Красная зона

Мои руки замерли над рулоном пластыря. Щеки мгновенно залила краска стыда.

Замечательно. Значит, утренний позор с отцом видели вообще все.

— Я не собираюсь лезть к вам в душу с расспросами, — быстро и очень тактично произнес Вяземский, заметив мою реакцию. — Просто вчера вечером у ломбарда вы упомянули житейские трудности, а сегодня ваш отец кричал про принудительную дарственную на долю в квартире. Как юрист по гражданским и имущественным спорам я знаю, насколько грязно работают квартирные рейдеры.

Я отрезала полоску пластыря ножницами и подняла на него глаза.

Ведь точно. Вчера под дождем он говорил, что работает в юридической консультации!

— Скажите, Даниил Игоревич, — осторожно начала я, садясь на табурет напротив него. — Допустим чисто теоретически: у квартиры два собственника в равных долях. Один из собственников страдает игровой зависимостью, набрал долгов у криминальных структур, и те требуют от него переписать свою половину жилья по договору дарения третьим лицам. Второй собственник может как-то заблокировать эту сделку законным путем?

Вяземский поправил очки на переносице, и его взгляд сразу стал собранным и профессиональным.

— Заблокировать дарение напрямую второй дольщик не может, закон требует согласия соседей только при купле-продаже, — четко разложил он. — Но в вашем теоретическом случае есть один железобетонный рычаг. Статья тридцатая Гражданского кодекса: ограничение дееспособности гражданина, который вследствие пристрастия к азартным играм ставит свою семью в тяжелое материальное положение.

Я подалась вперед, ловя каждое его слово:

— Но ведь суд по ограничению дееспособности длится месяцами! А если дарственную подпишут завтра?

— А для этого одновременно с подачей иска в районный суд подается ходатайство о принятии обеспечительных мер, — уголок губ Даниила приподнялся в спокойной уверенной улыбке. — Судья рассматривает такое заявление в день поступления без вызова ответчика и выносит определение о запрете Росреестру регистрировать любые сделки с его долей до конца процесса. Бумага уходит приставам электронно, и через сутки ни один нотариус в стране не сможет провести отчуждение квартиры.

У меня в груди словно распахнули окно со свежим воздухом.

Запрет регистрационных действий через суд! В день подачи иска! Если на квартире будет висеть судебный арест, доля отца станет для бандитов бесполезным куском бумаги, который невозможно ни продать, ни подарить!

— Какие документы нужны для такого заявления? — с надеждой спросила я.

— Выписка из реестра на квартиру, паспортные данные вашего отца и любые косвенные подтверждения его игры или долгов: выписки по переводам, квитанции из ломбардов, постановления участкового, — Даниил достал из нагрудного кармана рубашки строгую белую визитку с номером телефона и положил на край моего стола. — Пришлите мне сегодня вечером фотографии документов в мессенджер. У меня помощник завтра в девять утра едет в районный суд сдавать пакет бумаг, заодно подаст и ваше ходатайство. К обеду пятницы арест уже будет в базе Росреестра.

Я смотрела на визитку, не веря собственному счастью.

— Даниил Игоревич, сколько будут стоить ваши услуги? Я смогу оплатить только со следующей недели...

— Обижаете, доктор, — мягко упрекнул он, поднимаясь со стула и надевая пальто. — Вы мне во вторник руку собрали за спасибо, а составить типовое ходатайство на две страницы для меня дело пятнадцати минут. Считайте это профессиональным бартером. Буду ждать фото бумаг вечером.

Когда дверь за ним закрылась, я прижала белую карточку к груди и впервые за эти безумные дни улыбнулась без тяжести на сердце. Выход найден. Нужно только после смены заскочить домой, пока отец отсыпается или бегает по своим приятелям, сфотографировать его паспортные данные из домовой книги, приложить сегодняшнюю квитанцию из ломбарда и отправить все Даниилу!

В половине шестого вечера, сдав дежурство на пятом этаже ночной смене, я съездила к себе на квартиру.

Отец спал в своей комнате за закрытой дверью. Замок на входной двери он кое-как прикрутил обратно старыми саморезами. Я тихо прошла в свою спальню, достала из нижнего ящика комода папку со старыми квитанциями, копией отцовского паспорта и свидетельством о праве собственности, пересняла каждый лист на телефон и сразу переслала файлы по номеру Вяземского.

