Красная зона

— Лера, остановись. Тридцать пять минут асистолии. Ствол мозга вклинился еще в машине скорой, зрачки широкие с обеих сторон, реакции ноль. Тут уже ничем не поможешь.

Я сделала еще три нажима, чувствуя хруст ребер под ладонями, и медленно опустила руки.

В противошоковой стало тихо. Слышалось только шипение кислородного клапана и тяжелое дыхание Катьки.

— Время смерти двенадцать сорок пять, — произнес Павел Ильич, выключая монитор.

Я слезла с подножки стола и посмотрела на стул в углу, куда санитары бросили разрезанную одежду Марины. Из бокового кармана куртки торчал уголок белой картонной визитки кризисного центра, которую я дала ей четыре дня назад.

Звонила она по этому номеру или так и не решилась набрать цифры? Этого я уже никогда не узнаю. Глядя на ее застывшее бледное лицо, я вдруг с пугающей ясностью увидела в этой картине саму себя. Четыре дня назад я вручала ей эту карточку с видом мудрого спасителя, а следующим утром сама растаяла от запаха жареной картошки на кухне у отца и закрыла глаза на украденные мамины серьги. Мне стало до слез жаль эту худенькую женщину.

Я стянула окровавленные перчатки, бросила их в желтый бак и толкнула дверь в коридор.

У центральной стойки регистрации муж Марины продолжал распекать персонал. Рядом с ним стоял вызванный из кабинета Максим, пытаясь утихомирить громкого посетителя спокойным дипломатичным тоном.

При звуке открывшейся двери оба повернули головы ко мне.

— Ну наконец-то! — мужчина в кожанке шагнул мне навстречу. — Долго вы там копаетесь? Мне к двум часам в офис надо! Очнулась она?

Я остановилась в двух шагах от него и опустила взгляд на его правую кисть.

На среднем пальце мужчины сидел массивный золотой перстень с прямоугольной черной вставкой, а костяшки соседних пальцев покрывали свежие багровые ссадины. Вдавленный перелом на правом виске Марины имел точно такую же четкую прямоугольную форму с ровными краями.

Все детали раны я подробно опишу в посмертном протоколе для судмедэксперта и шепну оперативникам при задержании, чтобы кольцо изъяли прямо с руки.

— В двенадцать сорок пять мы констатировали смерть вашей жены, — ровно сказала я, поднимая глаза к его лицу. — Черепно-мозговая травма оказалась несовместима с жизнью.

В холле повисла тишина. Медсестра Оля за стойкой прижала ладони ко рту.

Лицо вдовца налилось дурной темной кровью.

— Вы чего там натворили, коновалы?! — заорал он на весь этаж. — Она у подъезда на ступеньках поскользнулась! Вы ее в своей клинике угробили! Я вас всех по судам затаскаю и сгною!

Максим шагнул вперед, выставляя перед собой раскрытые ладони:

— Примите наши искренние соболезнования, врачи провели полный комплекс реанимации, сейчас мы пройдем в кабинет и спокойно оформим документы...

— Сказки про скользкие ступеньки будете рассказывать в следственном комитете, — перебила я Максима, глядя прямо в бегающие глаза мужа Марины. — В электронной базе клиники подшит мой протокол со вторника, когда вы привозили жену с вывихом плеча и следами побоев на лице. Характер сегодняшней травмы черепа исключает падение с высоты собственного роста. Я уже передала телефонограмму в полицию по факту насильственной смерти.

Мужчина дернулся, перевел взгляд на двери входа, за которыми уже мелькали синие проблесковые маячки подъехавшей патрульной машины, и его глаза налились бешенством.

С коротким ревом он кинулся через разделявшие нас два шага, замахнувшись тяжелым кулаком мне в голову.

Я успела качнуться в сторону в последний миг. Удар пришелся вскользь по моему левому плечу, отбросив меня спиной на мраморную стойку регистрации. Папки с бумагами с грохотом посыпались на пол.

Двое охранников клиники и подоспевший сбоку Максим навалились на дебошира, заламывая ему руки за спину и прижимая к гранитному полу перед вбежавшим нарядом полиции.

