Красная зона

— Сколько времени? — спросила я.

— Другой разговор, — гость поднялся из-за стола, застегивая кожаную куртку, и кивнул напарнику.— Проценты торможу до вечера пятницы. Принесешь двести тысяч первым взносом, и папаша твой останется при своих метрах, а остаток раскидаем на три месяца. Задумаешь бежать в полицию, и в субботу утром будешь делить кухню с новыми жильцами. Бывай, доктор.

Тяжелые ботинки прогрохотали по битому стеклу в коридоре. Хлопнула изуродованная входная дверь.

В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь капающей водой из того крана, который отец утром хвастался, что починил.

— Лерусь... — отец отнял полотенце от распухшей губы и пополз вдоль стены к табуретке. — Доченька, ты же им не отдашь квартиру, правда? Они там в клубе колоду крапленую подсунули, я на паре тузов шел, хотел твои кредиты разом закрыть! Мне бы только до пятницы перехватить где-нибудь... У тебя же в больнице богатые лечатся, попроси у заведующего аванс за полгода!

Я молча смотрела на него.

На клетчатую рубашку с пятном крови у воротника. На пластиковый контейнер с тремя остывшими котлетами на краю стола. И на мятую розовую квитанцию из круглосуточного ломбарда, торчащую из-под солонки.

Он сдал мамины серьги в пять утра, проиграл наличку, привел на хвосте бандитов из подпольного катрана, а в перерыве между ставками и мордобоем пожарил мне картошку. Чтобы дочка вовремя ушла на смену и не мешала разбираться с гостями.

Я протянула руку, забрала со стола розовый бланк ломбарда и спрятала его в карман пальто.

— Лера, ты слышишь меня?! — голос отца сорвался на визгливую ноту. — У меня голова раскалывается, сотрясение наверняка! Дай хоть тысячу на обезболивающее, у меня в кармане пусто!

Я развернулась и вышла из кухни в свою спальню.

Достала из нижней секции шкафа дорожную сумку. Сбросила туда с плечиков три комплекта формы, джинсы, свитера, белье, зарядку от ноутбука и косметичку. Сверху положила синюю папку с документами на квартиру.

Когда я вышла в прихожую с сумкой на плече, отец стоял в проеме кухни, держась рукой за косяк.

— Ты куда собралась?! — его глаза забегали. — А как же пятница?! Они же меня убьют тут одного!Ты врач, ты клятву давала людям помогать, а родного отца под нож бросаешь?!

— Таблетки от головы в верхнем ящике комода, — я перешагнула через осколки треснувшего зеркала и взялась за ручку входной двери. — Замок чини сам. А с гостями своими в пятницу будешь объясняться без суфлера.

Я вышла на лестничную площадку и сбежала вниз по ступенькам, оставляя за спиной его проклятия и грохот брошенной вдогонку табуретки.

У Катьки в пустой квартире я провалилась в сон прямо поверх покрывала и проспала до пяти вечера.

Голова после пробуждения гудела, но горячий душ и две чашки крепкого кофе вернули способность соображать. Я высушила волосы феном, надела позаимствованное у подруги темно-зеленое трикотажное платье с длинными рукавами и выложила на кухонный стол розовый бланк из ломбарда.

Сумма оценки составляла тридцать тысяч рублей. Льготный срок хранения истекал через десять дней, после чего антикварное золото с уральскими гранатами уходило на закрытые торги без права возврата.

Десять дней на серьги. Двое суток до пятницы на первый взнос бандитам.

Единственным светлым пятном в этом финансовом апокалипсисе оставалась квартальная премия за вчерашний случай с матерью Корсакова. В «Гелиосе» за успешную реанимацию пациентов такой категории платили щедро, плюс в пятницу падал плановый аванс. Серьги я выкуплю сразу, а с вымогателями решу вопрос через юриста или участкового.

До встречи с Максимом в ресторане оставался час. Ломбард находился в соседнем квартале от Катькиного дома, и я решила зайти туда по пути, чтобы лично проверить сохранность серег и узнать точную сумму процентов.

Октябрьский вечер. Колючий дождь со снегом и шквалистым ветром.

Оценщик за бронированным стеклом ломбарда подтвердил мои опасения: к тридцати тысячам набегало по два процента за каждый день просрочки, но серьги лежали в сейфе в целости.

