Жемчужина у моря. Часть вторая. Из Одессы с любовью

– Понимаю, – охотно согласился собеседник Ефима Петровича. – Именно поэтому я воспользуюсь им сам.

В переговорной повисло напряженное молчание. Мамонов еще раз пристально взглянул на Вадима и наконец все понял. Собравшись с силами и переведя дыхание, он заговорил:

– Послушайте, все не так просто, как вы думаете. Если вы завладеете медальоном… случится непоправимое. Поверьте, я сам его искал, держал его в руках и…

– Потому что вы слабак! – вдруг взорвался Вадим. – Жалкое ничтожество, алчный старик! Медальон сломал вас, но это ничего не значит. Я – сильнее. Я – справлюсь. С его помощью я изменю этот мир, сделаю его лучше. А вы немедленно скажете, куда его увезли из Спасо-Кленового, или, Богом клянусь, я превращу вашу жизнь в ад, и вы пожалеете о том, что я не пристрелил вас, как гребаного Самылина!

И вновь двое ненадолго замолчали. Вадим, тяжело дыша, прожигал Мамонова полным какой-то звериной злости взглядом, а Ефим Петрович рассматривал своего собеседника чуть ли не с научным интересом.

– Все еще хуже, чем я думал, – про себя заметил Мамонов. – Этот идиот уже не остановится. И что же делать? Может быть, рассказать ему все? Да если в «Детях» узнают, меня… нет, страшно даже представить, что со мной сделают. Хотя, – тут и без того расшатанные за последний день нервы Ефима Петровича не выдержали. – Да к черту! Сколько еще я должен позволять этому зазнавшемуся кретину меня оскорблять? Пошел он…

Еще раз взглянув на ослепленного яростью Вадима, Мамонов незаметно скользнул рукой под стол и, к собственному облегчению, тут же нащупал подвешенный к внутренней его поверхности шестизарядный «Кольт», не раз спасавший его в подобных ситуациях. Перехватив оружие поудобнее, Ефим Петрович резко поднялся из своего кресла, наставил пистолет на Вадима и взвел курок.

Гнев его собеседника тут же как рукой сняло. Вскочив со стула, он испуганно отпрянул назад и с нескрываемым удивлением уставился на Мамонова.

– Ты кем себя возомнил, подонок?! – исступленно заорал Ефим Петрович. – Мамонова пугать вздумал? Ты, кажется, сам сказал, что знаешь, кто за мной стоит! Да ты до рассвета не проживешь, если я им про тебя расскажу! Сопляк, у них везде есть глаза и уши!

– Ефим Петрович, кажется, что наш разговор зашел в тупик, – под дулом револьвера Вадим изъяснялся куда мягче. – Не горячитесь, пожалуйста. Я никому не угрожаю. Я предлагаю вам взаимовыгодную сделку.

Именно в этот момент к их разговору, пусть тайно и без приглашения, присоединился Моше Иоффе. К сожалению, часть столь жаркой дискуссии, все больше походившей на бандитскую разборку, он так и не услышал, так как сейчас стоял за углом и докладывал совершенно не соответствовавшую его ожиданиям обстановку своим непосредственным начальникам.

Глава 3

– Что?! Откуда?! – вмиг растеряв все свою суровость и хладнокровие, истерически завизжал Нечаев. – Как он узнал?

– Не знаю, но прямо сейчас я намерен это выяснить, – холодно ответил Моше. – Если, конечно, я ненароком не превращу его в решето раньше, чем он успеет сказать хоть слово.

– Что?! Нет! Даже не думайте! – продолжал верещать майор. – Иоффе, он не должен узнать, что ты жив!

– Не переживайте – ему попросту некогда будет применить это знание, – заверил Нечаева Моше, после чего добавил. – Мое лицо будет последним, что этот ублюдок увидит перед смертью.

