Энциклопедия чувашского народа

Дальше парень называет матери имя, мать смотрит двор и приданое, отцы договариваются. Слово молодых первое, но не последнее, хотя чаще всего родители соглашаются: это проще, чем ссориться. А если они против или выкуп платить нечем, невесту крадут с её согласия. Умыкание не преступление, а законный обходной путь: потом всё равно мирятся и платят, только меньше и позже.

Осень того года

На летнем молении молодёжь ещё водит хоровод на краю общего поля, пока старшие варят котлы. Круг идёт как всегда, но у половины парней за поясом уже топоры: вечером им на стройку. Старухи на меже считают пары вслух и сбиваются со счёта.

Посиделки начинаются в октябре. В сентябре девушки по привычке, как каждый год, договариваются об избе, выбирают дом, уговаривают старуху, носят туда лучину. «У Сехвер тётки берём. Она согласна». Придут ли в эту осень парни, не знает никто, и девушки об этом не говорят. Они носят лучину.

Туй Сватовство и сговор

Невесту начинают присматривать за год или два. Матери и тётки ходят в гости в чужое село посмотреть, как девушка работает. Все понимают, что это смотрины, но вслух никто так не скажет.

Ҫураҫу «сватовство» ведут отец жениха, его дядя и тётка. Мать жениха со сватами не ходит. Сваты несут каравай и выкупные деньги. Семья невесты отдаривает их холстом. С первого раза сватам отказывают: так велит приличие, и соглашаются только на второй или третий раз. Настоящий отказ звучит как «мы подумаем», и все понимают, что это значит.

Потом договариваются о дне, о хулӑм «выкупе за невесту» и о парне «приданом». В одних краях за этим едет жених, один, верхом, с гостинцами. В других едут его родители.

Плач невесты

Между сговором и свадьбой проходят две-три недели. За это время невеста обходит всю родню, прощается с каждым и плачет. Хӗр йӗрри «плач невесты» — особая песня. Невеста поёт её одна и поимённо оплакивает родных и родной дом. Плакать надо обязательно, рада она свадьбе или нет. Невеста, которая не плачет, оскорбляет свой дом.

Свадьба

Туй «свадьба» длится от трёх до семи дней и играется сразу в двух домах. У неё есть свои должностные лица. Всем распоряжается туй пуҫ «свадебный голова». Хӑйматлӑх «посажёный отец» и его жена на всю жизнь останутся для молодых самыми важными людьми после родителей. Мӑн кӗрӳ «старший дружка» поёт и говорит от имени свадебного поезда. Кӗҫӗн кӗрӳ «младший дружка» зовёт музыкантов.

Жених выезжает с поездом, впереди едут музыканты с волынками, во дворе пляшут. У ворот невесты два рода устраивают шумную схватку: ворота загораживают, требуют выкупа, толкаются и кричат. Это игра, но играют всерьёз, и зрители болеют за своих.

Невесту из родного двора выносит на руках брат, чтобы её ноги не коснулись земли дома, который она покидает. Жених пересаживает её с телеги в седло. Невеста срывает с его спины ҫулӑк «платок» и этим говорит, что принимает его.

Смена убора

Невесту привозят в дом жениха под покрывалом, и там с неё снимают тухью и надевают хушпу. Девичий убор кончился, начался женский. В этом и состоит свадьба, а всё остальное — вокруг.

Лица невесты в эту минуту не видно, видны только руки женщин, снимающих девичью шапочку, и хушпу, которую уже подают. Тухью потом отдают младшей сестре или снимают с неё серебро на приданое следующей невесте. С этого дня женщина никогда не выйдет из дома простоволосой. Замужняя всегда покрывает голову сурпаном «длинным белым полотенцем» с вышитыми концами. Девушка ходит без сурпана, замужняя — с ним, и это видно издалека.

Клёцки новобрачной

После свадьбы устраивают ещё один обряд, ҫӗнӗ ҫын салми «клёцки новобрачной». Молодых накрывают войлоком, младший брат жениха подцепляет клёцки деревянными вилами-трезубцами, кто-то из гостей брызгает на войлок супом, а мальчишка хватает покрывало и убегает. Все хохочут. Хорошо, что обряд смешной: свадьба у сувар кончается не торжеством, а смехом. Потом сваты ходят друг к другу в гости, а молодуха выходит на работу.