Выйдя обратно на мокрое крыльцо, я раскрыла зонт.

Порыв ледяного ветра со стороны проспекта ударил под купол, выворачивая спицы наизнанку с громким хлопком, и меня тут же окатило косым ливнем.

— Да чтоб тебя! — вслух выругалась я, безуспешно дергая заклинившую пружину одной рукой и прижимая к боку сумку другой.

Теплая мужская ладонь легла поверх моих промокших пальцев, перехватывая рукоятку.

Одно точное движение, щелчок фиксатора, и купол зонта вернулся в нормальное положение, отсекая потоки воды.

Я подняла голову, откидывая со лба мокрую прядь.

Передо мной на тротуаре стоял вчерашний пациент из третьей смотровой. Даниил Вяземский.

На нем было расстегнутое темное пальто, под которым виднелась аккуратная черная косынка ортопедического бандажа, поддерживающая левое предплечье. В здоровой руке он держал бумажный пакет из книжной лавки. Серые глаза за стеклами очков смотрели чуть смущенно.

— Добрый вечер, Валерия Сергеевна, — произнес он, удерживая мой зонт над нами обоими. — Вчера вы спасали мою руку, сегодня моя очередь спасать вашу прическу.

Увидеть среди промозглой серой улицы знакомое лицо оказалось неожиданно приятно.

— Добрый вечер, Даниил Игоревич, — я невольно улыбнулась в ответ, забирая у него ручку зонта.— Нарушаете предписания врача? Я же велела вам сидеть дома в тепле, а не разгуливать под ливнем.

— Каюсь, грешен, — он шутливо склонил голову. — У меня офис юридической консультации через два дома отсюда, нужно было забрать из сейфа бумаги для суда. Как раз шел к машине и увидел знакомый профиль у крыльца. Как вы? Выглядите расстроенной.

Взгляд его скользнул по яркой вывеске «Ломбард 24» за моей спиной, но такта у Вяземского хватило промолчать и не задавать лишних вопросов.

— Обычные житейские мелочи, — я профессиональным жестом коснулась кончиками пальцев его левой кисти, выглядывающей из бандажа. Кожа теплая, отека нет, пульсация четкая. — Шов не кровит? Температура не поднималась?

— С вашей легкой руки даже обезболивающее пить не пришлось, — ответил он. — Позволите угостить вас горячим чаем в кофейне на углу? На вас лица нет, да и руки ледяные.

— Спасибо, Даниил Игоревич, но я опаздываю на встречу, — я взглянула на часы. Без десяти семь.— Не забывайте менять повязку. Хорошего вечера!

— Берегите себя, Валерия, — тепло попрощался он, отступая под козырек соседнего здания.

Итальянский ресторан «Белладжио» располагался в пяти минутах ходьбы от нашей клиники. Внутри играл тихий джаз, пахло розмарином, дровяной печью и дорогим вином.

Максим ждал меня за угловым столиком у панорамного окна.

Без привычного врачебного халата, в темно-синем кашемировом джемпере, подчеркивающем широкие плечи, он выглядел как сошедшая с экрана кинозвезда. Заметив меня у гардероба, Соколов тут же поднялся навстречу, помог отодвинуть мягкое кресло и подозвал официанта.

— Ты вовремя, — его карие глаза с откровенным восхищением прошлись по моему зеленому платью и распущенным волосам. — Слушай, Воронова, тебе надо законодательно запретить носить больничную бесформенную робу. Половина мужского населения за соседними столиками сейчас свернула шеи.

— Льстец, — усмехнулась я, согревая ладони о теплую тарелку с ароматной фокаччей, которую поставил перед нами официант. — На медсестрах из второго блока тренировался комплименты раздавать?

— Сравнила, — Максим разлил по бокалам рубиновое кьянти и накрыл мою руку на скатерти своей широкой теплой ладонью. — С медсестрами скучно, они мне в рот заглядывают. А с тобой как на минном поле: никогда не угадаешь, поцелуешь ты или огреешь дефибриллятором.

Я рассмеялась, делая глоток терпкого вина.

Напряжение этого бесконечного дня понемногу отпускало. Максим умел создавать вокруг себя удивительный праздник: шутил, рассказывал уморительные случаи из ординатуры, подкладывал мне в тарелку лучшие кусочки томленой телятины и смотрел так внимательно и нежно, будто в целом ресторане существовали только мы двое.

