Энциклопедия чувашского народа

Алексей Печкин

Энциклопедия чувашского народа

Об этой книге

Лето 1223 года. На реке Калке только что погибло войско русских князей и половцев. С юга к Волге идёт корпус, который за три года прошёл от Хорезма до Днепра и ни разу не был разбит. Впереди у него Волжская Булгария — страна городов, пристаней и серебра. Сувары — один из главных её народов: у них свой старый город, своя речь, память о собственном княжестве, и большинство их живёт в сёлах и городах Булгарии бок о бок с булгарами. А на правом берегу Волги, в дубравах, живут те сувары, что держатся старой веры. Они считают год не днями, а работами и ставят над мёртвыми резные столбы. Осенью того года, по единственному свидетельству современника, булгары заманили пришедших в засады и разбили. Победители, говорит предание, взяли выкуп баранами. Так это событие и назвали — Баранья битва.

Эта книга — о мире Средней Волги 1223 года. О суварах, предках чувашей, и о булгарах, чьей стране они принадлежат. О соседях: эрзе и мокше, буртасах, марийцах, русских дружинниках и северных купцах, кипчаках степи, гостях с Енисея — и о тех, кто пришёл с востока. О том, как здесь живут, во что верят, что едят, над чем смеются, чего боятся и за что держатся.

Две половины книги

Книга состоит из двух половин, и читать их можно по-разному.

Книга первая — очерки. Пятнадцать глав в шести частях: год, который измеряют работой; земля, звери и небо; дом, стол и дорога; жизнь от колыбели до старости; духи, приметы и ночь; смерть и память; соседи и те, кто пришёл с востока; цена человека; люди этого мира и их слово. Очерки лучше читать подряд, как один рассказ о жизни. Первая глава, «Год, который измеряют работой», — ключ к остальным: без неё непонятно, почему так страшно копать землю в июне и почему октябрь называется месяцем столба.

В очерки вплетены голоса — отрывки от первого лица: так говорят люди этого мира. В конце каждой главы стоит блок «Правда и вымысел». Он коротко объясняет, что опирается на источники, а что сочинено автором.

Книга вторая — статьи. Восемьдесят семь статей в одиннадцати частях — справка по отдельным темам: месяцы и меры, роды и титулы, обряды и духи, дом и одежда, песня, оружие, соседи, степь, торговля, города и то, как всё было на самом деле. Статьи можно открывать с любого места. У каждой свой номер, по нему статьи ссылаются друг на друга; номера идут не подряд, потому что статьи собраны по темам.

У статьи два голоса. Первый — память Ярмула, сказителя-летописца: его слова, его сравнения, то, что он видел сам и что слышал от стариков. Второй — в истории: что об этом знают источники, что найдено в земле, что записали этнографы, а что придумано автором. Статьи о монголах, русских, купцах и летописных датах Ярмул не рассказывает — там говорит только история. В конце каждой статьи — её источники и ссылки на смежные статьи.

В конце книги — общий словарь: сто семьдесят четыре слова на языках народов Поволжья — чувашском, марийском, эрзянском, русском, булгарском и арабском, кипчакском и монгольском. У каждого слова — перевод, короткое толкование и справка. За словарём идут источники очерков по главам; у статей источники стоят в самих статьях.

Пять ярлыков

Под заголовком каждой статьи и в каждой карточке словаря стоит ярлык. Их пять, и это главное правило книги.

Источник — так пишут летописи, арабские авторы или так лежит в земле; с пометкой «археол.» — находка. Гипотеза — так считают историки, но спорят. Этнография — так записано у чувашей и их соседей в XVIII–XX веках и перенесено в XIII век; это допущение, и оно всегда помечено. Предание — так говорит легенда, в том числе свод, который наука не признаёт, но откуда пришли само имя Бараньей битвы и выкуп баранами. Вольность — так придумано автором: числа, имена, судьбы людей, драматургия.

Эта книга — рассказ, а не учебник, и многое в ней сочинено. Но каждая вольность помечена, и читатель всегда может отделить то, что было, от того, что придумано.

