Энциклопедия чувашского народа

На девятый день Ҫинҫе кончается, и в деревне разом топят все бани. Дым стоит от оврага до оврага, пахнет мокрым камнем и распаренным веником. Первыми несут детей, за ними идут женщины, последними мужики, и по деревне бегают мокрые, красные, счастливые люди в исподнем. В бане оставляют лепёшку ийе «банному духу». Ярмул парит спину и вслух перечисляет, у кого в этом году поясница хуже.

Сенокос

В месяц Утӑ «сено» косят, и лучшего времени для радости от общей работы нет. Работа тяжёлая, но все делают её разом, на одном лугу, на виду друг у друга, и она сама собой превращается в состязание.

Встают до росы, потому что по росе коса идёт легче. Десять мужиков становятся уступом, и первым идёт лучший. Его не назначают, это просто тот, за кем не стыдно идти. Над отстающим смеются, а не кричат на него. В девятом часу все встают точить: брусок по железу, восемь раз подряд, и этот звук узнаёшь, как запах хлеба. За косцами идут бабы ворошить. К полудню приносят в кадушке турӑх уйранӗ «кислое молоко, разбавленное водой», пьют по очереди из одного ковша, садятся в тень от копны, и кто-нибудь обязательно засыпает на пять минут, и его будят травинкой. Старший учит молодого: «Ты не коси — ты махай. Коса сама возьмёт, ты ей не мешай».

На дальней пожне мужики не возвращаются на ночь в село, а ночуют на сене. Костёр, салма «лапша-обрывки» в котле, кто-то принёс квасу. Это единственная ночь в году, когда взрослые мужчины лежат на спине и ничего не делают. О войне не говорят. Говорят о том, у кого коса лучше держит, чья лошадь дурит, сколько давали за ту тёлку и правда ли, что в Хулаше кузнец за наварку берёт вдвое. Молодые уходят к воде и возвращаются мокрыми. Под утро холодно, и все лежат тесно, как щенки, и никого это не смущает.

Если в селе есть двор без рук, где вдова, больной или погорелец, хозяин зовёт ниме «помочь всем миром». Уважаемого человека ставят ниме пуҫӗ «головой работы», и он распоряжается. Приходят со своим инструментом и за день делают то, на что одному нужен месяц. Вечером хозяин ставит угощение, какое может, и поют ниме юрри «песню помочи». Зовут не из жалости, а потому, что в следующий раз позовут тебя. Благодарить за ниме вслух почти неприлично: это не подарок, а очередь. На стройке, куда людей наряжают по приказу, разница видна сразу. Наряженные работают молча, а ниме поёт.

Жатва и первый хлеб

Август, Ҫурла «серп», — самый тяжёлый месяц для женщины и самый сытный день года.

Серп с прошлой осени висит связанный последними колосьями прошлогодней ржи. В первый день жатвы самая проворная в семье развязывает его и срезает первую горсть, и только после этого жать можно всем. Длится это десять секунд, а объясняет весь мир: год — это кольцо, и каждый раз его надо разомкнуть руками.

Жнут затемно и до темноты, спина не разгибается, солома режет ладони. И всё равно поют: у жнецов свои ӗҫ юррисем «трудовые песни», длинные, на два голоса, чтобы дышать в такт. Младенца кладут в тень под сноп и бегают кормить. Дети вяжут снопы и путаются под ногами, их гонят, а они возвращаются. К вечеру на поле рядами стоят суслоны, и с межи видно, сколько сделано. В этой жизни такое бывает редко: чтобы работу было видно глазом.

Когда новое зерно смолото, благодарят богов, варят авӑн сӑри «пиво из нового урожая» и пекут первый каравай. Ставят на стол всё новое. Хлеб режет хозяин. Первый ломоть бросают в огонь предкам, второй дают старику, дальше режут по кругу. Красивых слов никто не говорит. Скажут «мука нынче тяжёлая», и это лучшая похвала. Ребёнку дают горбушку, и он выходит с ней на улицу, чтобы все видели.

Овин

В сентябре, в месяц Авӑн «овин», снаружи сыро, и темнеет рано. А в овине горит огонь в яме, жарко, дым стоит слоями, пахнет сухим зерном и горелой мякиной. Сушат ночами, потому что сушка не ждёт, и втроём-вчетвером, потому что одному в овине нельзя. Запрет оборачивается удобством: в овине всегда есть с кем поговорить. Там рассказывают то, чего не рассказывают при бабах и при стариках: байки, небылицы, кто что видел на дороге. Лучше всех рассказывает Ярмул. В сентябре в овине так жарко, что снимают рубахи.