Большой палец его руки ласково поглаживал мое запястье. Я ловила себя на мысли, что совершенно не хочу убирать руку.

— Макс, — когда официант унес пустые тарелки и подал кофе, я наконец решилась перейти к главному вопросу. — Слушай, а ты не узнавал в бухгалтерии насчет той квартальной премии за вчерашнюю реанимацию?

Пальцы Максима на моем запястье замерли.

Улыбка медленно сползла с его красивого лица. Он отвел глаза к окну, за которым расплывались огни проезжающих машин, и потянулся за бокалом с вином.

— Узнавал, Лер, — негромко произнес он, делая большой глоток. — Мне нужно кое-что тебе рассказать. Я специально ждал конца ужина, чтобы не портить тебе аппетит.

Холодное предчувствие сжало горло.

— Говори как есть.

— Не будет премии, — Максим поставил бокал на скатерть и посмотрел на меня с виноватым видом. — Игнатьев сегодня в обед переписал твой вчерашний протокол и вычеркнул тебя из списков на выплату.

Я застыла, глядя на него во все глаза.

— То есть как вычеркнул?! На каком основании?!

— Там целая буря в администрации поднялась, — Максим понизил голос и подался ко мне через стол. — Утром прилетел тот кардиохирург из Мюнхена, которого выписал Корсаков. Изучил снимки, осмотрел Елену Станиславовну и при всем совете директоров заявил, что пункция проведена блестяще, а его участие тут вообще не требуется. Но самое интересное началось потом. Когда немец уехал, мать Корсакова отказалась от наблюдения у наших штатных кардиологов и устроила сыну скандал. Потребовала вернуть к ней тебя.

— И при чем тут моя премия, Макс?!

— А при том, что Корсаков пришел к Игнатьеву в бешенстве! — выпалил Соколов. — Ты же его вчера ночью при охране отшила, верно? Ну вот он и закусил удила! Поставил заведующему ультиматум: раз его мать желает видеть возле себя исключительно доктора Воронову, то Воронова переводится из экстренного отделения в VIP-блок на индивидуальный пост без права совместительства и премиальных надбавок. Как штрафник на исправительных работах!

У меня перехватило дыхание от ярости. В пальцах закололо.

Без суточных дежурств в экстренном блоке и без реанимационных надбавок моя зарплата превращалась в голый оклад младшего терапевта. Этого не хватит даже на списание по банковскому кредиту, не говоря уже про серьги в ломбарде и двести тысяч бандитам к пятнице!

— Игнатьев не имеет права перевести меня без моей подписи в приказе! — я схватила со стула сумку, собираясь подняться. — Я завтра же пойду в трудовую инспекцию!

— Лер, сядь, не горячись! — Максим испуганно схватил меня за обе руки, удерживая за столом. — Бесполезно! Ты вообще понимаешь, кто такой Корсаков? Его холдинг держит контрольный пакет акций «Гелиоса»! Игнатьев мне прямо сказал: если Воронова утром не выйдет в пятьсот первый бокс, он уволит тебя по статье за вчерашний допуск посторонних в реанимацию и нарушение протокола! Тебя же с такой записью ни в одну больницу города санитаркой не возьмут!

Я смотрела на Максима, и внутри росло гадкое, тошнотворное чувство.

— А премия за вчерашнюю пункцию? — тихо спросила я. — Раз меня из протокола вычеркнули, кому ушла выплата? Тебе?

Максим густо покраснел и отвел взгляд в сторону барной стойки.

— Лер, ну я же не мог пойти против заведующего! Игнатьев сам так решил, меня просто перед фактом поставили! Слушай, если тебе деньги нужны, я могу тебе одолжить тысяч десять до зарплаты...

Десять тысяч. С моей же собственной премии в сто пятьдесят, которую он молча положил себе в карман, а вечером привел меня в ресторан поить дешевым вином и гладить по ручке.

Я выдернула пальцы из его ладоней, словно прикоснулась к жабе.

— Оставь себе на круассаны, Максим Андреевич, — я поднялась из-за стола. — Приятного аппетита.

— Не подпишете приказ о переводе, доктор Воронова, пойдете по статье с волчьим билетом, — раздался прямо за моей спиной низкий, пробирающий до костей баритон. — Ваш коллега абсолютно прав.