Чего здесь нет

Книга не пересказывает сюжет. Вы узнаете, кто такие Атнер и его спутники, откуда они и что у них болит, — но не узнаете, чем кончатся их истории. Об этом рассказано отдельно, в повести «Сувар» — художественной книге о том же мире и том же годе.

О словах

Нерусские слова даны курсивом, рядом — перевод в кавычках. Чувашские слова написаны так, как их пишут носители языка, с буквами ӑ, ӗ, ҫ и ӳ. Названия месяцев, обрядов, духов и вещей — из живой чувашской речи; их перенос в 1223 год всегда помечен ярлыком «этнография». Если слово забылось — оно есть в словаре.

Кому эта книга

Тем, кто прочёл повесть «Сувар» и хочет проверить легенду источниками. Учителям и школьникам Чувашии, которым нужно, чтобы рядом с преданием стояла наука, а рядом с наукой — живое слово. И всем, кому интересно, как жили люди на Волге восемьсот лет назад — и почему их потомки до сих пор называют октябрь месяцем столба.

Хронология

Год Что произошло V–VI вв. Среди гуннских племён Причерноморья и Северного Кавказа — савиры, или сабиры: у Приска (V в.) — «сабиры», у Прокопия Кесарийского (VI в.) — «гунны, которые называются савиры». Их связь с позднейшими суварами и чувашами — гипотеза историков. 452 Аттила вторгается в Италию. У реки Минчо его встречает посольство с папой Львом I, и гунны поворачивают назад. Рим они не брали: его разграбили вестготы в 410 году и вандалы в 455-м. 453 Смерть Аттилы. Гуннский союз распадается; на Северном Кавказе главенствует савирская конфедерация — до разгрома аварами и Ираном в середине VI века. IX в. Ибн Хордадбех называет на севере Кавказа царство «сувар». 922 Правитель Волжской Булгарии Алмуш принимает ислам. В Булгар приезжает посольство багдадского халифа; его секретарь Ибн Фадлан оставляет записки о стране. X в. Суварское княжество в составе Волжской Булгарии: город Сувар чеканит свою монету; к концу века власть в стране собирается в руках булгарских эмиров. 985 Поход киевского князя Владимира на булгар. Мир заключают словами: «Тогда не будет между нами мира, когда камень станет плавать, а хмель тонуть». 1219–1221 Войска Чингисхана разоряют державу хорезмшахов. 1220 Русский поход на булгарский город Ошель. Город сожжён. 1222 Корпус Джэбэ и Субэдэя проходит Кавказ, разбивает аланов и половцев. Начало XIII в. В Волжской Булгарии, по оценкам историков, от 860 тысяч до полутора миллионов жителей, около 150 городов и более 800 сёл; войско — около 50 тысяч. Сувары — один из главных народов страны. 31 мая 1223 Битва на Калке. Войско русских князей и половцев разгромлено. Июнь 1223 Здесь начинается рассказ. Вести о Калке доходят до Волги. Конец 1223 Булгары заманивают монгольский корпус в засады и разбивают его. Арабский историк Ибн аль-Асир относит это к концу 620 года хиджры и пишет, что уцелели немногие. Где именно была битва, историки спорят до сих пор. Осень 1223, после битвы Девять суварских сёл старой веры — около двух тысяч человек, не желающих ни менять веру, ни мириться с торговлей людьми, уходит в леса правобережья Волги. Большинство сувар остаётся в Булгарии. 1236–1237 Монголы возвращаются. Сувары приходят булгарам на помощь, но войско Бату и Субэдэя берёт и сжигает Биляр, Болгар, Сувар и другие города, а округу жжёт как непокорную. Булгария покоряется и входит в Улус Джучи. По решению автора, погибает до восьми из десяти сувар и утрачивается письменность; выжившие уходят в леса правобережья к тем, кто ушёл в 1223-м, — так складывается чувашский народ. 1550-е Чувашей в Казанском ханстве, по оценке историков (В. П. Иванов), около 100 тысяч человек. 1551–1552 Горная сторона Волги присягает Москве; горные люди идут с войском Ивана IV на Казань. После взятия Казани земли чувашей входят в состав Русского государства. В бумагах XVI века их зовут «горная черемиса», «чуваша горная». 1719 Первая ревизия: 218 тысяч чувашей.