– Моше, успокойтесь, – присоединился к разговору Кривцов. – А если ему удастся сбежать? Мы должны учитывать любой исход. Он считает вас мертвым, и это нам на руку. Такую ценную карту, несомненно, стоит разыграть, но не сейчас.

– Успокоиться? – Иоффе уже хотел закричать на капитана, но вовремя вспомнил о том, что от Вадима с Мамоновым его отделяет одна стена. – Благодаря этому подонку вся моя жизнь пошла кувырком! Если бы не он, я бы сразу после поездки в Спасо-Кленовое бросил поиски медальона и жил припеваючи! Ну уж нет, вы меня…

– Витя, да что ты с ним церемонишься? – вновь вмешался Нечаев, забыв о свято оберегаемых им правилах конспирации во время переговоров. – Слушай сюда, Япончик: ты пойдешь к Мамонову, только когда Вадим покинет резиденцию, и сделаешь все, чтобы он тебя не заметил. Это приказ. Ослушаешься – по душу твоей женушки и ее непутевого брата в ту же секунду отправится весь состав гребаной московской разведки, и уже к рассвету эти двое будут закованы в кандалы. Ясно?

– Полностью согласен с товарищем майором, – раздался в наушнике голос Кривцова. – Моше, если не хотите проблем, сворачивайтесь. Надеюсь, вы хорошо нас услышали и примете верное решение.

Вновь загнанный в угол Иоффе уже хотел было смириться и стремглав бежать из резиденции, как вдруг его осенило:

– Да вы ж меня дурите! – подумал он, удивляясь, как это раньше не пришло ему в голову. – Ну конечно, я же до сих пор не свыкся с тем, что Союза больше нет! Как вообще столичные разведчики смогут арестовать Сару… на территории другого государства? Да пока они разрешение на выезд и задержание оформят, не меньше недели пройдет! Такие вопросы чуть ли не со всеми министерствами по очереди решать придется!

– «Зяблик-4», вы поняли приказ? – прервал его раздумья Нечаев.

– Так точно, – тут же ответил Япончик как можно увереннее.

– Отлично. Закончите миссию – сразу езжайте в штаб. Конец связи.

Динамик зашипел и вскоре затих. Моше тут же вытащил его из уха и, бросив на пол, раздавил каблуком ботинка.

– Пошли вы нахер, товарищи разведчики, – пробормотал Иоффе. – Допрошу Вадима, отправлю его к праотцам, а потом… а потом как-нибудь выкручусь. Слишком долго я ваши приказы слушал. Хватит.

Моше вытащил пистолет из кобуры, зарядил его «красным» магазином, взвел курок и, ни секунды не думая и нисколько не церемонясь, с криком «Мазл Тов, сучьи дети!» ворвался в комнату, чуть не сорвав дверь с петель.

***

Оказавшемуся в переговорной Иоффе предстала картина, которую он никак не ожидал там увидеть: Мамонов стоял слева, одной рукой опираясь на стол, а другой целясь в Вадима. Тот, в свою очередь, стоял напротив, вскинув руки вверх. Увидев стоявшего в дверях Моше, Ефим Петрович лишь озадаченно вскинул брови. Это не шло ни в какое сравнение с той бурей эмоций, которую испытал Вадим: лицо его исказилось в гримасе недоумения, потрясения и ужаса одновременно. Япончик быстро сориентировался и, ехидно ухмыльнувшись, проговорил:

– Не бойтесь, господа. Мексиканской дуэли не будет – мы не в кино! Все решится куда прозаичнее.

В следующую секунду Иоффе направил пистолет на Вадима и выстрелил. Бывший разведчик тут же взвыл и упал на пол, схватившись за ногу. Решив на время отложить свой триумф, Моше рывком переместился к растерявшемуся Мамонову и выхватил «Кольт» прямо из его рук. Ефим Петрович, совершенно не понимая, что происходит, ошарашенно уставился на Япончика, а тот, немного подумав, размахнулся и двинул старику в челюсть стволом его же револьвера. Сдавленно вскрикнув, Мамонов рухнул в кресло и более не предпринимал попыток встать, лишь тихо постанывая.

