричать на врача... Девочка дело говорит. Слышишь,доктор? У меня спину... между лопаток... будто клин вбили...

Я мгновенно перевела взгляд на ее шею и прижала пальцы к левому запястью женщины. Затем к правому. На левой руке пульса не было вовсе.

— Максим, отставить инфарктный протокол! Не вздумай вводить разжижающее! — крикнула я, хватая датчик УЗИ-аппарата и прижимая его к грудине пациентки. — У нее расслоение аорты, кровь идет в сердечную сумку!

Максим глянул на экран монитора и изменился в лице:

— Черт... Точно. Опускай давление, готовьте пункцию! Оперблок на телефон, срочно!

Дальше мы работали в четыре руки. Соколов держал датчик, выводя мне картинку на экран, а я вела длинную иглу под грудину, откачивая кровь и освобождая зажатое сердце.

Корсаков стоял за стеклянной перегородкой бокса, сложив руки на груди, и буравил меня немигающим взглядом. Все его миллиарды, связи и охрана сейчас стоили ровно ноль — жизнь его матери держалась на кончике моей иглы.

На мониторе наконец выровнялась зеленая линия давления. Женщина на столе глубоко вздохнула, и синева начала сходить с ее губ.

— Стабильна! Везите в операционную к сосудистым! — скомандовал Максим, стягивая перчатки.

Как только каталку вывезли в коридор к лифтам, Игнатьев тут же подскочил к Корсакову, расплываясь в угодливой улыбке:

— Александр Викторович, кризис миновал! Я же говорил — у нас лучшие умы! Максим Андреевич за секунды распознал сложнейший случай и спас Елену Станиславовну! Мы как раз в пятницу утверждаем его на должность заместителя главы департамента с двойным окладом!

Я остановилась в дверях бокса, сжимая в руке пустой флакон из-под антисептика.

Максим скромно потупил взгляд и развел руками:

— Ну, Павел Борисович, это командная работа, Лера вот тоже вовремя подключилась...

«Вовремя подключилась?!» — у меня в ушах зашумело от злости.

Я ждала, как Корсаков сейчас пожмет руку нашему золотому мальчику. Но владелец заводов и пароходов на Соколова даже головы не повернул.

Он шагнул прямо ко мне, останавливаясь в полушаге и вынуждая меня задрать подбородок. От него пахло дорогим парфюмом, холодным октябрьским ветром и неприкрытой угрозой.

— Поздравляю с карьерой, доктор Соколов, — ровным голосом произнес Корсаков, глядя исключительно в мои глаза. — А лечащим врачом моей матери на время реанимации назначаю доктора Воронову. С личным отчетом мне в кабинет каждые три часа. Свободны оба, Игнатьев.

Заведующий с Максимом поспешили ретироваться в сторону ординаторской, а Корсаков задержался на секунду, наклонился к моему уху и тихо обронил:

— Еще раз выставишь меня за дверь таким тоном, Воронова, — будешь искать работу за полярным кругом. Жду в VIP-блоке ровно в двенадцать.

— В двенадцать пятнадцать, — отрезала я, глядя ему прямо в переносицу. — В двенадцать у меня перевязки. И пальто в следующий раз сдавайте в гардероб.

На его губах мелькнула хищная усмешка. Он развернулся и зашагал к лифтам.

К одиннадцати вечера ноги гудели от усталости.

Операция матери Корсакова прошла успешно, сам Корсаков после двух моих отчетов уехал, оставив у палат охрану, а я наконец добралась до третьей смотровой заполнить журнал.

В дверь коротко постучали.

— Разрешите? Мне на посту сказали, зашивают здесь.

На пороге стоял мужчина лет тридцати трех в сером кашемировом свитере. Левый рукав был разрезан до локтя, к предплечью он прижимал промокшую от крови салфетку. Русые волосы, тонкие очки без оправы, внимательные серые глаза. Никакой суеты или жалоб — держался он с редким достоинством.

— Проходите, садитесь к свету, — я натянула перчатки и придвинула столик с инструментами. — Где это вас угораздило?

— В сквере через дорогу, — мужчина опустился на стул и положил руку на валик. Голос у него оказался мягким и приятным. — Шел к машине из книжного, попросили закурить. Часы отдал без споров, но грабителям, видимо, хотелось драмы... полоснули ножом на прощание.

Я сняла марлю и осмотрела порез. Глубоко, но сосуды и сухожилия целы.

— Аллергия на лидокаин есть?

— Нет. Переношу отлично, — он чуть улыбнулся уголком губ, наблюдая за моими руками. — Тяжелое дежурство выдалось?

— Обычное. Терпите, сейчас уколю.

Он даже бровью не повел во время укола. Сидел с прямой спиной и молча следил за мельканием иглы с синей нитью в моих пальцах. После утреннего дурдома с отцом, самовлюбленного Максима и танка по фамилии Корсаков этот вежливый пациент казался подарком судьбы.