Книга первая. Очерки

Пятнадцать глав о том, как жили, во что верили, над чем смеялись и чего боялись люди Средней Волги летом и осенью 1223 года. Их лучше читать подряд — как один рассказ о жизни.

Часть I. Земля и год

Глава 1. Год, который измеряют работой

Вут хутмасӑр ҫӑкӑр пиҫмест. «Не истопив печь, хлеба не испечёшь».

— чувашская пословица

Если спросить суварского крестьянина лета 1223 года, какое сегодня число, он не поймёт вопроса. Не потому, что не умеет считать: он считает скот по головам, зерно по мерам, родню на четыре колена вглубь. Просто числа — это язык города. В Болгаре писец скажет «через двенадцать дней», и это будет правдой. В деревне на правом берегу Волги скажут «к тому, как свезут снопы», и это будет правдой другого рода — той, по которой живут.

Эта глава — о том, как устроен год у людей, для которых время состоит из работ, запретов и молений. О месяцах, названных по тому, что в них делают. О неделе, когда нельзя трогать землю, и о месяце, когда на могилах ставят столбы. О том, что в одной стране в одни и те же дни одни постятся, а другие варят поминальное пиво. И о трёх людях, без которых не обходится ни одно обращение к невидимому, — их легко перепутать чужаку и невозможно перепутать своему.

Шесть месяцев, шесть работ

У чувашских месяцев нет имён-номеров. Каждый назван по делу, которое в нём главное, и произнести название месяца — значит сказать, чем сейчас заняты руки у всего края.

Месяц Имя Что значит июнь Ҫӗртме уйӑхӗ месяц пара, паровой пашни июль Утӑ уйӑхӗ месяц сена, сенокоса август Ҫурла уйӑхӗ месяц серпа, жатвы сентябрь Авӑн уйӑхӗ месяц овина, сушки снопов октябрь Юпа уйӑхӗ месяц столба на могиле ноябрь Чӳк уйӑхӗ месяц великого моления

Слово уйӑх «луна, месяц» стоит в каждом имени, но смотрят не на луну, а в поле. Ҫӗртме — время, когда пар поднимают под озимь и земля лежит вспаханная и отдыхающая. Утӑ — косы, валки, запах травы до самой ночи. Ҫурла — серп, согнутые спины, снопы. Авӑн — дымные срубы за околицей, где сушат и молотят хлеб. А потом приходит месяц, название которого чужому кажется мрачным: юпа «памятный столб, который ставят на могиле». Октябрь назван по тому, что в октябре поминают умерших за год.

За ним идёт чӳк — месяц великого моления о новом урожае. До ноября ещё надо дожить. В 1223 году эта простая фраза значит больше, чем обычно.

Кто вырос в таком счёте, тот не спрашивает, какой нынче день. Он спрашивает, скосили ли уже у соседей, и по ответу знает всё: сколько осталось до дождей, пора ли резать барана, не поздно ли выдавать дочь.

Говорит · Ярмул

Меня городские спрашивают: как вы без счёта живёте? А мы не без счёта. Мы по-другому считаем. Городской скажет — двенадцать дней. А что такое двенадцать дней? Это ничего. Двенадцать дней в Утӑ и двенадцать дней в Авӑн — разные вещи: в одних ты сено поставишь, в других у тебя сноп сгниёт. Когда я говорю «к тому, как свезут снопы», каждый в деревне знает, сколько у него времени, и знает, что он в это время будет делать, и знает, чем кончится, если не успеет. Это не хуже числа. Это число, у которого есть руки.

Я и имена так держу. Не «в таком-то году», а «в тот год, когда горел выселок за рекой», «в ту осень, когда старик с мельницы поставил юпа брату». Спроси меня, кто кому кем приходится, — я не буду считать годы, я буду считать работы и похороны. Так оно и не забывается.