Я быстро подошла к старшему патрульному и вполголоса указала ему на правую руку задержанного с перстнем и сбитыми костяшками, попросив проследить, чтобы тот не снял украшение до приезда криминалистов.

Когда буяна в наручниках увели к машине, Максим тут же подскочил ко мне. Дышал он тяжело, галстук сбился набок. Он взял у медсестры Оли охлаждающий пакет из морозилки и прижал к моему ушибленному плечу.

— Ты с ума сошла, Лера?! — с тревогой и одновременным раздражением выдохнул он. — Зачем ты полезла провоцировать стокилограммового психа до того, как на него надели наручники?! А если бы он тебе челюсть сломал на месте?!

Я отвела его руку с холодным пакетом в сторону:

— Нормально все с плечом, обычный ушиб.

Максим посмотрел на мое побледневшее после получасовой реанимации лицо, тяжело вздохнул и понизил голос:

— Иди в ординаторскую, посиди десять минут и выпей чаю, с полицией я сам все бумаги подпишу. И слушай... Погорячился я утром с этим выговором и переводом на сортировку. Злой был после разноса у директора, вот и сорвался на эмоциях. Вечером порву этот приказ, со вторника вернешься на свой обычный график. Мир?

Он посмотрел на меня своим фирменным теплым, чуть виноватым взглядом, искренне ожидая, что я сейчас растаю и благодарно кивну.

А я смотрела на него и окончательно понимала, насколько мы чужие люди. Для Максима его утренняя месть с выговором в личное дело и попытка свалить на меня чужие сметы в выходной были просто мелкой бытовой вспышкой, которую можно легко загладить пакетом льда и барским обещанием порвать бумажку.

— Оставь свой приказ на доске, Максим, — спокойно ответила я, забирая у него охлаждающий пакет. — Подачки с барского плеча мне не нужны. Отработаю неделю на потоке, как написано в графике.

Следующие пять часов я принимала скорые в первом боксе без перерыва.

Вправляла переломы, зашивала раны после дорожных аварий, оформляла направления в оперблок. Но в коротких паузах между пациентами мысли снова и снова возвращались к Марине. Чувство бессильной горечи от того, что молодую тридцатилетнюю женщину не удалось вытащить, смешивалось во мне с твердой решимостью: со своей жизнью я такого сотворить не позволю. Закончится эта неделя, получу расчет и сниму отдельное жилье, а отец пусть сам отвечает за свои поступки.

В половине шестого вечера у лифтов в конце коридора поднялся переполох.

Створки кабины разъехались, и в холл первого этажа медсестра выкатила кресло-каталку, в котором с прямой спиной сидела Елена Станиславовна Корсакова в сопровождении двух своих охранников.

Из ординаторской как раз вышел Максим с историей болезни в руках.

Увидев VIP-пациентку посреди шумного приемного покоя, Соколов мгновенно включил свое профессиональное обаяние и поспешил к ней навстречу:

— Елена Станиславовна! Какими судьбами на первом этаже? Вам же после операции вредно спускаться в приемный блок, здесь сквозняки и шум!

Пациентка смерила Максима проницательным взглядом:

— В два часа дня ко мне в палату пришел молодой ординатор, перепутал время моих капельниц и сообщил, будто Валерию Сергеевну перевели из стационара на прием скорых. Это что за нововведения, доктор Соколов?

Максим ничуть не растерялся и развел руками с самой обворожительной улыбкой:

— Исключительно временная мера на сегодняшнюю смену, Елена Станиславовна! У нас сегодня день тяжелых поступлений по скорой, а Валерия Сергеевна наш лучший диагност, без нее на передовой никак не обойтись! Разумеется, она остается вашим единственным лечащим врачом до самой выписки!

Я стояла у дверей первого бокса и только диву давалась, как виртуозно он переобувается в воздухе перед важными людьми. Утром грозил уволить по статье, а перед матерью главного акционера поет соловьем про лучшего диагноста клиники!

— Вот и чудесно, что мы друг друга поняли, — с прохладной иронией заметила Елена Станиславовна. — Я десять минут назад говорила с Сашей, его самолет уже приземлился. А сейчас, Лерочка, пойдемте со мной в кабинет, померяете мне давление, у меня от больничных прогулок голова закружилась.

Я завела пациентку в чистую смотровую и наложила манжету тонометра.