Когда молотьба кончается, овину молятся. Вечером режут петуха, варят кашу, кланяются и бросают долю каши в огонь. Это авӑн патти «моление овину», обряд совсем маленький, домашний, без жреца и без толпы, и этим он хорош: всё умещается в одну ночь и один двор.

— Петуха-то жалко.

— Жалко. А кто орал всё лето?

Молотят два двора разом. Цепы бьют в четыре руки, в такт, и сбиваться нельзя, иначе заденешь соседа. Под этот стук идёт разговор, под него же ведут счёт. Если в конце ряда кто-нибудь собьётся, все смеются и начинают заново. Женщины веют на ветру, зерно шуршит, полова летит в сторону. Если хотите понять, что такое слаженность, послушайте молотьбу.

Поминки как встреча

Октябрь, месяц юпа «столб на могиле», — время поминок и надгробных столбов. Но поминки у сувар ещё и радость встречи. На Кӗр сӑри «осеннее поминальное пиво» съезжается родня, которую не видели целый год. Люди плачут и тут же едят, смеются и тут же поминают, и одно другому совсем не мешает.

Поминки идут от двора ко двору. В одном доме помянули, встали и всей толпой пошли в следующий. К четвёртому двору людей уже вдвое больше, потому что по дороге пристают соседи. Дети бегут впереди и знают, где будут пироги. Старухи смотрят, кто у кого вырос и кто на кого похож:

— Ты на кого похож-то стал. Одно лицо с дедом. Дед у тебя был дурной, но красивый.

Мужчины, которые год не разговаривали из-за межи, оказываются за одним столом и мирятся, потому что на поминках враждовать нельзя.

Поздней осенью девушки варят своё пиво, хӗр сӑри «девичье». Они берут избу, всё село сносит туда солод, хмель и муку. Накануне девушки варят и пекут, а вечером к ним собирается вся деревня и гости из соседних сёл. Этот праздник девушки делают сами, а не для них делают.

На поминках юмӑҫ «сказитель» читает имена тех, кто умер за год, и на каждом имени кто-нибудь кивает, потому что каждого кто-нибудь помнит. Это не список. Это последний раз, когда человека называют при всех, и тому, кто читает, подносят первому. Радость здесь странная, но настоящая: пока имя называют, человек ещё немного есть.

Учук: один день

В начале июля на общем поле у воды между Мӑн Юман «Великий дуб» и Мӑн Таяпа «Большая Таяба» собирается учук «большое летнее моление». В этот раз оно собирает больше народу, чем обычно, потому что в этот раз на нём будут говорить не только с богами.

Всё начинается накануне вечером, с пива. Пивоварка варит уже третий день, и по её двору не пройти: корчаги, кадки, чан, солодовый пар, и она гонит всякого, кто дышит на сусло. В соседних дворах пекут. Хӑпарту «пышные каравайчики» поднимаются в печи на ладонь, пӳремеч «ватрушки» кладут на противень по двадцать штук, и девчонка, которой велели считать, сбивается на четырнадцатом и начинает сначала. Ложатся поздно, встают затемно.

На рассвете к полю тянутся телеги. Едут с трёх сторон сразу: от Мӑн Юман, от выселков, от Мӑн Таяпа. Ещё не видя лиц, люди узнают друг друга по телегам. Все в белом: холщовые рубахи, отбелённые к этому дню, женщины в сурпанах «головных полотенцах», девушки в тухьях «девичьих шапочках» с серебром, на детях новые пояса. Каждый везёт свою чашку и ложку: котлы общие, а посуда домашняя. Везут дрова, соль, крупу, кто чем богат.

Первыми приходят старики и мальчишки. Старики потому, что не спят, мальчишки потому, что ждали этого дня всю неделю. Мужчины вешают котлы в два ряда, роют ямки под огонь, ставят рогатины. Женщины разводят костры и режут тесто. Подпаски держат скот в стороне, у воды. Чӳкҫӗ «жрец моления» Ишлей ходит между рядами в белом и молчит. Час назначит он, и пока он не назначил, начинать нельзя. Все это знают и всё равно на него поглядывают.