Ҫинҫе: неделя, когда землю нельзя трогать

После Ҫимӗк «летнего поминовения предков» наступает Ҫинҫе «неделя, когда землю нельзя трогать». Длится оно от трёх до десяти дней, чаще неделю, и приходится на начало лета, когда хлеб уже взошёл и стоит зелёный, невысокий, беззащитный.

В эти дни говорят, что земля тяжела. Беременна. Она вынашивает всходы, и тревожить её нельзя, как нельзя толкать женщину на сносях. Отсюда длинный список того, чего не делают. Не пашут и не копают. Не роняют на землю тяжёлое. Не рубят лес и не строят. Не лазят по деревьям и по крышам. Не топят баню, не стирают, днём не разжигают печь. Не ходят босиком. Лучше всего — не работать вовсе.

Деревня в Ҫинҫе выглядит так, будто её вымыли и нарядили. Все в белом — в светлой холщовой одежде, в праздничных рубахах. Мужчины сидят у ворот, женщины ходят друг к другу, дети не знают, куда себя деть, потому что их отовсюду гонят: туда не лезь, этого не трогай. Стоит тихий, немного томительный покой, в котором слышно, как растёт трава.

Именно в эти дни мастерицы садятся вышивать. Кӗпе «белая рубаха» и красный узор на ней, который бережёт хозяина, рождаются из запрета работать: у женщин впервые за весну появилось время, а белое полотно и так у всех на плечах. Первую обережную фигуру на рубаху сына или мужа часто кладут именно в Ҫинҫе.

Теперь представьте, что в такую неделю в деревню приходят люди с лопатами.

Никто не выбегает с криком. Старики смотрят со своих лавок у ворот, и лица у них делаются неподвижными. Женщина, несущая воду, останавливается и ставит вёдра — не на землю, а на бревно. Мальчишки, которым только что запрещали всё на свете, бегут смотреть, и матери зовут их назад таким голосом, что те возвращаются сразу. Кто-то из стариков встаёт и уходит в дом, не сказав ни слова, и это хуже любого слова.

Человек, который роет землю в Ҫинҫе, в глазах деревни не злодей. Он хуже: он тот, кто не знает. А если знает и всё равно роет — значит, у него есть причина важнее земли. Такие причины бывают. Война — одна из них. Но деревня запоминает, кто копал и в какую неделю, и помнит потом долго, и если в то лето случится градобой или падёж, никому не нужно будет объяснять, откуда беда.

Есть и третий путь, старый, как сама земля: попросить у неё взаймы. Сказать слова, положить долю — хлеб, кашу, горсть зерна, — объяснить, зачем тревожишь, и пообещать вернуть. Слова эти знает не всякий. Их помнят старики, их помнит юмӑҫ «сказитель», а иногда — просто мать, которая слышала их в детстве от своей матери. Сказанные сбивчиво и не по праву, они всё равно кое-что значат: деревня видит, что человек хотя бы помнит, чья это земля.

Летом 1223 года война пришла на правый берег ровно в Ҫинҫе.

Учук: поле, котлы и тысяча человек

В июле, когда сено уже встаёт в стога, несколько родов и деревень сходятся в одно место — на край поля или к воде — для учука «полевого моления». Это полевое моление всем миром: просят у неба урожая, сохранности скоту, здоровья общинникам.

К учуку готовятся заранее. Везут котлы, большие, общие, в которых можно сварить кашу на сотни человек. Пригоняют скот — жертвенное животное и то, что пойдёт на общий стол. Съезжаются роды, которые в другое время года друг друга не видят: дальняя родня, соседи из-за леса, люди, у которых с тобой старая тяжба за покос и с которыми сегодня всё равно стоять рядом.