— Зря вы спускались вниз, Елена Станиславовна, — мягко пожурила я ее. — Я бы сама поднялась к вам в восемь вечера.

— Мне медсестра Танечка рассказала, какая у вас днем беда приключилась с той погибшей пациенткой и ее мужем, — тихо сказала женщина, накрывая мою руку своей теплой ладонью. — Да и про приказ вашего нового заведующего я уже наслышана. Вы не вздумайте все это в себе держать, девочка. Врачам тоже иногда нужна защита.

От ее участия в груди потеплело.

— Спасибо вам, Елена Станиславовна, — искренне улыбнулась я. — Давление сто двадцать на восемьдесят, пульс ровный. Возвращайтесь в палату отдыхать, вечером я к вам обязательно зайду.

Проводив пациентку до лифта, я подошла к кулеру в коридоре налить стакан воды.

Через входные двери амбулаторного блока вошел Даниил Вяземский.

Пришел ровно к шести. Увидев меня у стойки, он вежливо поздоровался и остановился в трех шагах.

— Добрый вечер, Валерия Сергеевна, — произнес он. — Вы в субботу говорили, что перевязку сегодня проведет другой врач. Подскажете, в какой кабинет мне пройти?

— Третий бокс прямо по коридору, там принимает хирург Белов, — ответила я. — Вашу карту я ему утром передала.

— Благодарю вас, — кивнул Даниил и прошел в третью смотровую.

Через пятнадцать минут, когда я заполняла журнал на посту, Вяземский вышел из кабинета, застегивая на ходу серое пальто. Проходя мимо стойки к выходу, он коротко остановился и с легкой вежливой улыбкой сказал:

— Доктор Белов похвалил вашу работу, сказал, что к концу недели швы можно будет полностью снять. Спасибо вам за все, Валерия Сергеевна. Спокойного вечера.

Он склонил голову и вышел на улицу.

Я проводила его взглядом до раздвижных дверей и мысленно подвела черту: человек закрыл утром счет через бухгалтерию, пришел строго по записи к другому врачу, не задал ни одного личного вопроса и спокойно ушел. Моя субботняя тревога явно была вызвана переутомлением после истории с рейдерами. И все же то, что теперь его ведет другой хирург и наши пути больше не пересекаются, принесло мне заметное облегчение.

В половине восьмого я сдала дежурство сменщику и зашла в ординаторскую забрать свой планшет перед обходом на четвертом этаже.

Ушибленное днем левое плечо неприятно ныло под тканью. Я расстегнула верхние кнопки хирургической куртки у зеркала над раковиной и приспустила ворот в сторону, чтобы намазать кожу гелем.

На плече, чуть выше старого следа от отцовской руки, расплывалось свежее багровое пятно от сегодняшнего удара вдовца.

Дверь ординаторской позади меня распахнулась без стука.

Я вздрогнула и повернулась, одергивая ворот куртки на место.

Но было поздно.

На пороге стоял Александр Корсаков.

Прямо с самолета: расстегнутое черное пальто, дорожная сумка в руке, взгляд тяжелый и мрачный. За его спиной в коридоре мялся Максим, который явно сопровождал акционера от самого входа.

Корсаков шагнул внутрь, и его взгляд сразу зацепился за багровый кровоподтек на моем плече, который я не успела прикрыть тканью, а затем метнулся к лицу Максима в проеме.

— Выйди вон и закрой дверь с той стороны, Соколов, — тихо произнес Корсаков, глядя на мое плечо. — С твоей кадровой ротацией я разберусь через пять минут.

Максим поспешно вышел в коридор и притворил створку.

Корсаков поставил дорожную сумку на стул, в два шага пересек комнату, остановился передо мной и протянул руку, отводя пальцами край моего воротника в сторону.

От прикосновения его горячих пальцев к коже я замерла.

— Мне по дороге из аэропорта начальник охраны доложил про дневное ЧП с полицией в приемном покое, — его голос звучал низко и глухо. — Только он забыл упомянуть, что этот урод успел тебя задеть. Где была охрана поста в этот момент?

— Охрана скрутила его через секунду, это обычный рабочий момент в экстренном блоке, — отрезала я, перехватывая его жесткое запястье и убирая его руку от своего ворота. — И перестаньте хватать меня за одежду, Александр Викторович.