Сколько стоит свадьба

Свадьба — самая большая трата в жизни двух дворов. Она обходится примерно как лошадь и новая клеть вместе.

Что От кого Что это хулӑм от жениха серебро и скот семье невесты парне за невестой убор, холст, перина, сундук, корова или овцы пир оба дома бараны, пиво, пироги на всю родню подарки невеста платки и рубахи, вышитые ею за два года

Отцы решают вслух. Матери решили заранее. Молодые сказали первыми. А если роды жениха и невесты в близком родстве, свадьбу запрещают старики, и спорить с ними бесполезно. Родство помнит юмӑҫ «сказитель». Он может сказать, что дед жениха и бабка невесты были братом и сестрой, и больше об этой свадьбе не говорят. Для этого и нужна устная память.

Свадьба в военный год

Военный год ломает свадьбу сразу в четырёх местах. Нет времени: три-семь дней никто не даст, свадьбу играют за один вечер. Нет людей: поезд — это два десятка всадников, а в августе в селе столько мужчин не найдётся. Нет серебра и холста: выкуп платить нечем, приданое не собрано, вышивать было некогда. Нет срока: все хотят успеть «до столбов», до осенних поминок, и свадьбы играют торопливо, сразу после дурных вестей. Пришёл слух о дыме за Сурой, и назавтра кого-нибудь женят.

Так появляются обычаи, которых в мирное время не было. Если у невесты нет своего сурпана, его берут взаймы у соседки, у свекрови или у чужой женщины в обозе. Носить чужой сурпан не стыдно, но все это замечают, а когда сурпан возвращают, это тоже событие. Бывает свадьба без поезда: невеста приходит сама, пешком, и её встречают у околицы. Старухи считают, что это к худу, и говорят об этом при ней. А выкуп часто откладывают до конца войны. Его называют вслух при свидетелях, и юмӑҫ запоминает. Если жених погибнет, долг пропадёт, и кто-нибудь обязательно скажет, что хоть в этом смерть его вышла кстати.

Вот как это бывает. Ставят молодых между двух телег, потому что другого ровного места нет. Рубаха на женихе выстирана днём и ещё не просохла на плечах. На невесте будничное платье, и руки она вымыла до локтей. Юмӑҫ называет отца жениха, деда и прадеда, а за невесту назвать некого: она из беженцев, и её село сгорело. Тогда она сама называет два имени, отца и матери, а старик повторяет их вслух, чтобы они прозвучали не только её голосом. Хушпу нет, и женщина из обоза просто набрасывает ей на голову свой ношеный сурпан, у которого вышивка доведена только до середины. Ковш проходит один круг, а не девять. Кто-то начинает летнюю песню, и её обрывают посередине, на словах про цветение. Утром молодая первой выходит к котлу и спрашивает, много ли осталось соли. Теперь спрашивать об этом положено ей.

Роды и дети Повитуха

Повитуха в округе одна на все сёла в дне пути. Это старуха Чепчен. Она не лекарь и с ведуньями не спорит, у неё своё дело. Её зовут, когда рожают и когда умирают младенцы. В деревнях её зовут просто кинеми или эпи карчӑк «бабушка-повитуха». Платят ей не серебром, а едой и холстом, и в любом дворе её накормят до самой её смерти.

В бане

Рожают в мунче «бане». Там есть вода, огонь и тепло, туда никто не зайдёт. Рождение, как и смерть, случается на границе, и баня подходит для этого лучше всего. Рожают на коленях или стоя, держась за перекладину. Повитуха правит живот, парит роженицу и поит её отваром.

Беременная женщина знает, чего ей нельзя. Нельзя смотреть на пожар и на покойника. Нельзя переступать через оглоблю и через верёвку, стричь волосы, сидеть на пороге, ходить на похороны. Нельзя отказывать в еде тому, кто просит. У каждого запрета своя беда, от которой он бережёт, и женщины пересказывают их друг другу деловито, как советы по хозяйству.