Я резко обернулась. Максим за столиком поперхнулся воздухом и вскочил по стойке смирно, застегивая воротник джемпера.

В шаге от меня стоял Александр Корсаков.

Темный строгий костюм с иголочки, белоснежная сорочка, ледяной взгляд черных глаз. За его широким плечом у входа в зал маячили двое знакомых охранников.

Он окинул взглядом наш столик с двумя бокалами вина, задержался на бледном лице Соколова, после чего посмотрел прямо на меня сверху вниз.

— Вы, кажется, собирались уходить, Валерия Сергеевна? — уголок его губ дрогнул в жесткой усмешке. — Замечательно. У моей матери поднялась температура, она ждет лечащего врача. Машина у крыльца. У вас ровно две минуты.

Глава 3

В мраморном холле клиники стояла тишина. Сотрудники регистратуры застыли с папками в руках, пациенты у кожаных диванов синхронно повернули головы к турникетам.

Отец продолжал стоять на коленях посреди гранитного пола, вцепившись пальцами в полы моего пальто.

— Леруся, до двенадцати дня время дали! — голосил он на весь первый этаж, размазывая кровь по подбородку. — Триста тысяч требуют, иначе выкинут вещи с балкона и ноги мне переломают! Помоги отцу, Христом богом молю!

У лифтов заведующий Игнатьев схватился рукой за воротник халата, стремительно покрываясь красными пятнами. Стоящий за его плечом Максим изучал носки собственных туфель.

А первым заговорил Корсаков.

Он вынул руки из карманов брюк, шагнул вперед и повернул голову к нашему заведующему.

— Павел Борисович, — его баритон разнесся под сводами холла с пугающей четкостью. — Объясните мне одну вещь. Почему по закрытой частной клинике свободно разгуливают пьяные маргиналы с улицы?

— Александр Викторович, сию секунду примем меры! — засуетился Игнатьев и замахал руками на охрану. — Выведите его немедленно за территорию! Вызовите полицию!

Корсаков перевел тяжелый взгляд на меня. Осмотрел перепачканный кровью подол моего пальто и приподнял бровь:

— И проверьте заодно вменяемость вашего персонала. Мне сомнительно, насколько врач с подобным семейным балаганом способна контролировать реанимационную палату моей матери.

Пальцы у меня в карманах сжались в кулаки. Каждая клеточка тела требовала подойти и врезать этому холеному снобу по скуле. Стоит в своем идеальном костюме за полмиллиона и брезгливо морщит нос при виде чужой беды.

Вместо ответа я перехватила отца под локоть, рывком вздернула его с колен на ноги и повернулась к подбежавшим охранникам.

— Отставить полицию, — отчеканила я, глядя поверх голов секьюрити прямо в черные глаза Корсакова. — Пациент с травмой лица поступил по острой боли ко мне на прием. Сейчас я проведу первичную обработку в смотровой, а ровно в девять ноль-ноль поднимусь в пятьсот первый бокс на обход.

Я развернула отца за плечи и повела его по коридору в сторону экстренного блока.

Шел он на удивление бодро. Стоило нам свернуть за угол и скрыться из виду холла, как его предсмертная хромота волшебным образом испарилась.

В пустой второй смотровой я толкнула отца на кушетку, заперла дверь изнутри на защелку и включила бестеневую лампу над его головой.

Яркий хирургический свет сразу выдал всю картину без рентгена.

Я надела нитриловые перчатки, взяла пинцет со смоченным в перекиси тампоном и стерла размазанную кровь с его подбородка.

Отек под правым глазом отливал буро-желтым оттенком по краям. Свежие гематомы так не выглядят. Этому синяку шел второй день, его оставили вчерашние утренние визитеры. А источником алой крови на рубашке оказалась свежая ранка на внутренней стороне нижней губы с четким отпечатком его собственных зубов.

— Спектакль окончен, папа, — я бросила розовый тампон в лоток. — Никаких бандитов и нотариусов сегодня утром у нас дома не было.

Отец на кушетке замер и заморгал здоровым глазом:

— Лер, ты чего такое говоришь?! Меня полчаса назад в прихожей били!

