Энциклопедия чувашского народа

В октябре на Средней Волге световой день короткий, часов десять, и пост держать не так тяжело, как летом. Гарнизон держит. Пятничная молитва останавливает работы на пару часов, и вечером, после заката, люди садятся разговляться. Для суварского возчика, приехавшего в город с сеном, это странное зрелище: весь базар ждёт темноты, как ждут дождя.

Один человек у котла

В суварском отряде того лета поста не было. Сувары не мусульмане. С ними шли мордва, марийцы, русские христиане, степняки, которые молятся небу. Никто и не думал подстраиваться: котёл варили, как всегда, в обычный час.

Постился один человек — посланник столицы Хасан-бек.

У ислама есть на такой случай оговорка: путник и воин в походе вправе не поститься и возместить дни позже. Хасан-бек это право знал лучше других. Мог бы не поститься. Постился. И это делало его не частью спора двух половин лагеря — такого спора не было, — а просто человеком, который сидит в стороне, пока все едят, и ждёт темноты. Все поминают предков пивом, а он не пьёт. Все называют своих мёртвых вслух, а его мёртвые лежат под ровной землёй в городе, где над могилами ничего не ставят.

Заметить это было нетрудно. Трудно было понять, что с этим делать. Позвать его к котлу — оскорбить. Оставить долю до темноты — можно, если тихо. Сказать вслух при всех — он поблагодарит и не простит.

А на кӗр сӑри ему подадут ковш. Отказаться от ковша — обидеть хозяев. Выпить — нарушить пост на глазах у своих. Какой выход он найдёт и найдёт ли — зависит от того, кто стоит рядом.

Говорит · Хасан-бек

Мне говорят: ты в пути, тебе можно. Мне это говорят и свои, и они правы. Мне можно. Я знаю книгу не хуже того, кто мне это говорит.

Но вот что я вам скажу. В Болгаре пост держит весь город, и держать его легко: все голодны вместе, все ждут вечера вместе, и вечером весь город ест. Это не подвиг. А здесь я один. Здесь никто не ждёт вечера, кроме меня. Здесь пахнет пивом и петухами, и хозяйка кладёт мне кашу из другого котла и на другом конце стола, не спрашивая, и я ей благодарен так, как не был благодарен ни одному визирю.

Если я не буду поститься здесь, где это трудно, — зачем я постился там, где было легко? Вот и всё. А теперь не смотрите на меня. Ешьте. Солнце ещё высоко.

Хывни, чӳк и мӑн чӳк

К невидимому у сувар обращаются по-разному — от будничного жеста до великого дела, которое творит вся округа. Различаются эти обращения не пышностью, а тем, кто ведёт и что отдают.

Хывни: доля за столом

Хывни «возлияние». Первая ложка каши, первый глоток пива, первый отломленный кусок — предкам. На землю, в огонь, в угол. Это не обряд в торжественном смысле, а привычка руки, такая же, как перекреститься для русского. Делает её любой: женщина у печи, боец на привале, ребёнок, которого научили. Никаких особых слов не нужно, хотя можно и сказать — позвать своих, назвать по именам.

Хывни пропускают, когда торопятся. Один раз — ничего. Второй — кто-нибудь заметит. Третий раз подряд — и у костра начинают ворчать, что у этих людей, видно, нет предков, раз их не кормят.

Чӳк: моление с жертвой

Чӳк — уже настоящее моление, с жертвой. Жертва бывает разная: хлеб, каша, птица — чаще всего курица, а при большой нужде баран. Чӳк делают, когда есть о чём просить всерьёз: засуха, падёж, болезнь, дорога, в которую уходят многие.

Без чӳкҫӗ чӳк — не чӳк, а просто домашняя доля. Чӳкҫӗ назначает час и режет жертву. Юмӑҫ произносит слова и называет имена. Старейшина распоряжается людьми и следит, чтобы каждому досталась его часть. В самый момент жертвы смотреть на неё не принято; смотрят на людей — до и после.

Мӑн чӳк: великое моление

Мӑн чӳк «великое моление всем миром». Несколько родов сходятся в одно место, ставят котлы, режут скот и просят у Турӑ «верховного бога» за весь край сразу. Это не то, что можно устроить по желанию одного человека, даже очень уважаемого. Мӑн чӳк творит община. Старики должны сговориться между собой. Чӳкҫӗ назначает день и режет. Юмӑҫ держит слова и имена родов. Женщины варят. Все стоят.