Корсаков отступил на полшага, но взгляд его темных глаз оставался колючим и напряженным.

— С сегодняшнего вечера один из моих людей с четвертого этажа будет постоянно находиться на посту приемного покоя во время твоих смен, — безапелляционно заявил он. — Мне не хватало еще, чтобы лечащего врача моей матери покалечили на рабочем месте. Бери планшет и пошли наверх, Елена Станиславовна ждет вечернего осмотра.

Спорить с ним после двенадцати часов на ногах сил уже не было. Мы поднялись на четвертый этаж, я провела осмотр довольной Елены Станиславовны, которая при сыне демонстративно похвалила мои назначения, и в восемь тридцать вечера наконец спустилась в раздевалку.

На улице стоял тихий морозный вечер. Редкие снежинки кружились в свете высоких фонарей парковки.

Я шла по расчищенной дорожке клиники, мечтая только об одном: добраться до Катькиного дивана и проспать до самого утра.

В кармане пальто резко зазвонил мобильный.

Высветился домашний номер нашей квартиры.

Я остановилась у края аллеи и ответила:

— Да, папа?

В трубке раздался странный хриплый звук, словно кто-то пытался втянуть воздух сквозь сжатое горло, а следом послышался грохот упавшего на кухонный линолеум стула и звон разбитой чашки.

— Папа?! — у меня перехватило дыхание. — Папа, что с тобой?! Ответь!

— Л-ле-ра... — прохрипел в трубку задыхающийся голос отца. — Грудная клетка... горит огнем... левая рука отнялась... Воздуха нет... Помоги, дочка...

И связь оборвалась.

Глава 6

Из трубки доносились короткие гудки.

Я стояла на заснеженной дорожке посреди больничной парковки, сжимая в руке мобильный телефон. В голове за доли секунды пронеслись десятки вариантов.

Вызвать к отцу обычную городскую скорую по сто двенадцать? Бригада приедет через двадцать минут, упрется в новую стальную дверь, которую в пятницу поставили люди Колесникова, поцелует замок и уедет обратно. Второй комплект ключей лежал только в моей сумке. А пока я доберусь до окраины на такси по вечерним пробкам, спасать на кухонном полу будет уже некого.

А вдруг он снова врет? Как в четверг утром, когда прокусил себе губу в кустах у клиники и валялся в ногах у Корсакова?

Нет. Тогда у него была цель вытрясти из меня триста тысяч. Сейчас бандиты исчезли, документы дома. И этот свистящий, обрывающийся вдох на том конце провода я не спутаю ни с какой актерской игрой. Так дышат люди, у которых прямо сейчас перекрывается коронарная артерия и развивается кардиогенный шок.

Я развернулась и со всех ног бросилась обратно к ярко освещенному пандусу экстренного отделения.

Под бетонным навесом с работающим двигателем стоял дежурный реанимобиль нашей клиники, который пять минут назад доставил планового пациента.

Я влетела в диспетчерскую у шлюза, сбрасывая на ходу пальто на стул и хватая со стены дежурную куртку с надписью «Реанимация» на спине.

— Оформляйте экстренный выезд нашей первой бригады! — крикнула я старшему диспетчеру, диктуя свой домашний адрес. — Мужчина, пятьдесят восемь лет, острый коронарный синдром с потерей сознания, еду старшим врачом экипажа!

Диспетчер растерянно застучала по клавишам компьютера:

— Валерия Сергеевна, программа не дает открыть путевой лист на выезд за пределы района! Нужен либо номер страхового гарантийного письма, либо виза заведующего отделением, либо предоплата по кассе!

Дверь коридора открылась, и в диспетчерскую заглянул Максим, уже одетый в пальто и шарф перед уходом домой.

— Лера, ты чего кричишь? — нахмурился он. — Какой еще выезд? Ты хоть представляешь, сколько стоит выезд нашей реанимационной бригады и экстренное стентирование в «Гелиосе» без страховки?! — Максим шагнул за мной к стойке, понизив голос. — Тебе за сутки насчитают под четыреста тысяч! Благотворительные квоты отделения закрыты! Кто этот банкет оплачивать будет?!