После родов мать и дом считаются нечистыми и защищёнными одновременно. Сорок дней роженица не подходит к общему котлу и не ходит к колодцу. Младенца первым делом несут в баню и парят, а мать кормят кашей и поят пивом.

Ребёнка не хвалят вслух: похвалить значит указать на него недоброй силе. Вместо похвалы говорят: «Какой некрасивый, слава Турӑ „Богу“». И мать у колодца шипит на соседку, которая засмотрелась на её сына: «Не хвали его при мне. Скажи — некрасивый».

Люлька и колыбельная

Первые два года ребёнок живёт в сӑпке «люльке», подвешенной на гибком шесте к потолочной балке. В люльку кладут обереги: нож или ножницы под изголовье, кусок хлеба, лоскут с красной вышивкой. В дороге люльку вешают на дугу телеги, и она качается сама.

Сӑпка юрри «колыбельную» поют в одиночку. Чувашские колыбельные поют не о том, как ребёнок сладко спит. Ребёнку поют о работе и о будущем: кем он станет и что будет делать. Мать в июне поёт сыну: «Вырастешь — соху возьмёшь, поле отцово вспашешь». Осенью того года та же мать поёт на тот же мотив другие слова: «Вырастешь — ходить научишься, далеко ходить научишься».

Живые и умершие

Из пяти-шести рождённых детей до взрослых лет доживают двое-трое. Никто не считает это бедой отдельного дома, так устроен мир, и говорят об этом спокойно.

Младенца громко не оплакивают. Большой плач бывает по взрослым, а по младенцу мать коротко поголосит, и всё. На вопрос «сколько у тебя детей» отвечают числом живых. Это не бессердечие, так положено: об умерших говорят отдельно и в другой раз. Детей, умерших до имянаречения, на осенних поминках не называют: у них нет имени, которое можно было бы произнести.

Никто не говорит «мы привыкли». Просто разговор не останавливается. И когда женщина у колодца, пересчитав своих за год, говорит «Четверо. Все четверо, слышишь? Все четверо», повторяет она это не случайно.

Говорит · Чепчен

Я их всех вынимала, я и знаю, сколько их. Не душ, а рук: душу не пересчитаешь, а руки — вон они, у каждой бабы на меже. Этот был синий, я его в бане три раза в холодную воду опускала, теперь он коня за узду водит и на меня не глядит, стыдится. Эта шла ногами вперёд, мать её кричала, что не выйдет, а вышла. Кто у меня помер, тех я тоже помню, только их никто не называет, у них имени нет. Я их про себя называю, как умею, по двору: Сехверов первый, Уйӑпов второй. На поминках нельзя, а про себя можно, никто не запретит. Ты у меня не спрашивай, сколько у нас в селе детей. Спроси, сколько я их донесла до имени. Это другое число, и его знаю только я.

Во что играют дети

Детские игры сувар известны по записям этнографов. Для них не нужно ничего, кроме того, что под рукой.

Игра Перевод Как играют кӗтесле в уголки четверо меняются углами, пока водящий не смотрит чулла в камешки подбрасывают и ловят камешки на кисть руки кӑшман кӑлармалла тянуть репу цепочкой держатся, водящий отрывает по одному вакӑрла в котёл палками гонят чурку в лунку лапталла в лапту тряпичный мяч, бита, две команды тухья тӑхӑнмалла надень тухью водящий вслепую надевает шапочку на пойманного паян вир акрӑмӑр сегодня просо сеяли хоровод, в котором показывают полевые работы куҫ хупмалла жмурки и прятки в кучевой деревне прятаться можно бесконечно

Мяч шьют из тряпок или сваливают из шерсти, вместо скакалки у них лыко. Пукане «куклу» скручивают из тряпок и соломы, и лица у неё нет. У куклы с лицом появилось бы изображение, а изображению полагалась бы доля, как духу дома.