Час наступает, когда солнце отрывается от края земли. Скот ведут к воде. Детей разворачивают за плечи лицом в другую сторону, старики смотрят молча, женщины стоят у котлов. Потом в котлах закипает, и до полудня всё поле пахнет одним и тем же: мясным наваром, дымом и мокрой травой. Учук патти «кашу на бульоне» варят в десяти котлах разом. У каждого котла своя хозяйка и своя манера, и спорят, у кого каша гуще.

Пока каша варится, поле живёт. На краю встаёт вӑйӑ «хоровод»: парни с одной стороны, девушки с другой, свирель и волынка. Первая песня выходит кривой, потому что вступают вразнобой, вторая уже идёт. Старухи садятся на межу и берутся за свою работу: считать пары и разбирать, кто с кем стоял. За хороводом борются на поясах, не всерьёз, до трёх падений, а проигравшему потом ещё подставляют подножку, для порядка. Поднимают камень, кидают его с разбегу, и в толпе обязательно стоит старик, который помнит, кто кидал дальше всех двадцать лет назад, и называет всегда одно и то же имя. Дети у воды играют в «сегодня просо сеяли» и руками показывают, как сеют, жнут и молотят, то есть играют в то самое, ради чего все сюда съехались. Двое мальчишек дерутся из-за места у котла. Их растаскивают, и через минуту они сидят рядом.

Около полудня Ишлей начинает моление. Народ становится лицом к воде, снимает шапки, и на поле делается так тихо, как на поле не бывает никогда: слышно, как кипят котлы и поёт жаворонок. Просят обычного, всего сразу: дождя вовремя, хлеба, приплода, чтобы дети росли, чтобы скот не падал, чтобы был мир. Юмӑҫ стоит рядом и держит в памяти имена родов, чтобы ковш пошёл в правильном порядке. Первую долю кладут в огонь и льют на землю. И только после этого едят.

Едят долго. Старикам подают первым, и, пока подают, молодые стоят. Каша расходится по чашкам, кто-то бегает с добавкой, кто-то режет хӑпарту прямо на колене. Ковш идёт по кругу, потом второй раз. Между молением и трапезой старейшина даёт слово командиру булгарского авангарда, суварину Атнеру, которого привела сюда война. Говорить ему приходится стоя, перед полутора тысячами людей, которые жуют, и это куда страшнее, чем перед строем.

После еды поле распадается на кучки. Мужчины садятся по родам и говорят о том, о чём не успели за год: у кого сын женился, у кого лошадь пала, кто ходил в Ага-Базар и почём там кожа. Женщины сходятся у котлов и моют, и там идёт свой разговор, куда подробнее. Молодёжь опять в хороводе, и теперь хоровод большой, человек шестьдесят в два круга, и поют длинную летнюю уяв юрри «песню игрищ». Кто-то из дальнего села привёз гусли. Пьяных двое, и обоих уже уложили в телегу.

К вечеру начинают разъезжаться, и это самая долгая часть праздника: прощаются целый час. Договариваются, кто к кому приедет на осенние поминки. Родня зовёт родню зимовать. Возвращают чужие чашки, перепутанные за день. Девушка при всех отдаёт парню платок, и старухи на меже замечают это раньше, чем он. Мальчишку ищут по всему полю и находят спящим под телегой.

Затемно на поле остаются угли десяти костров, вытоптанный круг и запах. Последними уезжают старики. Ишлей обходит поле и гасит то, что не погасло. На краю поля стоят конные дозорные и смотрят в степь. Они стояли там весь день, и им тоже носили кашу.

Чужие праздники Русские: праздник без попа

У беглых русских дружинников нет ни церкви, ни священника, ни колокола. Поэтому праздник у них держится единственным возможным способом: его считают. Один человек ведёт счёт дням от Пасхи и объявляет, какой сегодня день.

В конце июня Гордята с утра не ест и молчит, и все это замечают, потому что обычно он ест всё. К полудню говорит: «Сегодня Петров. У нас бы разговелись». Разговляться нечем. Тогда он делает единственное, что можно: идёт с двумя своими на реку и приносит рыбы на один котёл. Уху варят при всех, а он говорит над ней что-то короткое, отвернувшись, чтобы не смущать хозяев. Потом садятся. Старейшина Ахтупай спрашивает, что за день. «Рыбацкий, — отвечает Гордята. — У нас в этот день ловят, а с этого дня уже косят». Старик кивает: сувары косят с того же дня. Два календаря сошлись на одном деле, и это единственное, что заметили оба.