Затягивая последний узел, я потянулась через стол за ножницами. Я быстро заклеила повязку пластырем и стянула перчатки.

— Готово. Восемь швов, — я села выписывать справку. — Фамилия, имя?

— Вяземский Даниил Игоревич.

— Перевязка через день, швы снимут через десять суток в поликлинике, — я поставила личную печать и протянула ему бланк. — Выпейте на ночь обезболивающее, когда заморозка отойдет. Всего доброго, Даниил Игоревич.

— Спасибо, Валерия Сергеевна, — он взял справку здоровой рукой и поднялся со стула.

Дверь за ним тихо закрылась.

За Вяземским закрылась дверь, и я потянулась к стопке историй болезни. Пять минут тишины позволят мне спокойно закрыть журнал по амбулаторным пациентам и выдохнуть.

Ага, наивная.

Дверь смотровой распахнулась от удара ногой. На пороге возникла Катька с горящими глазами и металлическим лотком в руках.

— Бросай бумажки, Воронова! — выпалила подруга. — У нас в четвертом боксе цирк с конями, во втором семейная драма, а Соколов пытается смыться в ординаторскую!

— Кого привезли? — я отложила ручку и поднялась со стула.

— В четвертый доставили невесту после девичника. Девица объелась устриц в ресторане, словила аллергию, и у нее распухли пальцы. Кольцо с бриллиантом врезалось в кожу до кости, палец синий, нужно срочно пилить платину.

— В чем проблема распилить?

— Жених грудью лег на амбразуру! — хмыкнула Катька, шагая со мной по коридору. — Орет на Максима, трясет чеком из парижского бутика и требует снять украшение за три миллиона без единой царапины.

— Максим у нас будущий заместитель главы департамента, вот пусть сам с парижскими ювелирками и разбирается, — отрезала я, сворачивая ко второму боксу, откуда доносился мужской бас.

Крупный детина в кожаной куртке нависал над кушеткой. Перед ним сидела женщина лет тридцати в шелковой блузке. Правое плечо пациентки неестественно выпирало под тканью, а на скуле наливался багровый отек.

— Я тебе русским языком говорю: уколи обезболивающее и пиши справку! — гремел муж, тыча пальцем в грудь нашему ординатору Денису. — Подумаешь, споткнулась в темноте в прихожей, на обувницу упала! Дома лед приложит!

— Мужчина, тут вывих сустава, нужен снимок и вправление... — лепетал побледневший Денис, пятясь к столику.

— Какой еще снимок?! У нас такси у входа ждет! Марина, вставай, поехали домой!

Женщина на кушетке вжала голову в плечи, придерживая здоровой рукой повисшую кисть, и торопливо закивала:

— Правда, доктор, я сама оступилась на коврике... Голова закружилась...

Оступилась на коврике. До боли знакомая сказка. Интересно, в травматологии хоть раз в истории человечества видели настоящую обувницу, которая сама кидается на женщин и оставляет следы от кулака на скуле?

Я вошла в бокс и плотно прикрыла за собой дверь.

— Денис, свободен, иди в четвертый бокс к Кате, — скомандовала я, натягивая перчатки. — А вы, гражданин, выйдите в коридор. Сейчас будет рентген переносным аппаратом, без защитного фартука получите дозу облучения.

Мужчина повернулся ко мне, смерил взглядом и нахмурился:

— Я от жены никуда уходить не собираюсь!

— Уйдете, — я положила палец на кнопку вызова охраны у двери. — Либо пешком на диванчик в холле, либо в компании наряда Росгвардии. При травме лица я по инструкции обязана передать телефонограмму в полицию. Вызываем наряд?

Он осекся, побагровел, перевел взгляд с моего лица на кнопку под моим пальцем и сквозь зубы бросил жене:

— Пять минут тебе. Я у входа.

Дверь хлопнула.

Женщина на кушетке вздрогнула и уставилась в пол.

Я подошла вплотную, перехватила ее руку за запястье и локоть.

— Сделайте глубокий вдох, Марина. И на выдохе расслабьте спину.

Плавное движение с разворотом наружу, и головка кости с щелчком встала на место. Пациентка ойкнула и облегченно выдохнула, прикрывая мокрые ресницы.

Пока я фиксировала ее руку повязкой, она виновато прошептала:

— Он у меня вообще-то отходчивый. Просто на фирме проверки налоговой, нервничает сильно... А так-то он человек хороший, позавчера вот цветы принес.

Я завязала узел у нее на шее, достала из кармана халата визитку кризисного центра и сунула в карман ее блузки.

— Цветы на могильной плите смотрятся плохо, Марина. В следующий раз угол обувницы придется в висок. Позвоните по этому номеру, когда надоест считать углы в прихожей.

Она прижала ладонь к карману и растерянно кивнула.