Поэтому цена мӑн чӳка — не серебро. Серебром его не купишь. Цена — день, который вся округа отрывает от работы; скот, который идёт в котлы; и главное — согласие ваттисем. Человек, которому нужен мӑн чӳк, не проводит его сам. Он добивается, чтобы люди согласились его провести. Иногда это труднее, чем выиграть бой.

И второй раз за одно лето такое не соберёшь, тем более летом войны.

У всех этих обращений одно общее правило: никто не ждёт вспышки. Дух не отвечает громом, небо не раскрывается. Люди делают то, что делали их деды, а потом смотрят, как пойдёт. Если дела пошли иначе — значит, место согласилось. Сила здесь не в словах, а в согласии с землёй, на которой стоишь.

Авалхи йӑлана ан пӑрахӑр, ҫӗнӗрен йӑла ан кӑларӑр «Старых обычаев не бросайте, новых не выдумывайте».

Три человека у обряда

Чужак, приехавший на правый берег, почти наверняка перепутает трёх людей. Все трое старые или немолодые, все трое имеют дело с невидимым, всех троих уважают. Но для своих это три разных ремесла, и смешать их — всё равно что назвать кузнеца мельником.

Чӳкҫӗ — жрец моления

Чӳкҫӗ (по-русски говорят «чукли») — особо уважаемый человек, знающий порядок жертвы. Он распоряжается обрядом: назначает час, решает, какое животное подходит, режет жертву и произносит главное моление. Выбирают его не за голос и не за красоту, а за чистоту жизни и знание. На учуке и на мӑн чӳке он главный, и даже старейшины стоят рядом с ним, а не впереди. В обычный день он такой же крестьянин, как все: пашет, косит, ругается с женой.

Юмӑҫ — тот, кто помнит

Юмӑҫ — сказитель и летописец народа, у которого нет письма. На обряде он ничем не распоряжается: он помнит и произносит. Подсказывает слова, если чӳкҫӗ сбился. Называет имена родов в правильном порядке. Ведёт счёт умершим. Толкует приметы и сны.

Но главное его дело не на обряде, а в обычной жизни. Юмӑҫ знает, кто кому кем приходится в каждом роду на три-четыре колена. Кого как звали до того, как дали имя-оберег. Чей это межевой камень. Какими словами просили землю при дедах. В каком году горел выселок и кто тогда вынес из огня ребёнка. К нему идут не погадать, а переспросить: чья пожня, чей долг, кого поминать первым.

Лечить юмӑҫ тоже умеет — заговором, травами, которые помнит от предков. Но это вторая, слабая сторона его дела, и сам он первый скажет, что за раной лучше идти не к нему.

Когда умирает юмӑҫ, пропадает не лекарь. Пропадает половина того, что народ знает о себе.

Эта книга во многом и есть такая память — то, что юмӑҫ мог бы рассказать у костра, если бы его спросили.

Ведунья — та, кто лечит

За раной, за лихорадкой, за животом, который крутит третий день, идут к ведунье. На правом берегу лучшими лекарками считались марийские шӱведыше «ведуньи» из лесных сёл — те, кто знает лес, травы, воду, кто умеет вправить кость и остановить кровь. Они берут серебром или мехами, лечат лучше городских и не любят, когда им мешают. Ведунья не произносит родословий и не режет жертву на учуке. Её дело — чтобы человек встал.

Как здороваются, как зовут, как считают дни «Чей ты и откуда»

Сувары не говорят «здравствуйте». Здороваются пожеланием или вопросом о деле. Ырӑ кун пултӑр «пусть будет добрый день». Работающему в поле кричат Тур пулӑшу «Бог в помощь».

Чужому в деревне сначала задают вопрос, который важнее имени: чей ты и откуда. Отвечают родом и местом. «Из Хурӑнвар „Берёзовый овраг“, Эрнепи сын». И только потом, если спросят, — своё имя. Имя без рода ничего не говорит; род без имени говорит многое. Человеку, у которого род с одной стороны здешний, а с другой — городской, неизвестный, на этом вопросе каждый раз приходится запинаться.

Гостя у ворот встречают особым порядком. Сначала у него принимают коня — и только потом смотрят на самого человека. В дом не входят в шапке и не входят с закрытым лицом.

Имя, которое прячет

Бывает, что в семье умирают дети — один, другой. Тогда следующему дают нарочно дурное или чужое имя. Такое, каким не назвали бы любимого сына. Пусть злые духи услышат и решат, что этот ребёнок никому не нужен, и пройдут мимо.