Ответ от Даниила пришел через две минуты: «Все получил, Валерия Сергеевна. Документов более чем достаточно. Иск уже готовлю, завтра утром пускаем в ход. Отдыхайте и ни о чем не тревожьтесь».

К восьми вечера я летала как на крыльях.

Максим встретил меня у метро на своей машине с огромным букетом белых хризантем на заднем сиденье.

Мы поехали в тихий уютный ресторанчик на набережной, вдали от клиники, пафосного «Белладжио» и тяжелых взглядов Корсакова. Весь вечер Максим был мужчиной, о котором мечтает любая уставшая от жизни женщина: заботливым, внимательным, смешным и бесконечно нежным. Он ухаживал за мной, расспрашивал про детство, рассказывал смешные истории со студенческой скамьи, а когда мы после ужина вышли прогуляться по деревянному настилу у воды, снял с себя шарф и укутал мне шею от речного ветра.

У подъезда Катькиного дома он припарковал кроссовер в тени кленов, отстегнул ремень безопасности и повернулся ко мне.

— Кажется, мне удалось вернуть твою улыбку на место, — тихо сказал он, проводя кончиками пальцев по моей щеке.

— Удалось, — призналась я.

Он наклонился ближе и накрыл мои губы поцелуем. Мягким, теплым, кружащим голову после бокала глинтвейна и двух суток бесконечного напряжения. Я прикрыла глаза, отвечая ему и позволяя себе наконец почувствовать себя просто любимой женщиной, за спиной которой стоит надежный человек.

В кармане моего пальто вдруг пронзительно зазвонил мобильный.

Я неохотно отстранилась от Максима и достала телефон. На экране высвечивался внутренний номер поста кардиореанимации пятого этажа.

Часы на приборной панели показывали половину двенадцатого ночи.

— Алло, Таня? — я прижала трубку к уху. — Что случилось?

В динамике раздался сорванный, захлебывающийся плачем голос постовой медсестры:

— Валерия Сергеевна, приезжайте скорее! У нас катастрофа! Полчаса назад у Елены Станиславовны случилась остановка сердца, еле завели дефибриллятором, сейчас перевели на ИВЛ в кому!

У меня перехватило дыхание.

— Какая остановка?! — выкрикнула я, выпрямляясь на сиденье. — Я в пять вечера оставляла ее в идеальном состоянии с чистыми анализами! Что вы ей вводили вечером?!

— То, что вы в шестнадцать сорок в электронный лист назначений внесли под своим паролем! — рыдала в трубку Таня. — Двойную дозу бета-блокаторов внутривенно струйно! У нее пульс рухнул до двадцати и пошла асистолия! Тут сейчас Корсаков с охраной и Игнатьевым всю реанимацию разносят, вызвали следственную группу, кричат, что вы умышленно убили пациентку из мести за утренний скандал!

Телефон чуть не выскользнул из моих онемевших пальцев.

В шестнадцать сорок я была на первом этаже в перевязочной, а свой рабочий планшет с открытой электронной картой оставляла на посту пятого этажа.

Я медленно повернула голову к сидящему рядом Максиму.

И вспомнила одну деталь: ровно в половине пятого вечера, когда я поднялась за вещами, именно Максим выходил из ординаторской пятого этажа с моим планшетом в руках, объяснив, будто зашел проверить графики консультаций.

Я медленно опустила телефон на колени и повернула голову к водительскому креслу.

Улыбка еще не успела сойти с лица Максима. Он потянулся рукой к моей щеке, собираясь продолжить прерванный поцелуй, но встретился со мной взглядом и замер.

— Лер, ты чего? — насторожился он. — Кто звонил? На тебе лица нет.

— Из кардиореанимации звонили, — я отодвинулась к пассажирской дверце, уходя от его ладони.— Полчаса назад у матери Корсакова остановилось сердце. Еле откачали, сейчас она в коме на искусственной вентиляции.

Максим выпрямился в кресле и переменился в лице:

— Остановка? От чего? У нее же к вечеру все показатели выровнялись!

