Красная зона

В дверях шлюза стоял Корсаков.

Пальто и пиджак исчезли. Белая рубашка с расстегнутым воротом и закатанными до локтей рукавами, ослабленный галстук, резкие тени под скулами.

Он подошел к кровати, на секунду накрыл ладонью пальцы матери на одеяле, окинул взглядом мониторы и кивнул мне в сторону коридора:

— Выйдем на минуту, доктор.

Мы шагнули в пустой холл отделения, залитый холодным светом ночных бра. Охранники деликатно отошли к лифтам.

— Динамика положительная, Александр Викторович, — начала я дежурным тоном. — Дренажи чистые, давление держим в норме, к утру...

— К восьми утра сюда прилетит борт из Мюнхена с кардиохирургом, который заберет ведение моей матери, — перебил Корсаков, останавливаясь напротив и убирая руки в карманы брюк. — Но поскольку Елена Станиславовна по непонятной мне причине уперлась и желает видеть возле себя вас, до приезда немецкого коллеги вы остаетесь здесь.

Я моргнула, решив, будто ослышалась с недосыпа.

— В каком смысле остаюсь здесь?

— В прямом, Воронова, — он смотрел на меня сверху вниз с ледяным высокомерием человека, привыкшего раздавать указания подчиненным. — Берете стул, садитесь в палате и не сводите глаз с мониторов до восьми утра.

От его тона кожа на моих предплечьях покрылась мурашками, а внутри закипело бешенство.

Уйти с поста старшего врача экстренного отделения и просидеть шесть часов сиделкой в платной палате? Прекрасный план. Если внизу без меня случится тяжелое поступление или умрет пациент по скорой, Игнатьев завтра же уволит меня по статье за самовольное оставление рабочего места. И никакой Корсаков меня потом не прикроет: его мать утром заберет мюнхенский профессор, а меня вышвырнут на улицу с волчьим билетом и кредитами на шее.

— В палате круглосуточно находится постовая медсестра реанимации, а в соседнем кабинете дежурит врач интенсивной терапии, — отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. — Мое рабочее место на первом этаже в приемном покое, где каждые полчаса привозят людей с улицы. Я поднимусь к Елене Станиславовне в шесть утра на плановый осмотр.

Корсаков сделал полшага вперед, сокращая дистанцию. В его темных глазах полыхнула откровенная ярость.

— Я перевел вашей клинике миллион рублей за сутки пребывания, доктор Воронова. За эти деньги вы будете сидеть там, где я скажу. А если вы сейчас спуститесь вниз и у моей матери подскочит давление хотя бы на десять единиц, я лично позабочусь о том, чтобы вас вышвырнули отсюда.

Каков мерзавец. Нашел на ком показывать власть.

— Свои миллионы обсуждайте с директором клиники, Александр Викторович, — мой голос звенел от напряжения. — В должностной инструкции врача экстренной помощи услуги личной гувернантки не прописаны. Угрожать мне бесполезно, пуганая. Доброй ночи.

Я развернулась на каблуках и зашагала к лестнице, спиной ощущая его взгляд. Ничего, переживу. До восьми утра осталось пять часов, а после прилета его ненаглядного немца ноги моей в этом VIP-крыле не будет.

В восемь утра я сдала смену под демонстративное молчание Игнатьева. Корсаков явно успел позвонить заведующему и высказать все, что думает о моей неуступчивости. Зато Максим у лифта заговорщицки подмигнул мне и шепнул, что заедет за мной в семь вечера.

Эта мысль согревала всю дорогу до дома. Сейчас приеду, заберу у отца залоговый билет из ломбарда, посплю до обеда, а на следующей неделе с премии, которую пообещал провести Максим, выкуплю мамины серьги. Жизнь постепенно налаживалась.

В половине девятого я поднималась по ступенькам своего подъезда на четвертый этаж.

Остановилась перед квартирой, достала из сумки ключи.

Потянулась к замку и застыла.

Входная дверь была немного приоткрыта. Язычок верхнего замка торчал наружу, а металл вокруг косяка был искорежен свежими бороздами от лома.

Дыхание перехватило.

Я толкнула створку и бесшумно шагнула в прихожую. Зеркало над обувницей треснуло наискосок, засыпав линолеум осколками. Мои полусапожки валялись в углу вперемешку с вывернутыми ящиками комода.