Взрослый человек с таким именем — не редкость. У костра его иногда спрашивают: а почему тебя так зовут? И он объясняет, спокойно, без обиды: у матери до меня двое не выжили. Все кивают. Настоящее имя, если оно было, знает он сам, мать и юмӑҫ.

Деревня считает работами

Крестьянин не говорит «через двенадцать дней». Он говорит: «до Ҫинҫе», «на учук», «в жатву», «к тому, как свезут снопы», «как поставят юпа». Это не неумение считать. Это точность другого рода: в таком сроке уже есть и погода, и занятость рук, и то, что будет, если не успеешь.

Столица считает днями и мерами. Писец в Болгаре скажет: через двенадцать дней доставить столько-то мер зерна. Староста в правобережной деревне выслушает и ответит: к тому, как обмолотят. И оба будут уверены, что ответили точно, и оба будут правы. Из этой разницы в речи родилось немало обид — и того лета, и после.

Если закрыть глаза и слушать, кто говорит, — по одному этому признаку можно понять, из какого из двух миров человек пришёл.

Правда и вымысел

• Названия месяцев, обряды Ҫинҫе, учук, Кӗр сӑри, юпа и хывни, запреты недели Ҫинҫе и светлая одежда в эти дни описаны этнографами XVIII–XX веков; в XIII век они перенесены как допущение — так могло быть, но свидетельств именно того времени нет.

• Три роли — чӳкҫӗ, юмӑҫ и ведунья — разведены так, как их понимает автор, носитель чувашского языка; в источниках границы между ними бывают размыты.

• Хиджра, 620 год и пятничная молитва в Болгаре — исторический факт; дата начала рамадана около 14 октября 1223 года — расчёт, требующий сверки.

• Право путника и воина не поститься — норма исламского права; Хасан-бек и его выбор придуманы автором.

• Вышивка первой обережной фигуры именно в Ҫинҫе, сход родов на учуке ради войны и судьба деревни, где копали в запретную неделю, — художественные решения.

• Обычай давать имя-оберег и спрашивать «чей ты и откуда» известен по поздней этнографии и перенесён в XIII век.

Глава 2. Земля, звери и небо

Уй куҫлӑ, вӑрман хӑлхаллӑ. «Поле с глазами, лес с ушами».

— чувашская пословица

Крестьянин 1223 года живёт не среди «хозяйства», а среди живых существ, у каждого из которых свой нрав и своя цена. Конь, корова, собака, гусь; волк за оврагом, медведь у борти, овод над водой; дождь, который идёт третью неделю, и первый иней, после которого наконец можно спать без дыма. И его собственное тело, которое к третьему месяцу дороги болит всё целиком.

Эта глава — о том, чем пахнет, как звучит и чего стоит мир правого берега Волги от июня до октября. Взгляд здесь крестьянский, то есть трезвый: корова не друг, а зима; барана режут и не думают. С конём иначе — и тоже не из мягкосердечия.

Кони Две разные лошади

Под словом «конь» в Среднем Поволжье XIII века живут два разных животных, и мир становится понятнее, если их не путать.

Первая — лесная, крестьянская лошадь. Невысокая, плотная, к зиме обрастающая лохматой шерстью, с грубой гривой и крепким копытом, которому не нужна подкова на мягкой земле. Она живёт на сене и подножном корму, пашет, тянет воз, ходит медленно и долго. Её далёкие потомки через много веков станут вятской породой — с тёмным ремнём вдоль спины. Это конь пашни и дороги, и он дёшев.

Вторая — степная. Ещё ниже ростом, суше, злее, привычная добывать траву из-под снега и идти день за днём. Сено она ест плохо, траву — хорошо. Приходит она с юга: от кипчаков, от аскизов, как добыча или как товар. Это конь верховой и походный.

Третьей нет. Нет тяжеловозов — их выведут через века. Нет высоких рыцарских коней. Всадник-сувар сидит на приземистой лохматой лошадке, и ноги его висят почти до земли. Высоких, тонконогих восточных скакунов можно увидеть только в Болгаре — у наместника, у купцов дальней торговли, у столичных вельмож. Одного взгляда на коновязь хватает, чтобы понять, где ты: в столице или в лесу.

Конь под седлом и конь в обозе

Боевой конь и обозный — тоже разные животные, хоть бы и одной породы.

