Энциклопедия чувашского народа

Дорога Какие бывают дороги

Ҫеҫенхир ҫулӗ «степная дорога» — накатанный путь по открытому месту. Пыль над обозом там видна издалека, и чужие всадники замечают обоз раньше, чем обоз их. Вӑрман сукмакӗ «лесная тропа» идёт по гривам и водоразделам, и найти её может только местный. В лесу ничего не видно дальше нескольких шагов, и опасны не столько звери, сколько беглые люди, болото и потерянный день. Через болота и топкие места кладут гать из брёвен и хвороста, а после дождя гать всплывает, и путь удлиняется на день.

Каҫҫи «переправа» — брод или паром. Это единственная связь между берегами. На переправе всегда торгуются, и всегда просят позволения у духа воды: бросают ему лоскут холста или горсть монет. Опаснее переправы места нет. Если половина обоза на одном берегу, а половина на другом, бежать некуда.

О волоках, где суда и грузы тащат посуху от реки к реке, рассказывают северные купцы на Ага-Базаре. О санном пути, зимнике по руслам и болотам, который вдвое короче летней дороги, мечтают все, но до него ещё далеко: снег в этих краях ложится только во второй половине ноября. До тех пор ходят по грязи.

Для крестьянина дорога опасна не только зверями и людьми. Немало на ней и мест, мимо которых нельзя пройти как ни в чём не бывало. Огороженное место грозного духа может оказаться прямо на тропе, и тогда проводник останавливается и дальше не идёт.

Где ночевать

Лучше всего ночевать в доме, по праву гостя, у родни или в большом селе. Хуже, но привычно — в летней кухне или на сеновале: чужого человека в избу пустят, а спать положат в лаҫ. Если нет ни того, ни другого, ночуют на поляне у воды, спиной к лесу: телеги ставят полукругом, разводят один костёр на десяток человек и выставляют дозор. В пустом овине или брошенной постройке ночевать можно, но там живёт ийе, и одному туда нельзя. А хуже всего ночевать в поле без воды, в дождь и без дозора. После такой ночи и случается беда.

Место для ночлега выбирают по трём словам: вода, дрова, спина. Рядом должен быть родник, неподалёку сухостой, а за спиной лес или овраг, чтобы конные не зашли сзади. Если нет хотя бы двух из трёх, идут дальше.

Как читают след

Следопыт никогда не скажет «тут кто-то прошёл». Он скажет, сколько их было, когда прошли и откуда. Глубина следа в росе и в пыли и подсохшие края отпечатков говорят о времени: «прошли до росы» значит, что прошли до рассвета. Подкованные кони — это город или дружина, некованые — степь. Свежий тёплый навоз с зерном значит, что коней кормят зерном, а значит, это не простой разъезд. У старого кострища смотрят, сколько камней, тёплая ли зола, варили кашу или жарили мясо, остались ли кости.

Много говорят и птицы: галки, поднявшиеся над дальним оврагом, важнее любого следа. В деревне следопыт слушает собак: если крайний пёс не лает, в деревне чужие. И смотрит на дым. Столбом он идёт, когда топят печь, стелется, когда горит сырое. А чёрный дым над околицей в сентябре значит, что горит овин, и в этот год все знают, что это значит.

Что в пураке

Собираясь в дальний путь, берут пурак с хлебом и сушёным сыром, кусок шӑрттана, мешочек крупы и соль в тряпице отдельно, потому что соль дорогая. Берут кадушку или бурдюк с квасом, огниво с кремнём и трутом, котелок на десяток человек, топор и нож, шило и дратву, запасные лапти, лыко и онучи, кочедык. Под голову кладут овчину или войлок. Не забывают лоскут холста в дар духу воды или леса и горсть серебра или шкурок на переправу. Под рубахой, на подоле белой кӗпе «рубахи», — красная обережная вышивка.

Перед выходом все садятся и молчат. Потом старший встаёт и говорит: «Чипер кай „Иди благополучно“». И только после этого трогаются.