Я даже смотреть на него не стала. Повернулась к девушке за кассовой стойкой и достала из кармана банковскую карту, где после возврата долга Максиму и утренней оплаты юристам оставалось чуть больше трехсот пяти тысяч рублей от пятничной премии.

— Заводите в базу карту на Воронова Виктора Сергеевича, — скомандовала я кассиру. — Проводите гарантийный депозит на экстренную госпитализацию. Вбивайте триста тысяч рублей!

Девушка быстро внесла данные в компьютер, набрала сумму на банковском терминале и придвинула аппарат ко мне. Я приложила пластик к экрану и на автомате вбила четыре цифры пин-кода.

Терминал коротко пискнул, выдавая бумажную ленту чека, а у диспетчера за стеклом тут же разблокировался наряд на выезд. На моем счету осталось шесть тысяч рублей.

Максим уставился на вышедший из аппарата чек:

— Ты с ума сошла, Воронова... Спустить всю премию за один вечер на человека, который тебя в четверг на всю больницу опозорил!

Внутри у меня все сжалось в тугой ледяной комок. Еще два часа назад над телом погибшей Марины я клялась себе, что больше не позволю никому ездить на своем горбу и со следующей недели сниму отдельное жилье.

Но одно дело выгнать обнаглевшего игромана из своей жизни, и совсем другое оставить человека задыхаться на полу, когда в твоих руках лежат ключи от двери и дефибриллятор.

— Уйди с дороги, Соколов, — бросила я, пряча чек в карман.

Из смотрового бокса выскочила Катька, заступившая в ночную смену, и на бегу перехватила у меня тяжелый дефибриллятор:

— Я с тобой, Лерка! Водитель уже прогрел мотор, бежим!

Реанимобиль несся по заснеженному проспекту с включенной сиреной и проблесковыми маячками, разрезая плотный вечерний поток машин.

Через двенадцать минут мы влетели во двор моего дома.

Мы с Катькой и фельдшером взбежали на четвертый этаж. Я дрожащими пальцами вставила ключ в скважину стальной двери, повернула замок на два оборота и распахнула створку.

В квартире горел свет.

Отец лежал на спине посреди кухни среди осколков разбитой чашки. На клеенке стола виднелся початый пузырек корвалола и старый кнопочный аппарат домашнего телефона со свисающим проводом.

Лицо отца приобрело землисто-пепельный оттенок, по лбу текли крупные капли холодного пота, а синие губы беззвучно хватали воздух редкими судорожными вдохами.

Я упала на колени рядом и прижала пальцы к сонной артерии на его шее. Пульс прощупывался едва заметной ниточкой.

— Кардиогенный шок, давление ниже шестидесяти! — скомандовала я, расстегивая на его груди домашнюю рубашку, пока Катька накладывала электроды монитора. — Катя, ставь подключичку, дофамин на инфузомате, гепарин и морфин дробно!

На экране портативного кардиографа поползла кривая с гигантским подъемом сегмента в грудных отведениях. Обширный передний инфаркт миокарда.

Не успела Катька закрепить катетер, как отец на полу выгнулся дугой, захрипел, и линия на экране монитора сорвалась в крупную хаотичную пилу фибрилляции желудочков.

— Остановка! Фибрилляция! — крикнула Катька, хватая дыхательный мешок.

В эту секунду в кухне исчезли стены родительского дома, исчезла мамина клеенка на столе и все мои обиды. Передо мной лежал только тяжелый пациент в состоянии клинической смерти.

Я намазала гелем металлические утюжки дефибриллятора и с силой прижала их к грудной клетке отца.

— Набор двести джоулей! Всем отойти от тела! Разряд!

Тело отца подбросило на линолеуме. На экране монитора снова заплясала хаотичная волна.

— Качаем! — я сцепила ладони на его грудине, вдавливая ребра. — Катя, адреналин и кордарон в вену струйно! Набирай триста!

Две минуты непрерывного массажа сердца. Лоб у меня взмок, волосы выбились из пучка.

— Разряд!

Второй удар тока прошил грудную клетку.

На экране монитора хаотичная пила оборвалась, на секунду замерла в пустоте и вдруг выдала первый правильный зубец синусового ритма. За ним второй. Третий.