Из кухни тянуло дешевым табачным дымом. Отец бросил курить пять лет назад.

Я стиснула в кармане пальто связку ключей и сделала два шага к кухонному проему.

За нашим столом сидели двое незнакомых мордоворотов. Один лениво разливал по кружкам заварку из нашего чайника, второй листал мой загранпаспорт и синюю папку с документами на квартиру, вытащенную из моего шкафа.

Отец сидел на полу у батареи, зажимая разбитую губу полотенцем. При виде меня его глаза округлились от ужаса.

Мужчина с моими документами поднял голову, лениво осмотрел меня с ног до головы и ухмыльнулся:

— А вот и Валерия Сергеевна со смены вернулась. Проходите, доктор, не стесняйтесь. Папаша ваш сегодня ночью в клубе своей половиной квартиры расплатился. Присаживайтесь на табуреточку. Обсудим, как мы с вами теперь под одной крышей жить будем.

Глава 2

За свою практику в приемном отделении я насмотрелась на буйных пациентов под стимуляторами, вооруженных грабителей в наручниках и пьяных дебоширов с розочками от бутылок. Главное правило выживания в одной комнате с хищником всегда звучало одинаково: покажешь страх и сожрут на месте.

Я переступила порог кухни, сняла с плеча сумку и положила ее на пол.

Мужчина в кожаной куртке продолжал лениво перелистывать мой загранпаспорт. Второй гость, коренастый бритоголовый крепыш со шрамом над бровью, отхлебнул свежий чай из маминой фарфоровой чашки. Отец вжался спиной в чугунную батарею, прижимая ко рту окровавленное полотенце.

Я подошла вплотную к столу, протянула руку и выдернула свои документы прямо из пальцев мужчины в кожанке. Следом забрала синюю папку с бумагами на квартиру.

Гость удивленно приподнял бровь и перехватил меня за запястье. Хватка у него оказалась железной.

— Куда спешим, доктор? — с ленивой усмешкой поинтересовался он. — Мы с папашей вашим еще формальности не утрясли.

Я посмотрела на его пальцы на своем рукаве, затем перевела взгляд ему в глаза.

— Руку уберите, — ровным тоном произнесла я. — На подъезде висит городская камера с распознаванием лиц. Взлом входной двери с проникновением в жилище тянет на сто тридцать девятую статью, вымогательство имущества группой лиц пойдет по сто шестьдесят третьей, а побои я сейчас зафиксирую официально как врач скорой помощи. Хотите проверить скорость приезда патруля?

Бритоголовый у плиты поперхнулся чаем и поставил кружку на клеенку. Старший в кожанке секунду буравил меня взглядом, после чего разжал пальцы и откинулся на спинку табурета.

— Грамотная, значит, — он достал из внутреннего кармана куртки сложенный вдвое тетрадный лист и бросил на стол рядом с солонкой. — Люблю разговорчивых женщин. На вот, полюбуйся на художества своего родителя.

Я развернула бумагу.

Расписка, написанная прыгающим отцовским почерком с паспортными данными и подписью. Виктор Сергеевич Воронов подтверждал получение восьмисот тысяч рублей наличными и в случае невозврата долга до сегодняшнего утра обязывался передать кредиторам свою половину двухкомнатной квартиры.

В висках застучало. Восемьсот тысяч. За одну ночь.

— Этой бумажкой можете подтереться, — я бросила расписку обратно на клеенку. — По закону продать долю в квартире без нотариального уведомления второго собственника и месячного срока на преимущественный выкуп невозможно. Любой суд признает сделку ничтожной за пять минут.

— А кто тебе сказал про продажу, Валерия Сергеевна? — мужчина в кожанке широко улыбнулся, обнажая золотую коронку сбоку. — Продавать мы ничего не будем. Папаша твой завтра утром у нашего нотариуса подпишет дарственную. Подарит от широты душевной по пять квадратных метров четырем моим племянникам из солнечного Таджикистана. На дарение твое согласие по закону не требуется.

У батареи тонко застонал отец.

А я стояла у стола, сжимая синюю папку у груди, и понимала всю безвыходность капкана. Схема профессиональных квартирных рейдеров работала безотказно. В квартиру на законных основаниях заселяют табор маргиналов, которые круглосуточно курят в коридоре, выбивают двери в ванную и устраивают ад до тех пор, пока второй собственник сам не согласится отдать свою долю за копейки.