Удовлетворенно кивнув, Моше бросил «Кольт» в середину комнаты и направился к Вадиму, только сейчас догадавшемуся начать шарить по карманам в поисках собственного оружия. Впрочем, достать припрятанный за поясом пистолет ему не удалось – Иоффе опередил бывшего разведчика, перехватив оружие раньше:

– А ты все такой же – до последнего цепляешься за жизнь! – подметил Моше, не без удовольствия разглядывая корчившегося на полу Вадима. – В ту хоть ногу-то попал, а? Я уже не помню, какую тебе тогда у Билецкого прострелил. Вроде правую… постой, или левую? А знаешь… нехрен гадать – проверим оба варианта!

Вновь наведя на Вадима пистолет, Япончик выстрелил тому во вторую ногу. Бывший разведчик завопил еще громче – старый шрам давал о себе знать.

– О, значит левую! – восторженно воскликнул Иоффе. – Ну что, на одной-то ноге ты тогда от меня ускакал, но сейчас, боюсь, сделать это будет гораздо труднее. И не думай, что сможешь снова меня заболтать – теперь-то я все про твою хитрую задницу знаю! Короче, лежи здесь и не отсвечивай, а я пока поговорю с нашим общим другом-нацистом. Сейчас, только обыщу тебя, а то мало ли…

Перевернув скулившего от боли Вадима на спину, Моше принялся деловито его ощупывать, и вскоре – о, везение! – в кожаной куртке нашелся потайной карман, в котором лежал такой же пистолет, как у Иоффе. Немного покрутив его в руках, Моше бросил его к револьверу Мамонова и насмешливо протянул:

– Вы посмотрите, какой запасливый хомячок… лежит тут с простреленными коленями. Везде себе стволов напихал – в заднице-то ничего не припрятал? Небось думал, что шмонать будут? Да ладно тебе, мог не брать – тут не охранники, а какая-то шпана дворовая. И еще ведь лучшими себя называют…

Вадим ничего не ответил. Злобно взглянув на Моше, он плюнул тому на штанину и прохрипел:

– Откуда ты взялся? Как ты выжил, поганый выродок? Помяни мое слово, я тебя…

– Мне почему-то кажется, что ты не дашь нам с господином Мамоновым спокойно поговорить, – бесцеремонно перебил бывшего разведчика Иоффе. – Придется прибегнуть к крайним мерам.

Перехватив пистолет за дуло, Моше размахнулся и огрел Вадима рукояткой по виску. Бывший разведчик лишь коротко охнул, после чего потерял сознание.

– Вот теперь можно и к делу! – Япончик повернулся к Мамонову и, подойдя к столу, плюхнулся на стул напротив. – Куда медальон дел, гнида фашистская?

– Почему… почему охрана еще не прибежала на выстрелы? – растерянно пробормотал Ефим Петрович, с надеждой поглядывая на дверь и, кажется, даже не услышав вопроса Моше из-за звона в ушах.

– Какая охрана? – делано удивился Моше. – Не видел я никакой охраны. А… или ты про тех семерых гопников? Если про них, то эти ребята сейчас общаются с другим дедушкой.

– Каким дедушкой? – в полном недоумении спросил Мамонов.

– С апостолом Петром! – гаркнул Иоффе и зловеще расхохотался. – И, если уж ты так соскучился по своей своре, я могу прямо сейчас отправить тебя к ним. Или… ты ответишь на все мои вопросы и спокойно доживешь отведенные тебе семь-десять лет.

– Нет, не надо! – тут же вскричал Ефим Петрович, подняв руки вверх. В отличие от тихого, но наглого Вадима, этот сумасшедший с повязкой на глазу казался ему реальной угрозой.