Говорит · Ярмул

Перед дорогой сидят не для того, чтобы отдохнуть. Сидят, чтобы дом успел нас отпустить. Если встать и уйти сразу, дом решит, что ты сбежал, и будет ждать тебя не так, как надо. Я говорю мало, три слова, и все их знают. Но пока мы сидим, я про себя называю тех, кто этой дорогой уже ходил. Деда моего деда, который возил соль с Атӑла «Волги». Женщину из Тикаша, которая шла к сыну в Болгар и дошла. Я не знаю её имени, я знаю только, что она дошла. Её я называю всегда. Потом мы встаём. Кто-нибудь обязательно роняет шапку, и все смеются, и это хорошо. С товарищем дорога короче. С тем, кто смеётся, короче вдвое.

Правда и вымысел

• Набор зерновых культур Волжской Булгарии, соха с железным наконечником и плуг-сабан, кожа «булгари», ремёсла городов и бронзовые замки в виде животных из Биляра подтверждены археологией.

• Торговля без монеты, на серебро в слитках, меха и мелкие заменители денег, — известный факт истории Булгарии после начала XI века.

• Блюда, посуда, устройство двора, баня, дух дома, меры длины, речевой этикет и обычаи гостеприимства описаны этнографами у чувашей в XVIII–XX веках и перенесены в 1223 год.

• Чувашские формулы, обращения к старшим, «хлеб-соль» и названия мер пути даны по слову автора, носителя языка.

• Начинки из репы вместо картофеля, девять юсманов перед молением, «вода, дрова, спина», ругань через род и все голоса персонажей придуманы автором.

Глава 4. От колыбели до старости

Ача-пӑчан пӗр шухӑш, ваттӑн — ҫӗр шухӑш «У детей одна дума, у старика сотня».

— чувашская пословица

В летописях и сказаниях о войне 1223 года остаются воины, князья, полководцы. Но село на правобережье Волги состоит в основном из других людей. На одного мужчину, способного держать топор в строю, приходятся женщина, двое детей и старик. Именно они делают из отряда народ, и именно по ним война бьёт больнее всего, хотя они редко стоят там, где стреляют.

Эта глава о половине мира, у которой нет должности. О младенце, которого неделю не зовут по имени, о девочке, которая с десяти лет прядёт себе приданое, о молодухе, которая в доме мужа ест последней, о старухе, которой наконец позволено говорить при мужчинах. Никто из них не жалуется на свою долю вообще. Жалуются на конкретное: свекровь пересчитала холст, за невесту дали мало, меня не спросили. Так и надо их слушать.

Возрасты жизни

Сувар не станет спрашивать, сколько тебе лет. Это вопрос городской и почти неприличный. Спросят другое: что ты уже умеешь и чей ты. Возраст здесь измеряют работой, которую человеку доверили, и тем, как к нему обращаются. «Он уже с бороной ходит», «она уже в тухье „девичьей шапочке“», «он соху отдал» — этого хватит, чтобы понять, о ком говорят. Точную цифру называет только тот, кто хочет соврать. Мальчишка, который уверяет, что ему четырнадцать, почти наверняка младше.

Кто Возраст Чем занят ятсӑр «безымянный» первые дни лежит, имени нет пӑчӑр «птенчик» до двух лет люлька, грудь, баня ача «малый» до шести двор, куры, младшие подпасок до одиннадцати скот, вода, лыко каччӑ «парень» и хӗр «девушка» до семнадцати работа, игрища, посиделки ҫӗнӗ ҫын «новый человек» после свадьбы вся работа, первый ребёнок кил хуҫи «хозяин» пока двор твой двор, поле, дети, обряд ваттисем «старики» когда отдал соху память, суд, обряд Безымянный

Пока ребёнку не дали имя, вслух его не называют. Считается, что он ещё не совсем пришёл, и зовут его просто Ятсӑр «Безымянный». Этот срок длится от суток до двух недель, но лучше всего, чтобы имя дали на седьмой день. Дольше тянуть опасно: чистота после родов больше не защищает младенца, а Эсрел «ангел смерти», не станет ждать очереди.

Имянаречение называется ача ят хуни. В доме пекут хлеб, готовят сыр и кашу, варят пиво, созывают родню. Старший произносит благопожелание и вслух называет имя. С этой минуты ребёнок есть.