Больше всего дети любят играть во взрослые дела и обряды: сеют, жнут, молотят, женятся и хоронят. Свадьбу играют всерьёз, с поездом из палок и тряпкой вместо покрывала. В тот год в деревнях появляется новая игра, «в монголов», а к осени ещё одна, «в бегство». Монголом никто быть не хочет, а бегут все. Кто хочет знать, что делается в округе, пусть посмотрит, во что играют дети.

Когда ребёнок становится работником

Первый порог — семь лет. С этого возраста ребёнку доверяют скот, воду и ответственность. Второй порог — двенадцать: серп, коса и поле почти наравне со взрослыми.

На большой стройке лета дети с семи лет носят воду, глину и лыко, вяжут фашины. Едят они как работники, а работают вполсилы, и бригада из беженцев, где половина детей, строит медленно вовсе не от лени.

При лагере у вала детей много: при бригадах, при обозе, при кухне. Каждый мальчишка хочет в войско. Тукташ просто первый, кого запоминаешь в лицо. Ему тринадцать, хоть он и божится, что четырнадцать. Он просится в строй трижды, и трижды ему отказывают. За ним стоят ещё двадцать таких же.

Старики Совет стариков

Совет стариков — не собрание мудрецов, а рабочий орган общины, и дел у него три. Он хранит память о правах: чей покос, где межа, кто кому должен и кто кому родня. Решение стариков и юмӑҫа окончательное, потому что записей нет и жаловаться некому. Он распоряжается людьми: кого послать на общее дело, чья очередь пасти, сколько дворов дадут подводы. Суварское село нельзя нанять, можно только договориться со стариками, и тогда они сами наряжают людей. И без его согласия не проводят большое моление. В этом главная сила стариков: они могут запретить общине иметь дело с богами.

Старейшина не приказывает, он спрашивает. Когда старик Авантей спрашивает: «А кто это будет делать?» — власть его в том, что он назвал цену вслух, и после этого всем неловко.

Слово старшего

Старшему не возражают при людях. Возражают потом, наедине, и он нередко соглашается. Старик говорит последним и подводит итог. Если он заговорил первым, дело плохо. Пиво старикам подносят первыми, и пока подносят, молодёжь стоит в поклоне. Стариков называют мучи «дед» и кинеми, но никогда по имени.

Больше смерти старик боится остаться без поминовения. «Пусть тебе юпа поставить некому будет» — страшнее проклятия в языке нет. Старик боится не умереть, а того, что потом его некому будет назвать.

Война бьёт и по совету. Старики решают, а исполнять некому: людей забрали. Совет решает раз, решает другой, и ничего не исполняется. Тогда его просто перестают созывать. Не из обиды, а потому что незачем. Про это говорят одной фразой: «Стариков не сзывали с Авӑн „месяца овина“. Некого сзывать и незачем».

Женщины соседних народов

Каждый народ смотрит на соседок через свои обычаи и считает их либо распущенными, либо забитыми. Правы ли они, решать не нам.

Марийки ближе всех к суваркам по укладу, но у марийцев женщина может быть лекарем с положением, шӱведыше «ведуньей», и торговаться за свою работу вслух, с мужчинами. Суварки обсуждают это подолгу. Сувары говорят про мариек: «Лесные, лечат хорошо, а порядка в доме нет». Марийки про сувар: «Богатые, а сами в серебре ходят, как в хомуте».

У эрзян большая семья, невестка в ней в самом низу, но эрзянки держатся свободнее и говорят на людях громче. Эрзянка Парава у городища кормит бригады и распоряжается двором открыто, при мужчинах, и никого это не смущает. Эрзянки говорят про суварок: «Тихие, а серебра на них больше, чем у нас на всём селе». Суварки про эрзянок: «Кричат громко, работают хорошо».

О булгарских горожанках надо говорить точно. Затворниц в Волжской Булгарии нет. Ибн Фадлан, приехавший сюда триста лет назад, возмущался, что мужчины и женщины купаются в реке вместе, нагими и не закрываясь, а царь ответил ему, что таков обычай и дурного в этом не видят. С тех пор город стал куда мусульманнее, и в богатых домах Болгара женщина живёт закрыто: у неё своя половина дома, голова покрыта, на улицу она выходит в сопровождении. Но горожанка среднего достатка торгует на базаре сама, как Асия с Ага-Базара, двадцать лет стоящая на одном месте. Чем богаче дом, тем незаметнее женщина. Чем беднее, тем она виднее и громче. В деревне то же самое, только порог выше. Булгарка говорит про суварку: «Серебра на ней больше, чем на мне». Суварка про булгарку: «Сидит взаперти и сладкое ест».