— От двойной дозы бета-блокаторов внутривенно, которую Таня ввела ей на ночь по листу назначений, — я не сводила глаз с его переносицы. — Приказ внесли в электронную базу сегодня в шестнадцать сорок с моего рабочего планшета.

В салоне кроссовера воцарилась тишина. Было слышно только шуршание дождевых капель по лобовому стеклу.

— В шестнадцать сорок я работала в перевязочной на первом этаже и заполняла карты со стационарного компьютера, — продолжила я. — Обходной планшет со сбившимся аккумулятором я в два часа дня оставила на зарядке у сестринского поста пятого этажа. В перевязочную его брать по инструкции нельзя. А вот ты в половине пятого выходил из ординаторской с моим планшетом в руках. Что ты делал в электронной карте моей пациентки, Максим?

Соколов уставился на меня с возмущением:

— Лера, ты в своем уме?! Ты сейчас обвиняешь меня в том, будто я специально вписал смертельную дозу матери главного акционера клиники?!

— Я не знаю, какую цель ты преследовал, — отрезала я. — Может, решил скорректировать мою схему лечения,чтобы завтра на утреннем обходе похвастаться перед заведующим. А когда не рассчитал дозировку с учетом утренней капельницы, предпочел промолчать.

— Бред какой-то! — Максим ударил ладонями по рулю. — Твой планшет стоял на краю стойки поста прямо над рядом с ведром санитарки, которая мыла панели хлоркой! Игнатьев шел с обхода, увидел оставленный без присмотра планшет, занес его в ординаторскую и бросил мне на стол со словами передать тебе! Я в экран даже не заглядывал!

Я смотрела на его красивое взволнованное лицо, и внутри не шевельнулось ни капли доверия.

Слишком гладко все звучало. Вчера вечером в истории с украденной премией был виноват Игнатьев. Сегодня утром, когда Максим спрятался у лифта за чужую спину, его якобы снова удерживал за рукав Игнатьев. И теперь с планшетом опять всплыла фамилия заведующего.

Сколько можно кормить меня сказками и прятаться за начальника при первой опасности?

— Заводи машину, — холодно сказала я, застегивая пальто.

— Лер, посмотри на меня! — он попытался перехватить мою руку на подлокотнике. — Клянусь тебе, я не трогал карту Корсаковой! Ты же не веришь в эту чушь?!

Я выдернула пальцы из его ладони:

— Словам я больше не верю, Соколов. Лимит красивых оправданий ты исчерпал. В клинике на каждом углу висят камеры наблюдения, там и посмотрим, кто и во сколько брал планшет. Жми на газ.

Максим поджал губы, запустил двигатель и вывернул руль на проспект. Всю дорогу до больницы мы не проронили ни слова.

У приемного покоя кроссовер резко затормозил рядом с патрульной машиной полиции.

Я выскочила из салона на ходу и бросилась к раздвижным дверям корпуса.

— Лера, стой! Подожди меня! — крикнул вдогонку Максим.

Я не обернулась. Вбежала в холл, нажала кнопку скоростного лифта и только перед закрывающимися створками заметила странную картину: Максим влетел в вестибюль, но вместо лифтов свернул в боковой коридор административного крыла и бегом бросился вниз по лестнице цокольного этажа.

На губах у меня появилась горькая усмешка.

Вот и вся цена его клятвам. Запахло полицией и следственным комитетом, и мой кавалер первым делом побежал с черного хода спасать собственную шкуру.

На пятом этаже у поста кардиореанимации яблоку негде было упасть.

Двое сотрудников полиции в форме перекрывали выход к лестнице. У стойки сидел следователь в штатском, раскладывая бланки протоколов. Рядом с ним суетился бледный Игнатьев с распечатками в руках, а у стеклянной стены бокса стоял Александр Корсаков.

При звуке открывшихся дверей лифта Корсаков повернул голову.

От его взгляда у меня перехватило дыхание. В темных глазах плескалась такая концентрированная ярость, будто он готов был свернуть мне шею голыми руками прямо на глазах у полиции.

— Явилась! — взвизгнул Игнатьев, тыча в меня пальцем со стопкой бумаг. — Товарищ капитан, вот она! Старший врач смены Воронова! В шестнадцать сорок в ее планшет в лист назначений Елены Станиславовны внесли пятнадцать миллиграммов метопролола струйно поверх базовой терапии! Пациентка в одиннадцать вечера дала асистолию и клиническую смерть на четыре минуты!