Русичи идут пешком, а пешие идут под песню, иначе ноги не идут. Сначала кто-то тянет вполголоса, для себя, в шаг. К третьей версте подхватывает второй. Песня длинная, тягучая, с повтором в конце строки под левую ногу. Сувары понимают в ней два-три слова. Но через неделю пути обоз начинает подпевать, не словами, а на «о-о-о» в конце строки, там, где повтор. Русскую песню поют тридцать человек, не знающих её языка.

Однажды, разогревшись у огня, Гордята начинает рассказывать не про Калку, а совсем другое: длинное, складное, про богатыря, который один держал дорогу. Рассказывает нараспев и не своими словами, будто читает.

— Это не ты придумал, — говорит Ярмул, который слушал внимательнее всех.

— Не я.

— И не вчера.

— И не вчера.

Два человека, которые хранят память двух разных народов, впервые узнают друг в друге собратьев по ремеслу.

Говорит · Гордята

Одиннадцать ушло, одиннадцать пришло. Такого у меня в жизни не было. На Калке нас было больше, чем я умею считать, а пришло столько, что и считать не надо. Я с тех пор, когда после дела стоим, всех глазами пересчитываю, как баба кур. Сувары смеются, а сами делают то же самое, только вслух и по родам, и выходит у них дольше. Ну и пусть дольше. Я теперь чарку первым пить не беру, я её крайнему даю, тому, кто с краю стоял. Крайнему хуже всех, ему в бок никто не упирается. Мне Ахтупай говорит: это у вас так заведено? А я не знаю, заведено ли. У нас на Руси, может, и не так. Я просто так стал делать, и никто не спорит. Сегодня крайним стоял мальчишка-эрзя, он чарку взял двумя руками и не знал, что с ней делать. Выпил. Закашлялся. Все смеялись. Я тоже. Одиннадцать, слышите? Все одиннадцать.

Булгары: пятница, свадьба и вечер после заката

По пятницам в Ага-Базаре работа на два часа останавливается, и город становится другим. Лавки не закрыты, но за ними никого: весовщик ушёл, писец ушёл, поручитель ушёл. Приезжий суварский мужик с возом мёда стоит и не понимает, у кого спросить. Ему объясняет мальчишка-водонос, и объясняет с удовольствием, потому что взрослые впервые за неделю его не гонят. Потом из мечети выходят все разом, и базар взрывается. Первый час после молитвы — самый громкий, самый весёлый и самый прибыльный за неделю. Асия продаёт в этот час вдвое больше и говорит: «Пусть молятся почаще».

Бывает, что на узкой улице у мечети играют свадьбу. Два стола под навесом: мужской во дворе, женский в доме, а между ними бегают мальчишки с подносами. Кадий, двое свидетелей, короткий договор вслух, и при всех называют, сколько жених даёт невесте. Именно это замечает старый Ахтупай. У сувар выкуп называют отцы за год до свадьбы и шёпотом, а здесь сумму объявляют громко, так, что её слышит вся улица, и невеста тоже. Старик стоит и слушает, а потом говорит: «Громко — честнее».

В октябре у мусульман начинается пост. Праздник разговения придёт только к середине ноября, и до него ещё далеко. Зато каждый вечер после заката сам по себе маленький праздник. Хасан-бек, булгарский казённый человек при отряде, постится один и ест после заката один и быстро. На третий вечер к нему молча подсаживается буртас Ирсай с куском медовых сот.

— Это дозволено, — говорит булгарин, глядя на мёд.

— Я знаю. Потому и мёд, а не что другое.

Потом подсаживается Гордята с водой, потом ещё двое, просто потому, что в октябре у костра все садятся туда, где теплее. И человек, который постится один, ужинает в компании, которая не постится и молчит об этом.

Эрзя: мёд и роща

Эрзянское селище варит озкс «общинное моление». Котёл стоит на краю рощи, варят кашу, пекут хлеб, но главное — пуре «медовый напиток», который ставят заранее, и, если честно, половина народу пришла ради него. Ведут моление старики. Эрзянин Виряс, который в отряде говорит по-русски и коротко, здесь говорит на своём языке и долго, и его не узнать. Отряд стоит в стороне. В рощу чужих не зовут, и это не обида, а порядок. Кашу и мёд им выносят на опушку, и они едят на границе леса: вместе, но у каждого своя черта, и эту черту видно.