Русские женщины — христианки, с крестом на шее, замужние носят повойник и платок. Суваркам они чужие по вере, но понятные по укладу. У русской вдовы меньше воли в одном и больше в другом: из дома мужа она не уходит, но и серебром своим не распоряжается так, как суварка. Русские говорят про суварок: «Языческое серебро». Суварки про русских: «У них жена мужнина, а у нас своя».

Степнячку отличишь сразу, по посадке: она ездит верхом с детства, а суварка на коня не садится. В кочевье женщина полная хозяйка в своей кибитке, при мужчинах говорит свободно, а степная старуха, которая гадает на бараньей лопатке, имеет такую власть, что её слушают ханы. Суваркам это и завидно, и неприлично. Степнячки говорят про оседлых: «Сидят в срубе, как в яме». Суварки про степнячек: «Простоволосые, на конях, а детей растят в тряске».

И только в одном все пятеро сходятся. В 1223 году они боятся одного и того же и знают, что соседки боятся того же. У колодца на стройке женщины разных народов стоят в одной очереди за водой и говорят между собой без вражды, ни разу не назвав ничей народ.

Что слышно у колодца

Эти слова никто не записывал, их просто можно услышать в любом суварском селе того лета, если подойти к воде, к лаҫ, к околице.

Летом, пока война далеко:

— Твой-то на сенокосе? Мой третий день не ночует, говорит, коса тупая. Коса у него тупая.

— Я тебе нитку отдам, только ты мне за неё до Юпа напрядёшь. Раньше не прошу, вижу же.

Детям:

— Гусей считай. Считай, я сказала. Девять было.

На проводах, в августе:

— Рубаху береги. Рубаху, слышишь, не тело. Тело-то я ещё рожу, а рубаху три вечера шила.

— Ты мне не обещай. Ты приди.

А одна ничего не говорит. Стоит у околицы, пока пыль не осядет, и идёт доить.

Когда возвращаются:

— Сколько вас было? Я не про то спрашиваю. Я про то, сколько вас было.

— Ешь. Потом расскажешь. Потом, я сказала.

В сожжённом селе девочка лет десяти варит похлёбку на четверых младших и отвечает на вопрос так, как ответила бы мать:

— Мы серте яшки «суп со снытью» варим. Сныть ещё не вся выщипана.

А соседка у входа в чужую летнюю кухню говорит вполголоса:

— Ты у неё не спрашивай. И никто не спрашивайте. Она молчит с четверга, и пусть молчит.

Правда и вымысел

• Возрастные ступени, имянаречение, имена-обереги, свадебный обряд, роды в бане, колыбельные, детские игры, улах и вӑйӑ записаны этнографами у чувашей в XVIII–XX веках и перенесены в 1223 год.

• Точные возрастные пороги работы, сорок дней после родов и то, что вдова остаётся за братом мужа, взяты по общему укладу соседних народов Поволжья: прямых чувашских данных об этом нет.

• Свидетельство Ибн Фадлана о купании булгар в реке подлинное, это X век.

• Обилие монет на женских уборах началось лишь в XVIII веке, поэтому в 1223 году на уборе обрезки серебра, старые дирхемы, бляшки, бисер и каури.

• Кукла без лица, обычаи военных свадеб, реплики у колодца, осень пустых посиделок и все голоса персонажей придуманы автором. Чувашские слова и формы даны по слову автора, носителя языка.

Глава 5. За что держатся

Одному петь — как одному есть. Можно, а зачем.

— Чӗкеҫ, пивоварка из Сувара

О том времени написано много тяжёлого: о голоде, о плене, о людях, которых продают и угоняют, о сожжённых овинах. Всё это правда. Но если бы жизнь на правобережье Волги состояла только из этого, людям было бы нечего терять, а им было что терять. Уходить трудно оттуда, где было хорошо. Эта глава о том, что было хорошо.