Следователь поднял голову от бумаг:

— Гражданка Воронова, подойдите к столу. Вы подтверждаете внесение препарата в электронную карту?

Корсаков шагнул мне навстречу, загораживая проход к палате. Высокий, страшный в своем ледяном бешенстве, он остановился вплотную.

— Решила отыграться на беззащитной женщине за утренний позор и срезанную зарплату, тварь?— тихо, только для моих ушей процедил он. — Если моя мать не выйдет из комы, ты сгниешь в колонии. Я лично прослежу, чтобы тебе дали максимальный срок по полной программе.

Я вскинула голову, глядя прямо в его искаженное ненавистью лицо.

— Отойдите с дороги, Корсаков, — отчеканила я и повернулась к следователю. — В шестнадцать сорок я находилась на первом этаже в третьей перевязочной. Мой магнитный пропуск зафиксирован на турникете экстренного блока, а в журнале приема расписались два амбулаторных пациента, включая юриста Даниила Вяземского. Планшет оставался здесь на посту. Поднимите запись камеры наблюдения над стойкой за пять часов вечера, и вы увидите, кто именно вбивал это назначение!

Игнатьев тут же развел руками с прискорбной миной:

— Увы, товарищ капитан, я уже запрашивал службу охраны. Сегодня после обеда на пятом этаже меняли блок питания видеосервера, и запись с камер этого крыла с трех до шести вечера не сохранилась из-за технического сбоя. Но электронный ключ врача в базе подделать невозможно!

У меня похолодели кончики пальцев.

Технический сбой на три часа. Какое удивительное совпадение. Значит, запись с камеры поста уже успели подчистить!

Договорить мне не дал пронзительный красный сигнал тревоги из пятьсот первого бокса.

Через стеклянную перегородку было видно, как засуетился вокруг кровати дежурный реаниматолог, а кривая на кардиомониторе снова поползла вниз, распадаясь на редкие зубцы. Пульс тридцать два. Давление пятьдесят на тридцать.

— У нее повторная брадиаритмия! — закричала из дверей бокса медсестра Таня. — Атропин не берет, адреналин не действует, сердце сейчас снова встанет! Павел Борисович, помогите!

Игнатьев попятился к посту, растерянно хлопая глазами. Великий теоретик и администратор боялся подойти к умирающей пациентке под взглядом следователя.

Я оттолкнула плечо Корсакова со своего пути и рванула в бокс, на бегу срывая с вешалки халат.

— Стоять! Куда пустили подозреваемую?! — рявкнул Игнатьев.

— Заткнитесь оба! — крикнула я через плечо Корсакову и заведующему, влетая в палату и натягивая перчатки. — В тюрьму меня утром посадите, а сейчас у нее тяжелое отравление бета-блокаторами, ваш адреналин тут бесполезен, рецепторы заблокированы! Таня, глюкагон пять миллиграммов из холодильника на стол! Быстро! И хлористый кальций десять процентов в шприц!

Дежурный реаниматолог у изголовья растерянно заморгал:

— При чем тут глюкагон, у нее же не сахарная кома...

— При том, что глюкагон запускает сокращения миокарда в обход бета-рецепторов, двоечник! Уйди от катетера!

Я перехватила порт центральной вены, ввела болюсную дозу антидота и следом подключила инфузию кальция.

Корсаков стоял в дверях бокса, побелевшими пальцами вцепившись в дверной косяк.

Секунда. Вторая. Пятая.

Редкие, затухающие писки монитора вдруг участились. Зеленая волна на экране выровнялась, набирая силу. Пульс пятьдесят четыре... шестьдесят восемь... семьдесят шесть. Давление поднялось до ста пяти на шестьдесят пять.

Я вытерла лоб запястьем, проверила реакцию зрачков Елены Станиславовны на свет фонарика и повернулась к Тане:

— Ставь глюкагон на капельное введение по три миллиграмма в час до утра. Угроза остановки снята.

Выйдя обратно в коридор, я стянула перчатки и бросила их в контейнер.