— Сколько времени? — спросила я.

— Другой разговор, — гость поднялся из-за стола, застегивая кожаную куртку, и кивнул напарнику.— Проценты торможу до вечера пятницы. Принесешь двести тысяч первым взносом, и папаша твой останется при своих метрах, а остаток раскидаем на три месяца. Задумаешь бежать в полицию, и в субботу утром будешь делить кухню с новыми жильцами. Бывай, доктор.

Тяжелые ботинки прогрохотали по битому стеклу в коридоре. Хлопнула изуродованная входная дверь.

В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь капающей водой из того крана, который отец утром хвастался, что починил.

— Лерусь... — отец отнял полотенце от распухшей губы и пополз вдоль стены к табуретке. — Доченька, ты же им не отдашь квартиру, правда? Они там в клубе колоду крапленую подсунули, я на паре тузов шел, хотел твои кредиты разом закрыть! Мне бы только до пятницы перехватить где-нибудь... У тебя же в больнице богатые лечатся, попроси у заведующего аванс за полгода!

Я молча смотрела на него.

На клетчатую рубашку с пятном крови у воротника. На пластиковый контейнер с тремя остывшими котлетами на краю стола. И на мятую розовую квитанцию из круглосуточного ломбарда, торчащую из-под солонки.

Он сдал мамины серьги в пять утра, проиграл наличку, привел на хвосте бандитов из подпольного катрана, а в перерыве между ставками и мордобоем пожарил мне картошку. Чтобы дочка вовремя ушла на смену и не мешала разбираться с гостями.

Я протянула руку, забрала со стола розовый бланк ломбарда и спрятала его в карман пальто.

— Лера, ты слышишь меня?! — голос отца сорвался на визгливую ноту. — У меня голова раскалывается, сотрясение наверняка! Дай хоть тысячу на обезболивающее, у меня в кармане пусто!

Я развернулась и вышла из кухни в свою спальню.

Достала из нижней секции шкафа дорожную сумку. Сбросила туда с плечиков три комплекта формы, джинсы, свитера, белье, зарядку от ноутбука и косметичку. Сверху положила синюю папку с документами на квартиру.

Когда я вышла в прихожую с сумкой на плече, отец стоял в проеме кухни, держась рукой за косяк.

— Ты куда собралась?! — его глаза забегали. — А как же пятница?! Они же меня убьют тут одного!Ты врач, ты клятву давала людям помогать, а родного отца под нож бросаешь?!

— Таблетки от головы в верхнем ящике комода, — я перешагнула через осколки треснувшего зеркала и взялась за ручку входной двери. — Замок чини сам. А с гостями своими в пятницу будешь объясняться без суфлера.

Я вышла на лестничную площадку и сбежала вниз по ступенькам, оставляя за спиной его проклятия и грохот брошенной вдогонку табуретки.

У Катьки в пустой квартире я провалилась в сон прямо поверх покрывала и проспала до пяти вечера.

Голова после пробуждения гудела, но горячий душ и две чашки крепкого кофе вернули способность соображать. Я высушила волосы феном, надела позаимствованное у подруги темно-зеленое трикотажное платье с длинными рукавами и выложила на кухонный стол розовый бланк из ломбарда.

Сумма оценки составляла тридцать тысяч рублей. Льготный срок хранения истекал через десять дней, после чего антикварное золото с уральскими гранатами уходило на закрытые торги без права возврата.

Десять дней на серьги. Двое суток до пятницы на первый взнос бандитам.

Единственным светлым пятном в этом финансовом апокалипсисе оставалась квартальная премия за вчерашний случай с матерью Корсакова. В «Гелиосе» за успешную реанимацию пациентов такой категории платили щедро, плюс в пятницу падал плановый аванс. Серьги я выкуплю сразу, а с вымогателями решу вопрос через юриста или участкового.

До встречи с Максимом в ресторане оставался час. Ломбард находился в соседнем квартале от Катькиного дома, и я решила зайти туда по пути, чтобы лично проверить сохранность серег и узнать точную сумму процентов.

Октябрьский вечер. Колючий дождь со снегом и шквалистым ветром.

Оценщик за бронированным стеклом ломбарда подтвердил мои опасения: к тридцати тысячам набегало по два процента за каждый день просрочки, но серьги лежали в сейфе в целости.