Если в доме до того умирали дети, новорождённому дают имя нарочно плохое: по нечистому духу, по зверю, по негодной вещи, по чужому народу. Смысл простой. Имя служит адресом: на хорошее позарятся, а на дурное не польстятся. Человек носит такое имя до взрослости, а то и всю жизнь, и объяснять его при чужих не принято. Объяснить значит вслух пересчитать умерших братьев и сестёр. Если у костра кто-то спросит о таком имени, хозяин ответит коротко, и разговор на минуту замолкнет.

Детство как очередь обязанностей

Детство у сувара не считается особой порой жизни. Это очередь обязанностей, и ребёнок получает их по одной, как только перестаёт ронять прежние.

До четырёх лет от ребёнка требуют одного: не мешать. Он сидит в летней кухне у ног женщин, и его отгоняют от огня. С четырёх он гоняет кур со двора, носит щепу, держит верёвку и нянчит тех, кто младше. Четырёхлетняя нянька здесь обычное дело, никто не видит в этом жестокости: старшая девочка весь день носит брата на бедре и работает с ним на руках. В семь лет ребёнка отдают к скоту, сначала к гусям и овцам, потом к телятам. Подпасок — первая работа, за которую отвечают всерьёз: потерял овцу, значит, виноват, и наказывают по-настоящему. Он же носит воду, собирает лыко и хворост и бегает с вестями от двора ко двору. В десять лет ребёнок работает в поле: водит лошадь с бороной, вяжет снопы за жнецами, месит ногами глину, крутит жернов. Девочка в этом возрасте всерьёз садится за прялку. К тринадцати в руках у ребёнка уже серп, коса и топор, и по вечерам он ходит на игрища. Мальчишку с этих лет пускают посидеть с мужчинами, если он молчит.

Одевают малышей до пяти-шести лет в одну длинную рубаху без пояса, и с весны до осени они бегают босиком. Мальчика от девочки в такой рубахе не отличишь, и это никого не смущает: пока у ребёнка нет ни имени, ни пояса, он ещё не вполне человек. Первые пояс и лапти значат, что ребёнок пошёл в работу. Мать, догоняя сына у ворот, кричит: «Пояс где? Без пояса из дому не ходят. Стой, завяжу».

Поэтому в толпе у сельской околицы не бывает просто детей. Малыш в рубахе без пояса ещё не работает. Мальчишка в поясе и лаптях — подпасок. Девочка в расшитой шапочке уже почти невеста. Три фигурки, и каждую узнаёшь издалека.

Парень и девушка

Как девушка выросла, видно по одежде. Ей шьют тухью «девичью шапочку», расшитую бисером и серебром, и с этого дня она на выданье. Год за годом на тухью нашивают всё новые кусочки серебра, бляшки и бусины, и соседки на улице сразу видят, сколько за девушкой дадут. У парня такого знака нет. Просто однажды его перестают гнать с мужского конца стола и начинают звать на работу вместе со взрослыми.

Только в этом возрасте у человека есть своё время и своё место, где старших нет рядом: летом это игрища на поляне, осенью посиделки в избе. Вся остальная жизнь сувара проходит при старших.

Новый человек

Женятся рано. Девушку выдают в шестнадцать-восемнадцать лет, парня женят в восемнадцать-двадцать. Невеста часто на год-три старше жениха: в дом берут работницу, а не ровесницу.

Первый год молодуха в доме мужа — ҫӗнӗ ҫын «новый человек». Она здесь чужая. Встаёт первой, ест последней, не садится при свёкре, и зовут её не по имени, а кин «невестка». Её проверяют, но не жестокостью, а работой. Проверка кончается, когда рождается первый ребёнок и когда в доме признают её хлеб.

Потом двор становится твоим. Мужчина зовётся кил хуҫи «хозяин дома», а женщина — кил хуҫи арӑмӗ «хозяйка дома», и это не «жена хозяина», а её собственная должность. Двадцать пять лет они живут одним кругом: пашня, сенокос, жатва, молотьба, поминки, зима. На этом ровном фоне и видно, как ломает мир война.

Когда отдал соху

Старость начинается не с болезни, а с того, что человек отдаёт своё дело. Мужчина отдаёт соху сыну, женщина отдаёт квашню невестке. С этого дня старик уже не работает весь день, но слово его весит больше, чем чьё-либо.