Игнатьев у стойки тут же оживился, указывая на меня следователю:

— Вот видите, товарищ капитан! Она точно знала, каким антидотом снимать действие препарата, потому что сама его вечером и назначила! Оформляйте задержание!

В этот момент створки грузового лифта в конце коридора с мелодичным звоном разъехались.

В холл быстрым шагом вышел Максим.

Джемпер на нем промок, дыхание сбилось, а в руках он держал раскрытый служебный ноутбук. Следом за ним из кабины выскочил перепуганный ночной системный администратор клиники с связкой ключей от серверной на поясе.

— Задержание придется отложить, товарищ капитан, — громко произнес Максим, подходя прямо к стойке и разворачивая экран ноутбука к следователю и Корсакову.

Игнатьев изменился в лице и шагнул к столу:

— Соколов, ты что себе позволяешь?! Кто дал тебе право врываться в серверную ночью?!

— Наш главный системный администратор дал, — Максим холодно усмехнулся, глядя заведующему прямо в глаза. — Вы, Павел Борисович, в одиннадцать вечера приказали охране стереть жесткий диск локального регистратора на пятом этаже. Только вы забыли, что с прошлого месяца все камеры реанимации каждые полчаса автоматически дублируют архив в облачное хранилище цокольного сервера. Мы успели вытащить файл за десять минут до полуночной перезаписи.

Я застыла у дверей бокса, не веря своим ушам.

Значит, внизу у входа Максим побежал не прятать улики. Он помчался в подвал к серверной, чтобы перехватить резервную копию записи раньше людей Игнатьева!

Максим нажал клавишу воспроизведения на ноутбуке.

На экране в высоком разрешении открылся вид сестринского поста пятого этажа. Часы в углу кадра показывали шестнадцать тридцать семь. Постовая медсестра ушла с лотком в процедурную. Через минуту в кадре появилась кардиолог Алина Кравцова. Оглядевшись по сторонам, девица подошла к стоящему на зарядке планшету, быстро вбила несколько строчек на светящемся экране и торопливо скрылась за дверью лестницы. А еще через три минуты к стойке подошел сам Игнатьев, проверил экран, захлопнул чехол и унес планшет в сторону ординаторской.

В коридоре наступила тишина.

Корсаков медленно перевел взгляд с экрана ноутбука на побелевшего Игнатьева.

Игнатьев схватился руками за край стойки и осел на стул, хватая ртом воздух.

Максим достал из папки сложенный бланк представления на должность заместителя главы департамента и бросил прямо перед носом заведующего:

— Подавитесь своим креслом, Павел Борисович. Я врачом работать шел, а не подлости вашей любовницы прикрывать.

Я смотрела на Максима, и как же стыдно мне было за мои недавние подозрения. Он поставил на кон свою карьеру, должность, расположение руководства и в одиночку разнес заведующего ради того, чтобы вытащить меня из-под уголовной статьи.

Корсаков подошел к стойке, взял со стола ручку следователя и размашисто подписал бланк заявления:

— Товарищ капитан, забирайте обоих в управление. Юристы моего холдинга завтра к девяти утра передадут в следственный комитет все материалы по сговору, покушению на жизнь пациентки и фальсификации улик.

Пока полицейские поднимали обмякшего Игнатьева, Корсаков повернулся к Максиму:

— Доктор Соколов, с этой минуты вы назначаетесь исполняющим обязанности заведующего отделением. Утром примите дела у секретаря.

Затем Корсаков перевел тяжелый взгляд на меня.

Ни единого слова извинений за то, что десять минут назад он называл меня тварью и грозил сгноить в колонии, я от него не услышала.

— А вы, доктор Воронова, — ледяным тоном произнес он, — завтра напишете объяснительную по факту оставления служебного планшета на посту. Если бы вы вышли из своей учетной записи перед уходом на первый этаж, моей матери не пришлось бы сегодня пережить клиническую смерть. Свободны оба.

Он развернулся и ушел в предбанник палаты Елены Станиславовны.

Неблагодарный, высокомерный хам! Я вытащила его мать с того света второй раз за двое суток, его сотрудники устроили заговор за моей спиной, а виновата у Корсакова все равно осталась я!

Когда мы с Максимом спустились на первый этаж к выходу, ноги у меня подкашивались от пережитого нервного удара.