Выйдя в коридор, я криво усмехнулась собственным словам. Великий психолог, надо же. С каким умным видом я раздаю советы чужим женам, хотя сама сегодня утром растаяла от запаха жареной картошки и пила чай на кухне у человека, обчистившего мою шкатулку. Чем я отличаюсь от этой Марины? Ровно ничем. Та же слепая надежда на чудо и вера в чужую совесть.

В ординаторской горел полумрак и вкусно пахло чесночным соусом.

Я толкнула дверь и увидела Максима. Он сидел на кожаном диване без медицинского халата, раскладывая на стеклянном столике две коробочки с пастой и бумажные салфетки.

— Явилась наконец, — он поднял голову и тепло улыбнулся. — Садись скорее, пока карбонара в лед не превратилась. Я курьера десять минут назад встретил.

— С чего вдруг такая щедрость, Соколов? — с подозрением поинтересовалась я, опускаясь в кресло и принимая из его рук пластиковую вилку. — Решил отпраздновать свое грядущее повышение?

— Брось, Лер, — Максим поморщился и поставил передо мной стакан апельсинового сока. — Ты же знаешь Игнатьева. У шефа рефлекс: видит спонсора и сразу начинает петь соловьем про наши успехи. Мне самому в том боксе сквозь землю провалиться хотелось.

Я замерла с вилкой в руке, внимательно глядя в его карие глаза.

— Я в операционном протоколе и в электронной карте записал тебя первым номером, — спокойно продолжил он. — Диагноз по аорте поставила ты, пункцию провела ты. Так что квартальная премия за сложный случай пойдет в твою расчетку, я в бухгалтерии прослежу.

Вот теперь мне стало неловко за утреннюю злость. Сижу тут, приписываю человеку все смертные грехи, а он молча исправил несправедливость заведующего и притащил мне еды.

— Спасибо, Макс, — тихо сказала я. — Извини, если утром резковато ответила. Дома проблемы навалились, голова кругом идет.

— Я так и понял, — он подался вперед, опершись локтями о колени, и посмотрел на меня с мягким участием. — Ты последнюю неделю сама не своя ходишь. Слушай, давай завтра вечером, когда отоспишься после суток, сходим куда-нибудь посидим? Без больничных халатов, отчетов и сирен. Выпьем вина, выговоришься мне. Обещаю работать молчаливой жилеткой.

Его пальцы легко коснулись моего запястья, лежащего на краю стола. От этого прикосновения по коже пробежало приятное тепло. Я так привыкла тащить все проблемы на собственных плечах, что простое мужское внимание показалось чем-то нереальным.

Может, Катька права, и я зря строю из себя ледяную крепость? Максим умный, надежный, работает рядом, понимает меня с полуслова.

— Давай, — я впервые за сутки искренне улыбнулась ему. — Только чур без устриц.

— Договорились, — рассмеялся он. — Кстати, кольцо мы все-таки распилили, палец спасли, а жених грозился подать на меня жалобу в Лигу защиты прав потребителей.

В половине третьего ночи рабочий пейджер на кармане завибрировал сообщением с пятого этажа: «Кардиореанимация, бокс 501. Пациентка пришла в себя».

У дверей VIP-блока дежурили двое охранников Корсакова. При моем появлении оба синхронно поднялись со стульев.

В палате горел приглушенный ночник. Елена Станиславовна лежала на высокой подушке, бледная, с прозрачными канюлями у носа. Но взгляд ее темных глаз, доставшихся по наследству и сыну, оставался цепким и ясным.

— Здравствуйте, доктор Воронова, — тихо произнесла она, когда я подошла к кровати и взяла с консоли планшет с графиками. — Наконец-то вижу свою спасительницу без маски и беготни вокруг.

— Доброй ночи, Елена Станиславовна. Вам после операции на аорте положен полный покой, — я проверила скорость подачи препарата на дозаторе и поправила датчик на ее пальце. — Боли за грудиной беспокоят?

— Терпимо. Бывало и хуже, — она слабо улыбнулась уголками губ. — Ваш заведующий вечером заходил. Пятнадцать минут расхваливал золотые руки доктора Соколова.

Я промолчала, делая пометку в листе наблюдений.

— Зря молчите, девочка, — с иронией заметила пациентка. — Наркоз мне дали позже. Я в приемном покое прекрасно слышала, чей голос запретил вводить разжижающее. И кто выставил Сашу за дверь. За последнее отдельная благодарность. Моему сыну тридцать девять лет, и за последние десять никто не решался указать ему на выход.

— Он мешал работать, — коротко ответила я. — Сейчас добавлю снотворное в капельницу. Постарайтесь поспать, утром сделаем контрольное УЗИ.

— Ох, характер у вас, Лерочка... — выдохнула женщина и перевела взгляд мне за спину. — Кажется, вы с Сашей еще повоюете.

Я обернулась.