В лесу Виряс однажды останавливает всех рукой и показывает вверх: там дупло, вокруг гудит. Он подходит, смотрит на ствол и возвращается. На коре затёс, в затёсе родовой знак: дерево чьё-то. Брать мёд Виряс не даёт. Через версту он находит второе дупло, без знака, и вот его берут. Мёд делят у костра руками, обжигаясь, и все ходят липкие до вечера.

— У нас бы и то дерево не тронули, — говорит Ирсай. — Мало ли кто не успел пометить.

— Вот поэтому вы и воры, — отвечает Виряс.

Оба смеются. Спор о бортях между их народами старый, но в этот раз он звучит весело.

Марийцы: новый хлеб и качели

У марийцев свой праздник первого хлеба, Угинде «хлеб нового урожая». Бывает он тем же летом и почти так же, как у сувар, но выглядит по-другому. Хлеб из нового зерна кладут на стол вместе с пучком колосьев. Старший говорит молитву вверх, к кронам, а не к земле. Первый ломоть кладут не в огонь, а на отдельное блюдо. Суварская мастерица Пинерпи смотрит очень внимательно и вечером говорит только одно: «Всё то же. Только глядят выше».

На праздник ставят качели: две рогатины, перекладина, верёвка, доска. Качаются взрослые. Тридцатилетние бабы встают на доску по двое и визжат, как девчонки, а очередь подгоняет. Дети ждут, когда взрослым надоест, и не дожидаются. Тукташ пролезает без очереди и получает подзатыльник от чужой женщины, которая тут же сама его и подсаживает.

Вечером играет марийская музыка. Шӱвыр «волынка» всё время тянет одну ноту, поверх неё бьёт тӱмыр «барабан», а мелодия кружит на четырёх звуках. Сувары сначала морщатся, им кажется, что это никогда не кончится. К третьему кругу морщиться перестают. К десятому обозный Курак отбивает такт ногой. Марийская ведунья Унавий это видит и ничего не говорит.

Степь: кормят прежде имени

Отряд подходит к кипчакскому кочевью, и ничего не происходит: их заметили за версту и пропустили нарочно. У кибиток гостей сажают и ставят еду раньше всякого разговора. Хасан-бек, у которого поручение и сроки, мучится: ему надо говорить о деле, а по обычаю нельзя. Он ест и считает минуты. Кипчак Бачман, который идёт с отрядом, смотрит на него с удовольствием. Когда доедают, хозяин спрашивает: «Чьи будете?» Только теперь можно говорить.

— У нас так же, — говорит потом Гордята.

— У вас так же, у них так же, а в городе почему-то нет, — отвечает Хасан-бек.

— А в городе некогда.

Прежде чем говорить о деле, степняки меряются силой. Скачут по прямой на дальность, а не на красоту: это байга «скачка». Борются на поясах до касания лопатками. Стреляют в шапку на шесте, сначала пешими, потом с седла. Хан, не оборачиваясь, велит гостям выставить кого-нибудь от себя. Это не забава: кто не вышел, с тем и говорить не о чем.

Вечером гостям подают кумыс в большой чаше. Это проверка, и проверяют не желудок, а лицо. Гость пьёт. У всех, кто пьёт кумыс впервые, лицо одинаковое.

— Кислое? — спрашивает Бачман.

— Кислое.

— Через три дня привыкнешь.

— Мы через три дня уйдём.

— Значит, не повезло.

Аскизы: день, когда заплатили

У енисейских кыргызов, которых здесь зовут аскизами, своего обрядового года в Поволжье нет: он остался на Енисее. Их праздник наступает, когда приходит серебро. Это не жадность, просто другой даты у них здесь нет.

Их старший, Ынанчу, пересчитывает серебро при свидетелях, вслух, откладывает долю каждого отдельно и только потом велит не седлать коней до завтрашнего полудня. В этот вечер аскизы впервые за месяц жарят мясо на своём огне, но не для того, чтобы отделиться. Наоборот, они зовут всех. Приходят пятеро, потом ещё.

На таком пиру старший называет имена всех своих живых, по одному, и каждый на своё имя коротко отвечает. Сувары сразу узнают этот обычай: у них перекличка устроена так же. Два народа, которые ни в чём не похожи, перекликаются одинаково.