Молением распоряжается чӳкҫӗ «жрец моления». Он назначает час, он режет жертву, он произносит главное моление. Рядом с ним стоят ваттисем «старейшины», седые, в белом, опираясь на посохи. И где-то рядом стоит юмӑҫ, который ничем не распоряжается, но держит в памяти порядок слов и имена родов, по которым потом пойдёт ковш: кого назвать первым, кого вторым, чтобы никто не ушёл обиженным.

Потом — трапеза. Дым котлов стелется над полем, пахнет варёным мясом и кашей, белые рубахи сидят рядами прямо на траве. Молодёжь уходит в сторону и начинает вӑйӑ «хороводные игры с песнями», где парни и девушки впервые за год могут друг друга рассмотреть. Старики разговаривают о том, о чём не разговаривают больше нигде: о межах, о свадьбах, о долгах, о том, чей сын чего стоит.

Порядок учука важен, и чужаку его лучше знать. Сначала боги, потом люди. Сначала моление, потом разговоры. Если кому-то нужно сказать всем собравшимся нечто важное — а в июле 1223 года такие люди были, — говорить надо после моления, взяв слово: чӳкҫӗ передаёт его старшему из ваттисем, а тот уже тому, кто просил. Встать до моления значит поставить своё дело впереди богов. Старики этого не простят, и роды разъедутся, так и не дослушав.

Ради этого порядка на учук и едут. Не надо объезжать десять деревень — раз в год все сами приходят в одно место. Это самый большой сход, какой знает правобережье, и самый честный: здесь никто не может сказать, что его не позвали.

И вот картина, которую хорошо бы запомнить: дым котлов, белые рубахи, пожилой мужчина с ковшом — а на краю поля несколько конных, которые не едят и не молятся, а смотрят в степь.

Месяц серпа

Август — это месяц, которым кормится год. Три недели жатвы решают, будет ли зимой хлеб. Всё село от света до темноты в поле: мужчины жнут и вяжут, женщины жнут наравне, дети носят воду и собирают колоски, старики сторожат дом и младенцев. В избах никого, собаки спят в тени, и если в эти недели в деревню кто-то придёт, его встретит тишина.

Серп — работа тяжёлая и медленная. Жнут согнувшись, горстями, под палящим солнцем, а к вечеру руки не разгибаются. Первый сноп и последний сноп — особые, с ними связаны свои обычаи. Сжатое поле сразу отдают скоту: стадо ходит по жнивью, подбирая колосья.

В этот месяц у крестьянина нет лишних рук. Совсем. Любой, кто придёт звать мужчин на другое дело — валить лес, копать рвы, возить камень, — придёт в самый худший час. Деревня может отдать людей, но тогда хлеб останется стоять, и зимой будут считать не мешки, а рты. Может не отдать — и тогда другое дело, чьё бы оно ни было, останется без рук. Правильного ответа тут нет, и старики, которые решают, это знают лучше всех.

В августе 1223 года в правобережных сёлах решали ещё одно: что делать с хлебом, если придут чужие. Убрать не успеешь — оставить врагу или сжечь самим? Сжечь — значит, враг голодает. Свои тоже.

Овины и тот, кто в них живёт

В сентябре снопы везут к овинам. Овин — низкий сруб на отшибе, за околицей, с ямой и очагом внизу. Снопы сажают на жерди под крышей, внизу разводят огонь, и хлеб сохнет в горячем дыму. Потом его молотят цепами на току рядом. Над сёлами в Авӑн стоит дым, сладковатый, хлебный, и слышен мерный стук цепов — звук, по которому издалека понятно, что в деревне всё идёт как надо.

Овин — место жаркое, тёмное и дымное. Огонь в яме гудит, воздух плотный от пыли, дышать трудно. Ставят овины за околицей не случайно: горят они часто, и пусть лучше горит один сруб, чем вся улица.

В овине живёт ийе «дух заброшенных и рабочих построек». Он не злой и не добрый, он хозяин, а у хозяина свой нрав. Поэтому в овине не ночуют в одиночку. Двое — можно. Один — нет, и если кому-то пришлось, утром его расспрашивают, что он слышал.