Выйдя обратно на мокрое крыльцо, я раскрыла зонт.

Порыв ледяного ветра со стороны проспекта ударил под купол, выворачивая спицы наизнанку с громким хлопком, и меня тут же окатило косым ливнем.

— Да чтоб тебя! — вслух выругалась я, безуспешно дергая заклинившую пружину одной рукой и прижимая к боку сумку другой.

Теплая мужская ладонь легла поверх моих промокших пальцев, перехватывая рукоятку.

Одно точное движение, щелчок фиксатора, и купол зонта вернулся в нормальное положение, отсекая потоки воды.

Я подняла голову, откидывая со лба мокрую прядь.

Передо мной на тротуаре стоял вчерашний пациент из третьей смотровой. Даниил Вяземский.

На нем было расстегнутое темное пальто, под которым виднелась аккуратная черная косынка ортопедического бандажа, поддерживающая левое предплечье. В здоровой руке он держал бумажный пакет из книжной лавки. Серые глаза за стеклами очков смотрели чуть смущенно.

— Добрый вечер, Валерия Сергеевна, — произнес он, удерживая мой зонт над нами обоими. — Вчера вы спасали мою руку, сегодня моя очередь спасать вашу прическу.

Увидеть среди промозглой серой улицы знакомое лицо оказалось неожиданно приятно.

— Добрый вечер, Даниил Игоревич, — я невольно улыбнулась в ответ, забирая у него ручку зонта.— Нарушаете предписания врача? Я же велела вам сидеть дома в тепле, а не разгуливать под ливнем.

— Каюсь, грешен, — он шутливо склонил голову. — У меня офис юридической консультации через два дома отсюда, нужно было забрать из сейфа бумаги для суда. Как раз шел к машине и увидел знакомый профиль у крыльца. Как вы? Выглядите расстроенной.

Взгляд его скользнул по яркой вывеске «Ломбард 24» за моей спиной, но такта у Вяземского хватило промолчать и не задавать лишних вопросов.

— Обычные житейские мелочи, — я профессиональным жестом коснулась кончиками пальцев его левой кисти, выглядывающей из бандажа. Кожа теплая, отека нет, пульсация четкая. — Шов не кровит? Температура не поднималась?

— С вашей легкой руки даже обезболивающее пить не пришлось, — ответил он. — Позволите угостить вас горячим чаем в кофейне на углу? На вас лица нет, да и руки ледяные.

— Спасибо, Даниил Игоревич, но я опаздываю на встречу, — я взглянула на часы. Без десяти семь.— Не забывайте менять повязку. Хорошего вечера!

— Берегите себя, Валерия, — тепло попрощался он, отступая под козырек соседнего здания.

Итальянский ресторан «Белладжио» располагался в пяти минутах ходьбы от нашей клиники. Внутри играл тихий джаз, пахло розмарином, дровяной печью и дорогим вином.

Максим ждал меня за угловым столиком у панорамного окна.

Без привычного врачебного халата, в темно-синем кашемировом джемпере, подчеркивающем широкие плечи, он выглядел как сошедшая с экрана кинозвезда. Заметив меня у гардероба, Соколов тут же поднялся навстречу, помог отодвинуть мягкое кресло и подозвал официанта.

— Ты вовремя, — его карие глаза с откровенным восхищением прошлись по моему зеленому платью и распущенным волосам. — Слушай, Воронова, тебе надо законодательно запретить носить больничную бесформенную робу. Половина мужского населения за соседними столиками сейчас свернула шеи.

— Льстец, — усмехнулась я, согревая ладони о теплую тарелку с ароматной фокаччей, которую поставил перед нами официант. — На медсестрах из второго блока тренировался комплименты раздавать?

— Сравнила, — Максим разлил по бокалам рубиновое кьянти и накрыл мою руку на скатерти своей широкой теплой ладонью. — С медсестрами скучно, они мне в рот заглядывают. А с тобой как на минном поле: никогда не угадаешь, поцелуешь ты или огреешь дефибриллятором.

Я рассмеялась, делая глоток терпкого вина.

Напряжение этого бесконечного дня понемногу отпускало. Максим умел создавать вокруг себя удивительный праздник: шутил, рассказывал уморительные случаи из ординатуры, подкладывал мне в тарелку лучшие кусочки томленой телятины и смотрел так внимательно и нежно, будто в целом ресторане существовали только мы двое.