Ваттисем — это не просто пожилые люди. Это старшие, те, кто помнит и потому решает. Народная мудрость по-чувашски называется ваттисен сӑмахӗ «слово стариков», а обычай предков — ваттисен йӑли «обыкновение стариков». Сам язык говорит, что правда хранится не в книгах, а в людях, которые скоро умрут.

Кинеми «старуха» получает в старости то, чего у неё не было тридцать лет. Она может говорить при мужчинах, входить в чужой двор без спроса и говорить вслух то, за что молодую женщину сурово бы осадили.

Как война бьёт по каждому возрасту

Война не делает всех несчастными одинаково. Каждого она бьёт в своё место.

Младенец теряет имя: седьмой день проходит на телеге, где некому печь хлеб и созывать родню. Малыш теряет мать, которая в поле работает за двоих. В сожжённом селе дети не плачут и не бегут, а стоят, и это страшнее крика. У подпаска угнали стадо, и он стал лишним ртом, но всё равно выходит за околицу в тот же час, с пустым кнутом. Девушка теряет жениха и срок: про неё говорят «не успела до столбов», то есть до осенних поминок, и тухью её больше не украшают, потому что серебро ушло на хлеб. Молодуху, потерявшую мужа раньше, чем её признали в его доме, отсылают к отцу, и это законно, но стыдно всем. У хозяина отнимают руки, и крыша не чинена, а поле убрано: чинить некому, а есть надо. А у старика война отнимает ноги. Он всё помнит, но идти не может.

Женская жизнь Год женщины

Мужская работа меняется с сезоном: пашня, сенокос, жатва, молотьба, потом зима. Женская работа не кончается никогда, сезон только добавляет к ней новую. Каждый день, в любой месяц, женщина доит корову утром и вечером, через день топит печь, носит воду и дрова, кормит детей и скотину, стирает и латает. Её редко увидишь с пустыми руками. У неё либо ведро, либо ребёнок, либо веретено, и прядут на ходу: идя за стадом, стоя в очереди у парома.

В июне, в неделю Ҫинҫе «неделя, когда землю нельзя трогать», работать запрещено всем. Но для женщины запрет неполный: пахать и стирать нельзя, а доить и кормить надо. Всё равно это лучшая неделя года. Все ходят в белом, никто не зовёт в поле, и у мастериц впервые с осени свободны руки для вышивки. Они выносят пяльцы на улицу и садятся рядком, а девочка держит им нитки и учится, глядя. Девушки в эти дни ходят на игрища с утра, а не затемно. Неделя запрета для женщины оказывается неделей свободы.

В июле мужчины косят, а женщины ворошат сено и в полдень несут косцам турӑх уйранӗ «кислое молоко, разбавленное водой». На учуке «большом летнем молении» моление ведёт мужчина, а общий котёл варят женщины, и никто не видит в этом противоречия. Август — месяц серпа, а серп — женское орудие: жнут затемно и до темноты, младенца кладут в тень под сноп, хлеб пекут ночью. В сентябре и октябре треплют лён и коноплю и прядут. Из того, что напрядут за эти два месяца, будут весь год холст, одежда, дары духам и белые рубахи под обережную вышивку. А в октябре, в месяц юпа «столб на могиле», женщины варят поминальное пиво и ведут плач по тем, кто умер за год.

Серебро на голове

Женские украшения — тухья и хушпу «убор замужней женщины», ама и шӳлкеме «нагрудные украшения», тевет «перевязь», сӑрка и мӑя «ожерелья» — вовсе не наряд. Это личное богатство женщины, и другого у неё нет. Убор принадлежит не семье, а ей: переходит от матери к дочери, уходит с ней в дом мужа и возвращается с ней, если она уйдёт обратно.

Серебро на уборе в эти годы — не звонкие монеты, как будет много позже, а обрезки слитков, старые дирхемы от дедов, мелкие бляшки, бисер, раковины каури. Девочка напряла, продала холст и нашила себе ещё кусочек серебра. Бедная носит бисер, богатая серебро, и это видно за сто шагов.

Родовая хушпу с серебром трёх поколений стоит дороже выкупа человека из плена. Двор разоряется по порядку: сначала продают холст, потом скот, потом железо и только в последнюю очередь убор. Когда на хушпу остаются голые нитки, на которых что-то висело, дому конец.