Кто это вообще? Мамонов принялся лихорадочно перебирать в голове варианты. Грабитель? Вряд ли… Похоже, он близко знаком с первым его ночным гостем, вот только связывают их отнюдь не узы дружбы. Тогда может быть…

– Повторяю вопрос: куда медальон дел, гнида фашистская? – Япончик не дал Ефиму Петровичу продолжить его цепочку рассуждений.

– Господи… и ты туда же? – взвыл от досады Мамонов.

– Ага, – хищно улыбнулся Иоффе. – Ты говорил бы побыстрее, а то у меня в последнее время страшно нервишки шалят – того гляди, выбью тебе последние зубы.

– Поймите, я не могу вам этого рассказать, – Ефим Петрович, поняв, что взять Япончика на мушку и перейти в контратаку не получится, выбрал другую стратегию и уставился на того слезящимися глазами. Впрочем, как-то вызывать слезы не пришлось – они сами полились ручьем из глаз окончательно потерявшего надежду дожить до утра старика. – Если они узнают, что я кому-то проболтался – а они узнают, будьте уверенны – меня схватят и убьют в самое ближайшее время.

– Ой, какие мы трогательные, сам сейчас разрыдаюсь, – невозмутимо ответил Моше. – Пощадил я когда-то одного старичка-фашиста, залившего мне весь пиджак своими слезами, но тот хоть немного походил на раскаявшегося. Эх, как там сейчас Менахем? Впрочем… вернемся к нашим баранам. Твои слова, конечно, ни капли не обнадеживают, но ты пойми: я тебя прямо сейчас убью, а «Дети», как ты сам сказал, только в ближайшее время. Согласись, за это «ближайшее время» можно что-то придумать, а от моей пули, уж прости, увернуться никак не выйдет.

Мамонов с трудом выдавил из себя некое подобие смеха. Моше нахмурился:

– Чего веселимся? Может, анекдот смешной вспомнил? Дедуль, я хоть и безнадежный оптимист, но в твоей ситуации вообще не вижу повода для радости.

– Ты думаешь, что напугал меня своим пистолетом? – откашлявшись, спросил Ефим Петрович. – Да мне смерть от пули сродни помилованию. Ты представить себе не можешь, что сделают со мной «Дети Рейха», когда я попаду им в руки. Поверь, они умеют делать больно. Они заставят меня молить о скорой смерти. Послушай меня, сынок, – Мамонов наклонился к Япончику и доверительно зашептал. – Я сам уже сотню раз пожалел, что тогда согласился на предложение «Детей» и отправился на поиски этого треклятого медальона. Будь моя воля, я бы давно разорвал с ними все контакты и жил себе спокойно, вот только из этой организации выход только один – вперед ногами на стол патологоанатому. Что же до медальона… он обладает жуткой силой, необъяснимой. Я вижу, что ты не попал под его влияние, в отличие от… этого, – Мамонов махнул рукой в сторону распластавшегося на полу Вадима, – но, если ты продолжишь его искать, медальон подчинит и тебя.

– Я… слишком сильно тебя приложил что ли? – Япончик принялся обеспокоенно рассматривать старика. – Какая сила? Кто подчинит? Железяка? Ты хорошо себя чувствуешь? – Моше оттопырил два пальца и сунул их в лицо Ефиму Петровичу. – Сколько пальцев показываю?

– Я в порядке, – недовольно процедил Мамонов, – хотя и всем сердцем хочу, чтобы все мною сказанное было неправдой. Ты же даже не видел этот медальон! Кому лучше знать, а? Мне или тебе? Брось это дело, парень!