Большой палец его руки ласково поглаживал мое запястье. Я ловила себя на мысли, что совершенно не хочу убирать руку.

— Макс, — когда официант унес пустые тарелки и подал кофе, я наконец решилась перейти к главному вопросу. — Слушай, а ты не узнавал в бухгалтерии насчет той квартальной премии за вчерашнюю реанимацию?

Пальцы Максима на моем запястье замерли.

Улыбка медленно сползла с его красивого лица. Он отвел глаза к окну, за которым расплывались огни проезжающих машин, и потянулся за бокалом с вином.

— Узнавал, Лер, — негромко произнес он, делая большой глоток. — Мне нужно кое-что тебе рассказать. Я специально ждал конца ужина, чтобы не портить тебе аппетит.

Холодное предчувствие сжало горло.

— Говори как есть.

— Не будет премии, — Максим поставил бокал на скатерть и посмотрел на меня с виноватым видом. — Игнатьев сегодня в обед переписал твой вчерашний протокол и вычеркнул тебя из списков на выплату.

Я застыла, глядя на него во все глаза.

— То есть как вычеркнул?! На каком основании?!

— Там целая буря в администрации поднялась, — Максим понизил голос и подался ко мне через стол. — Утром прилетел тот кардиохирург из Мюнхена, которого выписал Корсаков. Изучил снимки, осмотрел Елену Станиславовну и при всем совете директоров заявил, что пункция проведена блестяще, а его участие тут вообще не требуется. Но самое интересное началось потом. Когда немец уехал, мать Корсакова отказалась от наблюдения у наших штатных кардиологов и устроила сыну скандал. Потребовала вернуть к ней тебя.

— И при чем тут моя премия, Макс?!

— А при том, что Корсаков пришел к Игнатьеву в бешенстве! — выпалил Соколов. — Ты же его вчера ночью при охране отшила, верно? Ну вот он и закусил удила! Поставил заведующему ультиматум: раз его мать желает видеть возле себя исключительно доктора Воронову, то Воронова переводится из экстренного отделения в VIP-блок на индивидуальный пост без права совместительства и премиальных надбавок. Как штрафник на исправительных работах!

У меня перехватило дыхание от ярости. В пальцах закололо.

Без суточных дежурств в экстренном блоке и без реанимационных надбавок моя зарплата превращалась в голый оклад младшего терапевта. Этого не хватит даже на списание по банковскому кредиту, не говоря уже про серьги в ломбарде и двести тысяч бандитам к пятнице!

— Игнатьев не имеет права перевести меня без моей подписи в приказе! — я схватила со стула сумку, собираясь подняться. — Я завтра же пойду в трудовую инспекцию!

— Лер, сядь, не горячись! — Максим испуганно схватил меня за обе руки, удерживая за столом. — Бесполезно! Ты вообще понимаешь, кто такой Корсаков? Его холдинг держит контрольный пакет акций «Гелиоса»! Игнатьев мне прямо сказал: если Воронова утром не выйдет в пятьсот первый бокс, он уволит тебя по статье за вчерашний допуск посторонних в реанимацию и нарушение протокола! Тебя же с такой записью ни в одну больницу города санитаркой не возьмут!

Я смотрела на Максима, и внутри росло гадкое, тошнотворное чувство.

— А премия за вчерашнюю пункцию? — тихо спросила я. — Раз меня из протокола вычеркнули, кому ушла выплата? Тебе?

Максим густо покраснел и отвел взгляд в сторону барной стойки.

— Лер, ну я же не мог пойти против заведующего! Игнатьев сам так решил, меня просто перед фактом поставили! Слушай, если тебе деньги нужны, я могу тебе одолжить тысяч десять до зарплаты...

Десять тысяч. С моей же собственной премии в сто пятьдесят, которую он молча положил себе в карман, а вечером привел меня в ресторан поить дешевым вином и гладить по ручке.

Я выдернула пальцы из его ладоней, словно прикоснулась к жабе.

— Оставь себе на круассаны, Максим Андреевич, — я поднялась из-за стола. — Приятного аппетита.