Боевой конь — не повозка на четырёх ногах, а обученное существо, которое готовят годами. Он не шарахается от древка, идёт на строй, стоит смирно, пока хозяин садится, не бросается от крика и запаха крови. Стоит такой конь дороже кольчуги. Боится он ямы, огня и паники вокруг, а гибнет от стрелы, от кола, от сломанной ноги.

Обозный конь — старый, холощёный, спокойный. Он ничего этого не умеет и не должен уметь. Его дело — тянуть в паре, шагом, весь день. Боится он глубокой грязи, брода и оводов, а гибнет оттого, что надорвался.

Крестьянин, у которого забрали воз с парой коней, лишился не имущества. Он лишился возможности убрать хлеб.

И ещё одно. В лесной войне на конях не воюют. Конь довёз, конь стоит в тылу с коноводом, а воюет человек — пешим, из-за деревьев, у засеки. В отряде всегда есть этот коновод, который держит лошадей, пока остальные дерутся. Он первым видит, как уходит разведчик, и последним узнаёт, чем кончился бой. Когда люди возвращаются, он говорит одно из двух: «кони целы» или «двоих потеряли».

Что конь ест и сколько пьёт

Конь, которого пустили пастись, должен есть шесть, а то и восемь часов в сутки. Конь, которого весь день вели в поводу, а на ночь поставили к телеге, не наелся. Вот почему обоз не может долго идти быстро: коням нужно время, чтобы жить.

Можно кормить зерном, но зерна у суварской деревни мало, и овса почти нет — сеют полбу, просо, рожь. Накормить коня зерном значит отнять у людей: один конь на зерне съедает столько, сколько трое мужчин. Поэтому зерно дают только перед боем и только тем коням, что пойдут под седлом.

Пьёт конь вёдрами. Поэтому любая дорога идёт от воды к воде, а не по прямой.

Отсюда вытекает то, что понимает каждый пастух и не всякий военачальник. Конь на пастбище каждые сутки съедает кусок хорошего луга и втрое больше вытаптывает. Войско в тысячу всадников, у каждого из которых по два-три запасных коня, каждый день нуждается в свежей полосе луга шириной в дневной переход. Такое войско не может стоять на месте. Оно обходит лес не из трусости, а потому что в лесу нет травы. И скошенный, убранный или выжженный луг для него — страшнее засеки.

Когда в июле сувары косят сено, они косят не только для своих коров.

Чем болеет конь и кто его лечит

Конь в дороге не «получает раны». С ним происходят очень определённые вещи.

Сбитая спина — главная беда похода. Мокрый потник, плохо уложенное седло, и на третий день у коня под седлом вздувается и мокнет. Лечится только стоянкой. Наминка и засечка — конь ушиб подошву о камень или ударил задним копытом по переднему; идти может, работать нет. Колики — от холодной воды после перехода, от порченого корма: конь ложится, встаёт, снова ложится и оглядывается на свой живот. Наутро иногда встаёт. Мыт — заразная болезнь молодняка, с гнойными узлами под челюстью; в табуне расходится быстро, и умный хозяин не ставит своих коней рядом с чужими, взятыми с боя.

Бывает и хромота без причины. Коновал скажет — камень. Кто-нибудь в обозе вспомнит, что вчера прошли слишком близко от огороженного места в лесу, куда не ходят. Кто прав — не узнает никто.

Коня лечит не ведунья, а коновал — обычно тот же мужик, что кует и холостит, с ножом, рожком и запасом дёгтя. Он пустит кровь, вскроет нарыв, расчистит копыто и скажет хозяину правду, если конь уже не встанет. В походе это делает кузнец или старший возница.

Нож и котёл

Здесь проходит граница между народами, и её надо понимать точно.

У сувар конь — не скотина. Он живёт при доме годами, на нём пашут, его объезжал кто-то, кого в семье помнят по имени. Коня жалеют не как любимую зверушку, а как родню, которая работает рядом. Зарезать коня для сувара немыслимо. Это исключительная мера в исключительной нужде, и про человека, который это сделал, потом помнят, и сам он после этого уже не совсем тот. Деньги тут ни при чём: корову режут, а конь стоит дороже двух коров — и его не режут.

И при этом конину едят. Запрет лежит не на мясе, а на руке. Если конь пал сам — от старости, от надрыва, в голодную зиму, — его съедают, и это ни для кого не событие.