Иоффе вгляделся в глаза Ефиму Петровичу: тот и вправду не походил на сумасшедшего. Но что за глупые байки он сейчас рассказывал? Впрочем, за прошедшие три года Моше привык к тому, что любая история, которую он осмеливался назвать бредом, оказывалась правдой. «Черт с ним, будем работать с тем, что есть», – решил Япончик и заговорил:

– Поймите, я не хочу забрать медальон себе. Меня наняли сделать так, чтобы этой побрякушкой не завладели такие, как Вадим. За прошедшие годы она доставила мне целый ворох неприятностей – можно сказать, сломала всю жизнь. Да я не продержу ее в руках и секунды! Но мне не найти медальон без вашей помощи, поэтому просто расскажите все, что знаете. За мной тоже стоят серьезные люди, и я гарантирую, что они защитят вас от «Детей Рейха».

В переговорной повисла напряженная тишина. Моше внимательно следил за каждым движением Мамонова, за каждой эмоцией, мелькавшей на его лице. Ефим Петрович некоторое время продолжал озираться по сторонам, затем взял со стола сигару и закурил. Япончик даже не думал ему препятствовать. Сделав затяжку, Мамонов выпустил в лицо Иоффе густой клуб дыма и зашелся кашлем. После, достав из кармана платок, Ефим Петрович соскреб запекшуюся в уголках рта кровь, сплюнул себе под ноги и принялся барабанить пальцами по столу. Спустя минуту Мамонов обреченно вздохнул и наконец заговорил:

– Ни хрена ваши люди мне не помогут – «Дети Рейха» хитрее и опаснее даже чертовой британской разведки. Еще никому не удавалось помешать им осуществить задуманное. Тем не менее… я расскажу про медальон все, что знаю. Твои намерения, кажется, и вправду чисты, да и ты ведь все равно от меня не отстанешь. Я попрошу тебя лишь о двух вещах. Во-первых, поклянись, что уничтожишь медальон, как только возьмешь его в руки.

Ефим Петрович выжидающе уставился на Моше.

– Хрен с ним, клянусь, – устало ответил Япончик, которого уже начинала раздражать почти театральная загадочность старика. – Можно было бы, конечно, продать его какому-нибудь скупщику краденого за приличный гешефт, или на крайняк побыть патриотом и сдать реликвию в исторический музей…

– Нет, – неожиданно твердо прервал Иоффе Ефим Петрович и, видимо, чтобы придать своим словам еще большей категоричности, ударил кулаком по столу, заставив все вещи на нем подпрыгнуть. – Я расскажу тебе про медальон только если буду знать, что скоро эта железяка разлетится на мелкие осколки. Так что, клянешься?

– Сказал же, клянусь, – повторил Моше. – О чем еще ты хотел попросить?

– Вторую просьбу я озвучу, когда закончу рассказ, – уклончиво ответил Мамонов, после чего поудобнее расположился в своем кресле и, потушив сигару, тут же взял в руки следующую. – А теперь слушай: все началось почти триста лет назад, в восемнадцатом веке. Петр Первый тогда решил поехать в Европу – знаний поднабраться, поучиться у лучших государственному делу. Ну, что сказать – экспедиция удалась. На Западе императора познакомили с кораблестроением, дипломатией, иностранными языками… и оккультизмом. Эпоха Просвещения отличилась резким развитием научного дела – люди стали все больше узнавать о себе и окружающем их мире. Эти знания позволили усомниться в существовании Бога и нерушимости церковных догматов.

– Вы точно политик? – недоверчиво глянул на Мамонова Иоффе. – Ваша братия обычно так умно не разговаривает.