— Не подпишете приказ о переводе, доктор Воронова, пойдете по статье с волчьим билетом, — раздался прямо за моей спиной низкий, пробирающий до костей баритон. — Ваш коллега абсолютно прав.

Я резко обернулась. Максим за столиком поперхнулся воздухом и вскочил по стойке смирно, застегивая воротник джемпера.

В шаге от меня стоял Александр Корсаков.

Темный строгий костюм с иголочки, белоснежная сорочка, ледяной взгляд черных глаз. За его широким плечом у входа в зал маячили двое знакомых охранников.

Он окинул взглядом наш столик с двумя бокалами вина, задержался на бледном лице Соколова, после чего посмотрел прямо на меня сверху вниз.

— Вы, кажется, собирались уходить, Валерия Сергеевна? — уголок его губ дрогнул в жесткой усмешке. — Замечательно. У моей матери поднялась температура, она ждет лечащего врача. Машина у крыльца. У вас ровно две минуты.

За свою практику в приемном отделении я насмотрелась на буйных пациентов под стимуляторами, вооруженных грабителей в наручниках и пьяных дебоширов с розочками от бутылок. Главное правило выживания в одной комнате с хищником всегда звучало одинаково: покажешь страх и сожрут на месте.

Я переступила порог кухни, сняла с плеча сумку и положила ее на пол.

Мужчина в кожаной куртке продолжал лениво перелистывать мой загранпаспорт. Второй гость, коренастый бритоголовый крепыш со шрамом над бровью, отхлебнул свежий чай из маминой фарфоровой чашки. Отец вжался спиной в чугунную батарею, прижимая ко рту окровавленное полотенце.

Я подошла вплотную к столу, протянула руку и выдернула свои документы прямо из пальцев мужчины в кожанке. Следом забрала синюю папку с бумагами на квартиру.

Гость удивленно приподнял бровь и перехватил меня за запястье. Хватка у него оказалась железной.

— Куда спешим, доктор? — с ленивой усмешкой поинтересовался он. — Мы с папашей вашим еще формальности не утрясли.

Я посмотрела на его пальцы на своем рукаве, затем перевела взгляд ему в глаза.

— Руку уберите, — ровным тоном произнесла я. — На подъезде висит городская камера с распознаванием лиц. Взлом входной двери с проникновением в жилище тянет на сто тридцать девятую статью, вымогательство имущества группой лиц пойдет по сто шестьдесят третьей, а побои я сейчас зафиксирую официально как врач скорой помощи. Хотите проверить скорость приезда патруля?

Бритоголовый у плиты поперхнулся чаем и поставил кружку на клеенку. Старший в кожанке секунду буравил меня взглядом, после чего разжал пальцы и откинулся на спинку табурета.

— Грамотная, значит, — он достал из внутреннего кармана куртки сложенный вдвое тетрадный лист и бросил на стол рядом с солонкой. — Люблю разговорчивых женщин. На вот, полюбуйся на художества своего родителя.

Я развернула бумагу.

Расписка, написанная прыгающим отцовским почерком с паспортными данными и подписью. Виктор Сергеевич Воронов подтверждал получение восьмисот тысяч рублей наличными и в случае невозврата долга до сегодняшнего утра обязывался передать кредиторам свою половину двухкомнатной квартиры.

В висках застучало. Восемьсот тысяч. За одну ночь.

— Этой бумажкой можете подтереться, — я бросила расписку обратно на клеенку. — По закону продать долю в квартире без нотариального уведомления второго собственника и месячного срока на преимущественный выкуп невозможно. Любой суд признает сделку ничтожной за пять минут.

— А кто тебе сказал про продажу, Валерия Сергеевна? — мужчина в кожанке широко улыбнулся, обнажая золотую коронку сбоку. — Продавать мы ничего не будем. Папаша твой завтра утром у нашего нотариуса подпишет дарственную. Подарит от широты душевной по пять квадратных метров четырем моим племянникам из солнечного Таджикистана. На дарение твое согласие по закону не требуется.

У батареи тонко застонал отец.

А я стояла у стола, сжимая синюю папку у груди, и понимала всю безвыходность капкана. Схема профессиональных квартирных рейдеров работала безотказно. В квартиру на законных основаниях заселяют табор маргиналов, которые круглосуточно курят в коридоре, выбивают двери в ванную и устраивают ад до тех пор, пока второй собственник сам не согласится отдать свою долю за копейки.