— Тебя били вчера утром, — оборвала я его. — Гематома под глазом уже зацвела желтизной, а губу ты сам себе прокусил пять минут назад в кустах у больничных ворот для красивой картинки. И про дарственную врать будешь своим дружкам по ставкам. Любая сделка с долями недвижимости проходит через МФЦ и Росреестр, на коленке в коридоре квартиры за полчаса ее оформить невозможно.

Отец сдулся на глазах. Плечи его опустились, страдальческая гримаса сменилась привычным затравленным выражением.

— Они мне в семь утра на домашний телефон звонили! — зачастил он, теребя край болоньевой куртки. — Сказали, завтра к вечеру ждут двести тысяч, иначе в субботу утром заселят квартирантов! А ты вещи собрала, сбежала, трубку заблокировала! Как мне тебя еще выцепить оставалось?! Пришел бы я на пост спокойно, меня бы твои церберы на порог не пустили!

Я смотрела на него, и внутри выгорали последние остатки дочернего сочувствия. Ради очередной подачки он без колебаний вывалял меня в грязи перед заведующим, коллегами и главным акционером клиники.

— Дай хоть пятьдесят тысяч, Лерусь, — заныл он, заглядывая мне в лицо. — Я им сегодня отвезу, покажу серьезность намерений, они отсрочку дадут на месяц! У тебя же с карточки списание прошло, значит, кредитный лимит обновился, сними в банкомате!

В дверь смотровой постучали. Ручка повернулась, и в бокс быстро шагнул Максим, плотно прикрывая за собой створку.

— Лера, ты как? — он подскочил ко мне, с тревогой заглядывая в глаза и обнимая за плечи. — Прости меня, пожалуйста, я в холле растерялся! Игнатьев вцепился мне в рукав мертвой хваткой и шипел стоять смирно, пока Корсаков в лифт не зайдет, иначе он тебя за нарушение режима уволит одним днем!

От тепла его рук и взволнованного голоса комок в горле немного отпустил. Значит, его держал заведующий. А я в холле уже успела подумать о нем бог весть что.

— Слышал я ваш разговор, Виктор Сергеевич, — Максим повернулся к моему отцу, и в его голосе зазвучала твердая мужская сталь. — У Леры лишних денег нет и в банкоматах ничего для вас не лежит. Сейчас вы встаете, умываетесь над раковиной и едете домой через служебный выход. Еще раз устроите концерт в клинике, разговаривать будете со мной и со службой безопасности.

Отец под холодным взглядом высокого широкоплечего хирурга поспешно закивал и бочком двинулся к умывальнику.

Максим достал из бумажника две тысячи, сунул ему в карман куртки на такси и буквально выставил за дверь к запасному крыльцу.

Вернувшись ко мне, он бережно обхватил мои ладони и поцеловал костяшки пальцев.

— Руки ледяные, — прошептал он, прижимая меня к своей груди. — Иди умойся и переоденься в чистую форму. Утренние отчеты по приемнику я за тебя Игнатьеву сдал, шефа беру на себя. Вечером в восемь жду тебя у входа, наш вчерашний ужин остается в силе.

Я прижалась лбом к его плечу на пару секунд, вдыхая запах свежего кофе и его парфюма.

— Спасибо тебе, Макс.

Ровно в девять утра я вошла в пятьсот первый бокс на пятом этаже.

В палате было светло, шторы на панорамных окнах раздвинули, впуская хмурое осеннее солнце. Елена Станиславовна полулежала на подушках и с аппетитом ела овсяную кашу с печеным яблоком. При виде меня ее лицо озарилось улыбкой.

— Доброе утро, Лерочка! А я сижу и гадаю, пустят вас сегодня ко мне или Саша опять всех врачей в отделении построил.

— Доброе утро, Елена Станиславовна, — я подошла к кровати, проверяя показатели на мониторе. Температура тридцать шесть и семь, сатурация девяносто восемь, по дренажу чисто. — Как спалось после ночной эпопеи?

— Как в санатории! — рассмеялась женщина, откладывая ложку на поднос. — Вы вчера ушли, а я до восьми утра без единого пробуждения проспала. Только вид у вас сегодня бледный, девочка.

Я аккуратно прослушала ее легкие фонендоскопом и проверила послеоперационную повязку.

— Вам сегодня после обеда разрешаю садиться на край кровати, свесив ноги, на десять минут под контролем медсестры. И никаких резких движений руками.