– Мне пришлось чуть расширить сферу интересов, когда я впервые столкнулся с «Детьми Рейха» и медальоном, – недовольно буркнул Ефим Петрович. Старику явно не понравилось, что Моше его перебил, но он, к счастью, не стал читать Япончику нотации (все равно бы не помогло) и просто продолжил рассказ. – Так вот, Бога с корабля современности сбросили, а заменять было нечем. Казалось бы, зачем? Есть человек, он сам себе хозяин, и… и никогда никому этого не хватало. Даже самые категоричные атеисты, в рупор вопящие о бессмысленности идеи Божественного Творения, продолжают окружать себя идиотскими ритуалами вроде примет и обычаев. Конечно! В Бога верить – пустая затея, а черной кошки за поворотом шугаться – житейская мудрость. Короче, начала европейская знать понемногу лепить себе новых божков – появились ведуны со стеклянными шарами, гадалки-картежницы и прочие «тьмой помеченные». Естественно, в народные массы новые дворянские забавы никто не нес – простой люд Просвещения не заметил, в Бога по-прежнему верил, а обращавшегося к чародею монарха мог и на вилы насадить. Народу и мелкой знати по-прежнему говорили о святости веры в Господа Бога, карали еретиков, а сами по ночам собирались на ассамблеи и внимали очередному провидцу, развесив уши. На одной из таких ассамблей во Франции побывал и русский царь. Веселил двух монархов и их свиту тогда прусский колдун по имени Фридрих – по крайней мере, так говорит ряд источников. При каких обстоятельствах Петр впервые встретился с магом, и как того по-настоящему звали – доподлинно неизвестно. Тем не менее, эта версия считается официальной. Так вот, очень уж русскому царю, чудес не видавшему, приглянулись фокусы Фридриха, и он решил познакомиться с ним поближе. Император несколько раз встречался с колдуном и интересовался природой его сверхъестественных способностей. Фридрих ничего не рассказал, но предложил доказать свое могущество на практике за щедрое вознаграждение и протекцию. Петр решился не сразу, но все же дал колдуну согласие. Фридриха перевезли в Россию, поселили в немецкой слободе, и на протяжении года тот даже носа не показывал из своего имения. Раз в неделю, в один и тот же час одного и того же дня, колдун через узкую щель в двери выбрасывал на крыльцо записку, и в ту же секунду ее забирал солдат государева полка. Через пару дней к дому Фридриха прибывал целый караван из крытых повозок. Придворные крестьяне торопливо заносили их содержимое в дом и так же стремительно убегали прочь, суматошно крестясь и читая молитвы. На собраниях жители слободы шептались о том, что видели, как в тех повозках Фридриху доставляли травы для приготовления колдовских зелий, книги по черной магии из иностранных библиотек и даже живых людей – провинившихся крестьян и военнопленных.

– То есть об этом чернокнижнике знала без малого целая деревня и почти все придворные крепостные, но в учебниках истории о нем нет ни единого упоминания? – с сомнением в голосе спросил Моше.

– А что ты хотел прочитать? – усмехнулся Мамонов. – О том, как великий реформатор, прорубивший окно в Европу, просадил гору казенных средств на содержание немецкого колдуна? Разве ж так можно? Нет, молодой человек. У нас в учебниках все просто: человек либо черный, либо белый. Рассказывать неокрепшим умам о том, как в современном мире зло и добро могут запросто перемешаться – дело невыгодное. Слишком умными станут. Ну что, я продолжу, или еще вопросы будут?

– Продолжайте, – устало махнул на Ефима Петровича рукой Иоффе. – В последние годы я усвоил, что старики не умеют коротко и ясно излагать свои мысли. Был уже один такой – Аркадий, так он мне…

– Год работы и, возможно, десятки загубленных жизней – все это было не зря, – невозмутимо продолжил Мамонов, не обратив внимания на отнюдь не тонкие замечания Япончика о его возрасте. – Наконец Фридрих потребовал личной аудиенции у государя, где продемонстрировал тому свое изобретение. Медальон, дарующий владельцу безграничную власть над умами людей.

– Погодите… вы издеваетесь? – вновь не выдержал Япончик. – Вы же сами минутой ранее говорили, что все эти колдуны и гадалки – наглые шарлатаны! А сейчас утверждаете, что какой-то седовласый немец зарубил пару крестьян, год варил травы в котле, нашептывая всякую чепуху и… создал волшебную железяку?