В пустом темном тамбуре у дверей Максим остановился, повернул меня к себе и крепко прижал к груди.

И в этот раз я обняла его в ответ со всей силой, уткнувшись лицом в его воротник.

— Прости меня, Макс, — прошептала я. — Я в машине таких глупостей тебе наговорила...

— Забудь, — он мягко поцеловал меня в макушку, поглаживая ладонью по спине. — После утреннего дурдома с Игнатьевым ты имела полное право мне не доверять. Главное, что эта парочка больше к тебе на пушечный выстрел не подойдет. А в своем отделении я тебя теперь ни одному Корсакову в обиду не дам.

Утром в пятницу я проснулась в Катькиной квартире ближе к десяти часам.

На экране телефона светилось сообщение от Даниила Вяземского, пришедшее в девять тридцать: «Доброе утро, Валерия Сергеевна! Помощник сдал документы в экспедицию суда, судья при мне подписал определение о запрете регистрационных действий по квартире. Электронный документ уже отправлен приставам и в базу Росреестра. Ваша недвижимость в полной безопасности!»

Я перечитала сообщение и облегченно выдохнула.

Все. Квартиру отец больше никому подарить не сможет, мамины серьги лежат у меня в сумке, а в отделении теперь заведует Максим, который ночью доказал свою надежность делом.

До дневного обхода в клинике оставалось два часа. Мне нужно было заехать домой и забрать из шкафа теплое драповое пальто с зимними сапогами: на улице ударил первый заморозок, а в тонком плаще бегать на работу стало невозможно.

Через сорок минут я входила в свой подъезд.

Еще на втором этаже я услышала сверху визг дрели и громкие мужские голоса.

Поднявшись на площадку четвертого этажа, я остановилась у перил.

Входная дверь нашей квартиры была распахнута настежь. Мастер в синем комбинезоне врезал в полотно новый массивный замок. По коридору мимо моей спальни расхаживали трое незнакомых бородатых парней в спортивных костюмах, занося внутрь клетчатые баулы и свернутые матрасы.

А на пороге прихожей стоял недавний визитер в кожаной куртке, сжимая в руке скомканную распечатку из МФЦ. Из кухни за его спиной робко выглядывал мой отец.

— Что здесь происходит?! — я взлетела по последним ступенькам и шагнула к дверному проему. — Кто эти люди и на каком основании вы меняете замки?!

Мужчина в кожанке повернул голову, узнал меня и зло прищурился:

— О, а вот и наша умница пожаловала. Твоих рук дело, доктор?

Он сунул мне под нос бумагу со штампом многофункционального центра. Уведомление о приостановке регистрации перехода права собственности по договору дарения в связи с наложением судебного ареста от сегодняшнего числа.

Я перевела взгляд на отца, прячущего глаза за спиной бандита.

— Значит, ты вчера после больницы все-таки поехал к их нотариусу и подписал дарственную?! — голос у меня зазвенел от ярости.

— А что мне оставалось делать, Лера?! — взвизгнул отец из прихожей. — Ты меня из клиники выставила без копейки, этот твой хирург на такси подачку кинул, а мне жить хочется!

— Папаша твой вчера все культурно подписал, а сегодня утром мы в МФЦ уперлись в судебный запрет на сделки! — мужчина в кожанке шагнул ко мне вплотную, пряча листок в карман. — Только ты рано радуешься, Валерия Сергеевна. Подарить долю до конца суда он не может, закон чтим. Зато как полноправный хозяин половины квартиры Виктор Сергеевич имеет полное право пригласить погостить к себе домой лучших друзей. Хоть десятерых. На бессрочный период.

У меня внутри все оборвалось.

— Проходите в большую комнату, ребята, располагайтесь как дома! — громко скомандовал он парням с баулами и протянул мне один ключ от нового замка. — Держи свой экземпляр, хозяйка, мы люди законопослушные, твои права не ущемляем. Но расклад теперь простой: мои люди будут жить здесь, курить на кухне и петь песни по ночам до тех пор, пока ты сама не прибежишь в суд и не отзовешь свое заявление об аресте квартиры. А папаша твой пока у тебя в комнате на коврике поспит, свою спальню он дорогим гостям уступил!