Как чужой праздник становится общим

Общим чужой праздник делает не участие, а работа. Чужие на празднике не пляшут. Они носят воду, рубят дрова, держат скот, чинят сломанное. Отряд, который на марийском празднике нового хлеба таскал лавки, уже на этом празднике, хотя не знает ни слова по-марийски.

Еда переходит границу первой, а обряд не переходит никогда. Кашу из чужого котла берут все, а в чужую рощу не ходят. Человек ест на опушке и не делает шага дальше.

Своим праздник становится на третий раз. В первый раз чужие смотрят. Во второй помогают. В третий их зовут по имени, и кто-то из них уже знает припев.

На большой стройке у вала однажды случается такой день. У марийской артели праздник нового хлеба, и с утра они не работают. Десятник орёт. Старый Ахтупай подходит к нему и говорит два слова, и десятник уходит. К полудню выясняется, что не работает половина вала: суварская бригада ушла помогать ставить столы, русичи рубят дрова, кипчаки пригнали барана, и никто не спрашивает, откуда. Хасан-бек садится записывать убыток и пишет: «День потерян». Вечером он стоит с миской в руках и слушает волынку. Ночью он дописывает во вторую строку, мелко, по-арабски: «Вал стоит. Люди — нет». А наутро бригады выкладывают полторы нормы.

Игры и состязания

Когда можно не воевать, руки всё равно чем-то заняты. Но у всякой забавы здесь есть ставка: шапка, ложка, место в очереди у котла, право не идти за водой. Игра без ставки в этом мире за игру не считается.

Борются на поясах: суварское кӗрешӳ «борьба», тюркское куреш «борьба». Держатся обеими руками за кушак и бросают до касания лопатками, до трёх схваток. Так борются сувары, булгары, степняки, аскизы, а эрзяне и марийцы борются иначе, свободно, ухватив за плечи. Стреляют в шапку на шесте, и призом становится сама шапка. Это самое честное состязание в отряде: у лука нет ни рода, ни веры. Поднимают камень, какой найдётся на привале, до пояса, до груди, над головой, и побеждает обычно не самый крупный, а тот, кто знает, как брать спиной. Садятся друг против друга, упираются ступнями и тянут палку. Эту забаву в отряд принесли степняки, и к сентябрю в неё играют все, потому что для неё нужен только сук.

Мальчишки и молодые бойцы играют в шакла «бабки» на лычки или очередь за водой. Перед боем это первое, что в лагере запрещают, и первое, что возвращается после. Загадывают сутмалли юмахсем «загадки» на спор, пока кто-нибудь не сдастся, и проигравший идёт за водой. Ярмула до этой игры не допускают, потому что он слишком хорош. Его ставят судьёй, и он судит с наслаждением. Поют наперебой, в два ряда, и кто не может ответить новой песней, выбывает.

Победы в отряде как-то сами собой распределяются по очереди. На привале у Мӑн Таяпа ставят шест, вешают старую шапку, отмеряют тридцать шагов. Стреляют все желающие, по три стрелы. Суварские следопыты бьют ровно и скучно. Гордята мажет дважды, попадает третьей и орёт так, будто выиграл войну. Бачман сбивает шапку первой стрелой и делает вид, что так и было. А сбивает её окончательно Ирсай, молча, неизвестно с какой попытки, потому что он стрелял, пока все спорили. Шапку он себе не берёт, а отдаёт тому, кто мазал больше всех. Гордята носит её до самого октября.

В другой раз две бригады на стройке спорят, чей участок вала ровнее, и спор переходит в борьбу на поясах. Выходят по одному, до трёх падений. Ставка — бочка кваса и право полдня не носить землю. Первую схватку выигрывают кипчаки, вторую аскиз, которого выставили, не спросив. Он смотрит на всё это как на глупость. Третью, решающую, выигрывает не суварский борец, а Бажут, который двадцать лет мечет стога. Он валит противника не приёмом, а тем, что просто не отпускает. Десятник, который должен был всех разогнать, принимает ставки.

А после молотьбы начинают петь наперебой. Начинается как суварская забава, а к третьему кругу превращается в кашу: марийская артель отвечает своими песнями, русичи своими, степняки не поют, но отбивают такт. Выбывают по одному. Ряды складываются не по народам, а как попало, и мариец подпевает суварке, потому что мотив уже слышал. Побеждает марийка, безымянная литейщица из лесного починка, голос которой слышно за рекой. Приз — пирог. Она делит его на всех проигравших, чего от неё никто не ждал.