— Слушаюсь, товарищ командир, — шутливо козырнула пациентка. — Кстати, Саша утром заходил мрачнее тучи. Сказал, внизу у вас какое-то ЧП с буйным посетителем приключилось. Надеюсь, вас это не задело?

Мои пальцы с пинцетом на долю секунды замерли над марлевой салфеткой.

Корсаков промолчал. Он не рассказал матери, чей именно отец валялся утром в крови на полу перед лифтами.

Неожиданное благородство? Едва ли. Скорее прагматичный расчет: зачем волновать мать после операции на сердце лишними подробностями из жизни обслуги.

Когда я вышла из палаты в коридор, Корсаков стоял у поста медсестры, подписывая какие-то бумаги для курьера из своего офиса.

Отпустив сотрудника, он повернулся ко мне и жестом пригласил отойти к окну в конце холла.

— Состояние Елены Станиславовны стабильное, температура спала, к вечеру уберем перикардиальный дренаж, — первой начала я, глядя на папку в своих руках.

— Это я уже видел в утренней сводке, — произнес Корсаков. Он стоял напротив, заложив руки за спину, и буравил меня пристальным взглядом. — Что это за утренний цирк был на первом этаже, Воронова?

Я вскинула подбородок:

— Это мое личное дело, Александр Викторович. К работе клиники и лечению вашей матери оно отношения не имеет.

— Любой фактор, отвлекающий лечащего врача моей матери, имеет ко мне прямое отношение, — отрезал он. — Ваш отец проигрался?

От его проницательности мне захотелось провалиться сквозь паркет.

— С чего вы взяли?

— Я вырос в девяностые, Валерия Сергеевна, и людей, задолжавших катранам, узнаю с трех шагов по бегающим глазам и лексикону, — в его голосе прозвучала холодная насмешка. — Мой вам совет: решите свои семейные вопросы за пределами «Гелиоса» и в сжатые сроки. Если этот человек появится здесь снова или его кредиторы вздумают караулить вас у больницы, я церемониться с вами перестану.

— Не переживайте за свой покой, — процедила я, чувствуя, как от ненависти к этому человеку начинают гореть скулы. — Моя смена в вашем крыле заканчивается в пять вечера. Больше вас никто не побеспокоит.

В два часа дня мне позвонила Катька из приемного покоя на первом этаже и взмолилась о помощи:скорая привезла подряд две автокатастрофы, а в амбулаторном кабинете скопилась очередь на плановые перевязки.

Взяв разрешение у старшего ординатора кардиологии отлучиться на час, я спустилась вниз в третью смотровую.

Закончив обрабатывать ожог пожилому мужчине, я выглянула в коридор:

— Следующий по записи, проходите!

От стены отделилась высокая мужская фигура в сером пальто.

Даниил Вяземский.

Увидев меня, он тепло улыбнулся, снял пальто на вешалке у входа и опустился на стул возле перевязочного столика.

— Какая приятная встреча, Валерия Сергеевна, — мягко сказал он, аккуратно высвобождая левую руку из черного бандажа. — А я шел сюда и боялся попасть в руки к какому-нибудь суровому хирургу.

— Я же вам во вторник написала наблюдаться в поликлинике по месту жительства, Даниил Игоревич, — я невольно улыбнулась в ответ, обрабатывая перчатки спиртом. После ледяного высокомерия Корсакова спокойный и деликатный Вяземский действовал на нервы как бальзам. — Зачем деньги на платный прием тратите?

— В районной поликлинике очередь на две недели вперед, а здесь работают вы, — просто ответил он. — Вырезку из бюджета я переживу, зато за руку спокоен.

Я осторожно сняла старую марлевую накладку. Шов выглядел идеально: края ровные, без малейшего покраснения или отека.

— Заживает отлично, — похвалила я, промакивая нити хлоргексидином. — Видно, бережете руку.

— Стараюсь следовать вашим инструкциям до запятой, — Даниил помолчал секунду, наблюдая за тем, как я накладываю свежую стерильную салфетку, а затем тихо добавил: — Валерия Сергеевна, простите мне мою бестактность... Я сегодня в половине девятого утра заезжал в регистратуру оплатить вечерний прием и невольно стал свидетелем сцены у турникетов.