А ещё овин — самый понятный крестьянину образ войны. Горожанин представит себе разрушенную стену. Сувар представит горящий овин: не сожжённый город, а сгоревший урожай, и запах горелого хлеба, который помнят всю жизнь. Сёла, у которых сгорел овин, потом легко дают людей — злости в них много. Но хлеба не дают: нечего.

Юпа и осеннее пиво

Октябрь назван по столбу. Юпа — памятный столб на могиле, деревянный, с меткой рода и с вырезанным знаком. Ставят его не в день похорон, а осенью, в месяц, названный его именем, — тем, кто умер за год. Имя режет мужчина из рода. Если мужчины нет рядом — столб может постоять пустым, дожидаясь того, кто вырежет.

С юпа связан осенний обряд поминовения — Кӗр сӑри «осеннее пиво». У него много имён, и в каждой округе своё: кӗрхи сӑра «осеннее пиво», автан сӑри «петушиное пиво», кӗр ҫурти «осенняя свеча». Суть одна. Из хлеба нового урожая варят пиво. Готовят кашу, пекут хӑпарту «пышные лепёшки». Режут петуха — поэтому в октябре петух во дворе значит не просто хозяйство, а то, какие сейчас дни. Созывают родню. И поминают.

Поминают неторопливо, дом за домом. Сначала у одних, потом у других, и в каждом доме за столом называют умерших — тех, кто ушёл в этот год, и тех, кто раньше. Перед тем как есть и пить, делают хывни «возлияние»: первую ложку каши и первый глоток пива отделяют предкам — на землю, в огонь, в особую чашку. Мёртвые приходят за своей долей, и живые делятся с ними, как делились бы с гостем.

Здесь нет плача. Кӗр сӑри — это пир, пусть и поминальный. Пиво хорошее, мясо после осеннего забоя есть у всех, и за столом смеются, вспоминая, какой был покойный дед упрямый и как он однажды продал на базаре чужую корову. Смерть в этом обряде — не обрыв, а продолжение родства: умершие остаются в доме, просто за другим концом стола.

Когда семья уходит на новое место — такое случалось и до всяких войн, — в дорогу берут две вещи: горсть земли с родных могил и головню от поминального очага. Огонь и землю старой родины переносят туда, где будут жить. Потом, на новом месте, первым делом ставят столб.

Той осенью, в 1223 году, месяц юпа принёс правобережью больше, чем обычно. Но это история для других глав.

Два календаря в одной стране

Волжская Булгария 1223 года живёт по двум календарям сразу, и они не совпадают ни в чём.

В Болгаре, в городах, в гарнизонах время считают по лунной хиджре. На дворе 620 год. Неделя держится на пятничной молитве. Месяцы плывут через солнечный год, и пост каждый раз приходится на другое время. Мёртвых хоронят без изображений и без столбов — ровное место, над которым ничего не стоит.

На правом берегу, у сувар старой веры, год солнечный и земледельческий. Неделя держится на базарном дне и на обрядовых днях. Осень — это пиво из нового урожая, каша и мясо. Над мёртвыми стоят юпа.

Город и гарнизон Правобережье счёт лет хиджра, 620 год работы и похороны осень пост рамадана Кӗр сӑри над могилой ничего юпа

Ни одна из этих правд не смешна и не «отсталая». Мулла в Болгаре — образованный человек, читающий по-арабски, знающий счёт, право и звёзды. Ваттисем правобережья — люди с тысячелетней памятью о том, как жить с этой землёй, чтобы она кормила. Обе правды работают. Беда в том, что война требует людей и хлеба от обеих сразу.

Когда два года сходятся

По расчёту, первый день рамадана 620 года приходится примерно на 14 октября 1223 года. Точной даты не скажет никто: начало лунного месяца определяли, глядя на новый серп луны, а в пасмурный вечер его не увидишь. Но примерно так.

Это значит, что в одни и те же дни середины октября в Болгаре, в гарнизонах, на базарах Ага-Базара люди постятся от рассвета до заката, а в суварских сёлах варят поминальное пиво и режут петухов. Пост и пир — не метафорически, а буквально в одну неделю.