— Завели! — выдохнула Катька, опускаясь локтями на колени. — Пульс на сонной есть, семьдесят восемь ударов!

— Трубу в трахею, перекладываем на щит и бегом в машину! — я поднялась с пола, забирая со стола паспорт отца и медицинский полис. — Звони на третий этаж в рентген-операционную, пусть сосудистая бригада разворачивает ангиограф, везем пациента с тромбозом передней межжелудочковой артерии сразу на стол!

В половине одиннадцатого ночи двери операционной на третьем этаже «Гелиоса» открылись, и в коридор вышел ведущий рентген-хирург клиники Аркадий Борисович, стягивая с лица зеленую маску.

Я вскочила со скамейки у стены.

— Как прошло, Аркадий Борисович?

— Вовремя ты его привезла, Лера, — устало улыбнулся хирург, хлопая меня по плечу. — Передняя артерия была забита тромбом под завязку, еще бы десять минут промедления в городской пробке, и половину миокарда потеряли бы безвозвратно. Поставили два стента с лекарственным покрытием, кровоток восстановили полностью. Сейчас переводим его в кардиореанимацию в четвертый бокс, к утру снимем с аппарата и разбудим.

Я прислонилась затылком к прохладной стене коридора и прикрыла глаза.

Вытащили. Живой.

Когда каталку с отцом перевезли в реанимационный бокс, я подошла к его кровати, проверила настройки дозаторов с препаратами и посмотрела на его осунувшееся, бледное лицо под кислородной маской.

Я сделала все, что обязана была сделать как врач и как человек: не дала ему умереть в пустой квартире и отдала все свои накопления за его спасение. Но возвращаться к прежней жизни в роли его вечной няньки и спонсора я не собиралась. Выпишется через две недели на реабилитацию в кардиологический санаторий по государственной путевке, а я за это время найду себе хоть угол в общежитии и подам документы на раздел счетов.

В полночь я спустилась на первый этаж в пустое приемное отделение, чтобы забрать из диспетчерской свое пальто и сумку.

У стойки регистрации дежурила только сонная медсестра Оля.

— Валерия Сергеевна, — негромко позвала она, протягивая мне сложенный лист из бухгалтерии. — Тут перед закрытием кассы расчетный отдел прислал предварительную калькуляцию по вашему отцу. И Максим Андреевич просил вас зайти к нему в кабинет, как освободитесь, он еще у себя.

Я развернула бумагу и пробежала глазами колонку с цифрами.

Экстренный выезд реанимобиля, проведение коронарографии и установка двух импортных стентов с учетом трех суток реанимации обошлись в четыреста девяносто тысяч рублей. За вычетом моего утреннего депозита в триста пять тысяч за мной числился долг перед клиникой еще на сто девяносто тысяч со сроком погашения до пятницы.

Пальцы сжали край бумаги. Сто девяносто тысяч за четыре дня. Кредитный лимит по картам выбран, премия ушла под ноль.

Я спрятала счет в карман халата, прошла по тихому полутемному коридору и толкнула дверь кабинета заведующего.

Максим сидел за своим дубовым столом при свете настольной лампы, пил кофе из фарфоровой чашки и просматривал какие-то документы.

А в кожаном кресле для посетителей напротив него, закинув ногу на ногу, сидел незнакомый холеный мужчина лет сорока пяти в дорогом двубортном пиджаке и с массивным золотым портфелем у подлокотника.

При моем появлении оба повернули головы к двери.

— Проходи, Лера, прикрой дверь плотнее, — необычно мягким, вкрадчивым голосом произнес Максим, поднимаясь из-за стола и пододвигая мне второй стул. — Как Сергей Викторович? Аркадий Борисович звонил, сказал, операция прошла успешно?

— Поставили два стента, состояние стабильное, — ответила я, оставаясь стоять у края стола и настороженно глядя на незнакомца в кресле. — Зачем звал в двенадцать ночи, Максим?

— Познакомься, это Станислав Юрьевич, адвокат семьи нашего дневного посетителя Игоря Громова, чья супруга сегодня днем скончалась в противошоковой палате, — Максим понизил голос до доверительного полушепота. — Станислав Юрьевич приехал обсудить одну досадную техническую неточность в нашей медицинской документации.