– Я не говорил, что все колдуны – шарлатаны, – хитро улыбнулся Ефим Петрович. – Большинство – несомненно. Может быть Фридрих был единственным настоящим магом. А может их полно, но, наученные горьким опытом, они прячутся от людских глаз и стараются лишний раз не демонстрировать свои силы. Как бы то ни было, в том, что медальон и вправду наделен необъяснимой силой, я уверен. Если ты сможешь отыскать его и хоть на мгновение взять в руки, то тоже это поймешь. А пока можешь мне не верить – просто дослушай до конца и запомни: человеку только кажется, что он знает все об этом мире. Многое навсегда останется за гранью нашего понимания.

– Ага, – пробормотал Япончик, уже начавший с тоской поглядывать то на часы, то за окно. История Мамонова, бесспорно, была очень интересной, вот только Иоффе сомневался, что она хоть сколько-нибудь правдива и пригодится ему в расследовании. – Ладно, что там дальше было? Как вообще этот медальон работал?

– Очень просто – подчинял владельцу всех вокруг. Если ты надел медальон, люди будут беспрекословно внимать всему, что ты говоришь. Они выполнят любой твой приказ, но им будет казаться, что они сами решили так поступить. С помощью медальона Петр приучил консервативных бояр вести европейский образ жизни, одержал победу в северной войне, основал нашу северную столицу на болотах, а главное – убедил свой ближний круг в разумности этого решения, и… прочее, прочее, прочее. Благодаря, как ты сказал, «побрякушке», царь стал императором, а с Россией наконец стали считаться. Но если бы все было так просто… я и сам до конца не понял, как это работает, но, судя по всему, применение любой черной магии не проходит без последствий. Это подмечали еще в древние времена, потому в любых сказках колдуны описывались тощими старцами, а ведьмы – мерзкими старухами. Ворожба забирала у них жизненную силу.

– А разве они не могут… наколдовать молодость обратно? – Моше бросил попытки определить степень правдивости рассказа Ефима Петровича и принялся вникать в логику старика.

Мамонов расхохотался, и не мог остановиться с полминуты, после чего взглянул на Иоффе, как на маленького ребенка, задавшего самый глупый вопрос на свете, и пояснил:

– То, что забрала черная магия, той же магией не вернешь. Таковы, похоже, законы. Скажем, захотел ты стать богатым – пожалуйста, да будет исполнено! Но, будь добр, расплатись за это – живи до самой смерти в полном одиночестве, чтоб некому было даже похвастаться горами золота на чердаке.

– В общем, бог дал – бог взял, – обобщил слова Ефима Петровича Япончик.

– Именно так, – согласился Мамонов, после чего хитро прищурился. – Или не бог? Может, дьявол, а может – что-то иное, нигде не описанное. Ответа на этот вопрос исследователи так и не добились.

– А если колдунов спросить? – тут же предположил Иоффе. – Кому-кому, а им-то наверняка все известно!

– Я бы на твоем месте не торопился с выводами, – покачал головой Ефим Петрович. – Колдуны либо помалкивают о природе магии, либо дают диаметрально противоположные ответы. Одни обращаются к умершим, другие – к силе духов природы, третьи – к жрецам Вуду. Кому из них верить? Впрочем, узнать эту тайну хоть и было бы интересно, но вовсе не обязательно. Просто прими, что черная магия существует, и медальон – ее творение.

– И в чем же его темная сторона? – с интересом спросил Моше, уже всерьез увлеченный рассказом.

– Медальон не просто позволяет подчинять людей. Со временем он начинает сам подчинять хозяина. Превращает самого богобоязненного праведника в жестокого убийцу. Кроме того, как выяснилось, он воздействует не только на тех, кто его носит, но и на тех, кто хочет его заполучить. Поэтому я и сказал, что этот Вадим обезумел – за годы охоты на медальон эта проклятая железяка почти полностью подчинила его себе. Его уже не отговоришь, не переубедишь… но тебя – можно. Брось эту затею – прошу в последний раз.