Серебро с убора не обычные деньги. Оно звенело над обрядами и праздниками, и мастерицы считают, что для обережной вышивки годится только такое серебро, а казённое нет. Ценность этого серебра в том, что оно слышало.

Пиво и нитка

К лошади женщина не подходит: конь — мужское дело. Всё прочее в хозяйстве на ней, но почёт за пределами дома ей дают только два дела.

Первое — пиво. Варят его почти в каждом доме, а хорошо варят не везде. Пивоварку, у которой получается, зовут на все обряды, а в её доме собираются люди, которые больше нигде вместе не сидят. Без женщины не бывает обряда, потому что без пива обряда не бывает.

Второе — вышивка. Тӗрӗ «вышивка» целиком женское дело, и только в ней в этом мире живёт тихая сила: красный узор на белой рубахе бережёт того, кто её носит. Вышивать умеет каждая, хорошо — одна из двадцати, а старшая мастерица имеет такой вес, что с ней считается и старейшина.

Что она решает и чего не решает

У женщины в суварском дворе есть настоящая власть, но только в пределах этого двора. За его границей власти у неё нет.

Старшая женщина в доме сама решает, что варить и сколько, а значит, сколько семья протянет на том зерне, что есть. Сама решает, что продать из своего, кого из соседок пустить в дом, кому из детей что делать. Вся мелкая домашняя обрядность тоже её: доля духу дома, хывни «возлияние» у печи, лепёшка для банного духа. И она решает, кого сватать. Формально договариваются отцы, но список невест матери составили за два года до того, и мать жениха может сказать «нет», и говорит.

Зато о земле женщину не спрашивают: ни о меже, ни о переделе, ни о залоге. Не спрашивают и о крупном скоте и лошади. На сходе она молчит. Старуха может сказать слово, и её послушают, но скажет она его через сына или через старика. Юную девушку о замужестве спрашивают только для порядка. Отказ возможен, но обходится дорого. Уйти из дома мужа можно только к отцу, и только если отец примет.

Несправедливостью женщина это не считает: другого порядка она не знает. Несправедливым она считает конкретное. Свекровь пересчитала её холст. Муж пропил тёлку. За неё дали мало. Поэтому никто из женщин не говорит «нам, бабам, воли не дают». Говорят: «Меня не спросили». И всегда про какое-то одно дело.

Тот, кто спросит хозяйку, а не хозяина, узнает больше. Женщина знает, сколько в селе едоков, кто болен, у кого спрятано зерно, кто из парней уже сговорен. Мужчины знают поле, женщины — двор изнутри.

Говорит · Чӗкеҫ

Ко мне ходят все. Булгарин ходит, хоть ему и нельзя, а он говорит, что пришёл посидеть. Сувар ходит. Сборщик ходит, и ему наливают, как всем, потому что у меня в доме я решаю, кому наливать, а не он. Мужа моего давно нет, и с тех пор я варю на весь конец. Руки у меня красные от кипятка, ты не смотри на них, ты пробуй. Ну? Вот. Прошлой осенью варила — до сих пор помнят. А чьё не помнят, тот пусть квас варит. Меня на сход не зовут, и не надо. Сход потом всё равно приходит сюда, садится вон на ту лавку и говорит то, чего на сходе не сказал. А я слушаю. Мне за это никто не платит, мне за пиво платят. Одному петь — как одному есть. Можно, а зачем? Вот они ко мне и ходят петь.

Вдовы

Вдов в тот год будет много, и у вдовы в этом мире своё, особое положение.

Сильнее всех из женщин вдова, у которой сын-подросток. Двор её, пока сын не женится, и никто не посмеет его отнять. Такая вдова говорит со старейшиной на равных.

Вдова с малыми детьми еле держится. Двор тянуть некому, а братья мужа уже присматриваются к земле. Обычно её оставляют в доме мужа за его братом, чтобы дети и хозяйство остались в роду. Можно и уйти к отцу, но тогда она теряет всё, кроме убора. Вот почему убор так важен: вдова уходит с тем, что на ней надето.