Радость здесь крестьянская. Никто не скажет «как хорошо мы живём». Скажут «сегодня в каше сало» или «мука нынче тяжёлая», и это высшая похвала. Праздник хорош, потому что к нему месяц готовились, сенокос весел, потому что тяжёл и общий. И радость эта принадлежит не одному народу. В смешанном отряде, который идёт этим летом по Посурью, восемь народов, и у каждого свой праздник, своя еда, своя песня и своя шутка.

Почему встают затемно

Спросите любого человека в этих краях, ради чего он живёт, и он не поймёт вопроса. Но если посидеть с ним вечер, он сам всё расскажет, не замечая, что рассказывает.

Ради хлеба, который только что вынули из печи. Он ещё дышит, и корка щёлкает, остывая. Эрзянка Парава не даёт его резать: «Погоди. Пусть отойдёт. Кто горячий режет, у того и жизнь комом». Ради первой бани после дороги. Русич Гордята, одиннадцать дней не мывшийся, говорит перед мунчей «баней», что сейчас не помоется, а заново родится. Ради своей реки, где с семи лет знаешь дно ногами. Рыбак с Энӗша «Аниша» признаётся, что в чужой воде и стоять-то не умеет.

Ради песни на семь голосов, в которую вступаешь третьим и попадаешь без уговора. Ради новой рубахи, сшитой, отбелённой, ещё жёсткой в плечах, с первой вышитой полосой по подолу. Ради полной клети, которой хватит до весны: «Три патмана „четырёхпудовые кадки“ и початая пудовка. До Ҫимӗк „летнего поминовения предков“ дотянем, а там крапива». Ради того, что дети живы. Женщина у колодца говорит соседке: «Четверо. Все четверо, слышишь?» — и повторяет, потому что за год ни один не умер.

Ради удавшегося пива, о котором говорят полгода. Ради своего серебра на голове. Суварка Сарпи, проходя мимо мужчин, говорит, звеня убором: «Слышишь? Это не украшение, это я иду». Ради хорошо сделанной работы: ровной борозды, прямого сруба, чистого прокоса. «Вон погляди на прокос. Вот так косят, а не как вчера». Ради гостя за столом, которому режут то, чего себе не режут. Ради вечера, когда пересчитал во дворе и все дома: «Спят. Все трое спят, и скотина поена. Вот и день прошёл».

Ради того, чтобы пригодилось то, что помнишь. Сказитель Ярмул весь вечер ходит довольный после того, как в соседнем селе спросили про старую межу, а знал её он один. Ради торга, который удался. Асия с Ага-Базара радуется не деньгам, а тому, что угадала. И ради всего, что бывает раз в году. Тринадцатилетний Тукташ бежит через весь лагерь: «Мучи „дед“, мучи, у берега лёд стал! Тоненький, я палкой пробил!»

Радости по месяцам Неделя, когда ничего нельзя

В начале лета, в месяц Ҫӗртме «пар», наступает Ҫинҫе «неделя, когда землю нельзя трогать». Земля в эти дни «тяжела», и тревожить её нельзя: ни пахать, ни копать, ни стирать, ни рубить. Это запрет, но на деле это единственный отпуск в году.

Утро без дела. Мужики в чистых холщовых рубахах сидят на брёвнах у клети и не знают, куда девать руки. Один начинает точить нож, и его останавливают: железо в эти дни лучше не трогать. Другой берётся плести лапоть, и ему тоже не дают. В конце концов они просто сидят и разговаривают. Дети ходят в лаптях, потому что босиком по земле нельзя, и им смешно: лапти в июне, как шуба. В камешки они играют на лавке, а не на земле. Старуха на крыльце считает дни, скоро ли можно будет опять велеть.

У мастериц в эту неделю впервые с осени свободны руки. Доить и кормить всё равно надо, но в поле никто не зовёт. Женщины выносят пяльцы на свет и садятся на улице рядком, семь человек с работой, а девчонка держит им нитки и учится, глядя.