Бездетная вдова почти всегда возвращается к отцу, и её снова выдают замуж, уже за меньший выкуп.

Но хуже всех в тот год приходится вдове без тела. Муж ушёл на Калку или к бродам и не вернулся, а мёртвым его никто не видел. Она уже не жена, но ещё и не вдова. Ни оплакать мужа, ни выйти снова замуж, ни разделить двор она не может. Так живёт русская Неждана на Ага-Базаре, которая каждому, кто шёл с запада, повторяет одни и те же слова про мужа: широкий, бровь рассечена. На смерть у народа есть обряд, а на исчезновение нет.

Вдова Кайӑкки из Мӑн Юман «Великий дуб» умеет вести плач, как никто в округе. Когда её попросили оплакать тех, чьих тел нет, она ответила вопросом, на который никто не нашёл ответа:

— А как я его позову? Я имя скажу, а он где? Я в землю говорю, а он не в земле.

Бездетность

Если в доме нет детей, это беда не одной женщины, а всего двора. Некому работать, некому кормить стариков, некому поставить столб на могиле. Виноватой почти всегда считают жену.

Сначала идут к ведунье за травами, потом несут дары и молятся. Если не помогает, берут ребёнка из родни: племянника, сироту, лишнего сына у многодетного брата. Он становится своим полностью, наследует двор и ставит родителям юпа, и никакого обряда для этого не нужно: все просто признают его своим. В тот год таких детей становится больше, чем уклад может вместить. Ребёнка ведёт за руку не его мать, и на вопрос «чей он» ответа нет.

Улах и вӑйӑ

Только здесь молодёжь принадлежит самой себе. Всё остальное время человек этого мира работает, молится или воюет. А на игрищах и посиделках пятнадцатилетние на время свободны и от одного, и от другого.

Вӑйӑ

Вӑйӑ «игрища» — летние сборища молодёжи на воздухе. У каждой большой деревни для этого есть постоянное место: луг за околицей, опушка, поляна у рощи, и само это место тоже называют вӑйӑ. Собираются на него из нескольких окрестных сёл. Уяв «пора игрищ» длится около семи недель, с весны до начала лета, а потом лето уходит в покос и жатву.

Водят хороводы с песнями, парни на одной стороне, девушки на другой. Пляшут, борются, состязаются. Играют на шӑхлич «свирели», на шӑпӑр «волынке из бычьего пузыря», на кӗсле «гуслях», бьют в тӑмра «барабан». Смотрит вся деревня. Старухи рассаживаются на меже и разбирают, кто с кем стоял рядом. Вӑйӑ ни от кого не прячется, его смотрят все.

Улах

Улах «посиделки» собирают осенью и зимой, в избе. Девушки одного конца села договариваются и берут дом, где старших хозяев сейчас нет: уехали, гостят, а то живёт одинокая старуха, и ей за это что-нибудь приносят. Собираются с темнотой.

Девушки приходят не с пустыми руками, а с работой: с прялками, веретёнами, пяльцами, шитьём. Работают и поют. Потом приходят парни, уже без работы, но с музыкой и разговорами, и их пускают. Поют, гадают, рассказывают сказки, играют, учат друг друга ремеслу. Еду приносят вскладчину. Раз в неделю варят кашу, иногда режут гуся или утку, пекут блины, варят яйца.

Главное об улахе мало кто замечает: это рабочее собрание, похожее на гулянье. Девушку отпускают из дому прясть, и родители знают, что она вернётся с пряжей. Годовой запас нити прядётся именно на улахе. Нитка, которой потом вышивают обереги, тоже спрядена там.

Присматривает за посиделками старуха-хозяйка. Родителей на улахе нет, но чужие глаза есть, и именно здесь решается, что будут говорить о девушке.

Как выбирают

На игрищах смотрят и выбирают: кто стоял рядом в хороводе, кто кому подпел, кто кого перетянул. На посиделках узнают друг друга ближе, потому что там разговаривают и там видно, у кого хорошие руки. Парень смотрит на девичью пряжу и шитьё, и смотрит всерьёз.

Потом дарят знаки. Девушка дарит вышитый платок. Парень дарит серебряную бляшку на убор или гребень. Бляшка на тухье от парня — почти сговор, и всё село понимает это.