У степняков — кипчаков, аскизов, у тех, кто пришёл с востока, — конь скот и еда. Им платят подать, его бьют в походе, когда нужно мясо, и разговора об этом не заводят. Когда беженцы рассказывают про чужое войско «они своих коней едят: загонят — и съедят, и дальше на новых», суваров ужасает не мясо. Их ужасает рука.

Едят все. Добывают по-разному.

В смешанном отряде это значит, что у каждого котла стоят двое, которые друг друга не понимают. Степняк берётся за нож и не понимает вопроса. Сувар не понимает, как можно взяться. Вечером обоих кормят из одного котла, и оба едят. Никто никого не переубеждает.

Вот как это бывает в дороге.

Коренник второй повозки встал посреди подъёма и не пошёл. Его тянули под уздцы, подкладывали жердь под колесо, хлестали вожжами по крупу; он стоял, расставив ноги, и дышал так, что видно было каждое ребро. Потом лёг. Возница Курак сел рядом на обочину и не встаёт. К повозке подходят по одному, смотрят и отходят — не на коня смотрят, на мешки: зерно теперь некому везти.

Курак за нож не возьмётся и никого из своих не пошлёт. Это не обсуждается вслух — просто кто-то окликает степняков. Делают за поворотом, чтобы не на глазах. Вечером в котле мясо, которого не было три недели, и едят все, включая Курака. Он говорит за весь вечер одно:

— Он до Суры дошёл.

Как зовут коней

Красивых имён коням крестьянин не даёт. Коня зовут так, как его видно с крыльца: по масти, по примете, по нраву. Турӑ «гнедой» — самый частый рабочий мерин деревни. Ҫӳрен «рыжий» — обычно молодой и горячий. Хура «вороной». Кӑвак «сивый». Хушка «со звёздочкой или лысиной во лбу»; такого узнают и в чужом селе. Чӑпар «пегий, пёстрый» — чаще всего степной, взятый с боя. Бывают и прозвища: Чӗкеҫ «ласточка» — быстрая кобылка, Юман «дуб» — тяжёлый обозный конь.

Имя-оберег бывает и у коней. Если у кобылы жеребята не выживали, следующего назовут Юрӑхсӑр «негодный». Пусть никто не позарится. Взрослый хороший конь с таким именем — повод для разговора у костра, и хозяин объясняет, как объяснял бы про сына.

Кӑвак

У командира Атнера конь зовётся Кӑвак «Сивый». При этом он гнедой.

Имя досталось по наследству. Сивым мерином был первый Кӑвак, дядин. Вторым Кӑваком звали его преемника. А этого стали звать так же, потому что конюху было лень переучиваться. Третий конь с одним именем — в отряде над этим шутят, что имя переживёт всех, кого под него подведут.

Кӑваку девять лет. Родился он в Хурӑнвар «Берёзовый овраг», суварской деревне, где живёт мать Атнера, — у её брата Ятмана, от пахотной кобылы. То есть это деревенская лошадь в отборном столичном отряде: невысокий, широкогрудый, с короткой шеей, на рыси идёт тряско и некрасиво. Столичные ветераны смеялись над ним первые два года, потом перестали. Ровно то же было и с самим Атнером: снаряжение казённое, позолоченная личина казённая, а лицо и конь — из деревни.

Нрав у Кӑвака описывается двумя свойствами. Он не боится ни железа, ни огня, ни крика — вырос при кузне и на пожоге. И он боится воды: не глубины, а настила и парома. Гремящие доски под копытами, вода, которая идёт мимо, — конь думает, что поехала земля. На каждой переправе с ним отдельная работа. Паромщик Ултимер за годы научился заводить его на паром задом наперёд и с мешком на голове.

— Отойди, командир, — говорит он, забирая повод. — Он тебя слушает, а надо, чтоб меня. Задом он не видит, куда его ведут, и оттого идёт.

— Человек бы не пошёл, — говорит Атнер.

— Человек бы не пошёл, да. Человек бы стоял и спорил.

И ещё Кӑвак кусает тех, кто подходит к нему слева.

Собаки Собака двора

Деревенская собака 1223 года — не порода, а работа. Некрупная, с острой мордой, стоячими ушами и хвостом кольцом. Живёт во дворе, спит под крыльцом или в сенях, ест то, что не доели люди. Работ у неё три: лаять на чужого, ходить с хозяином за зверем и не пускать соседскую скотину в огород.

Кормить собаку при чужих не принято: лишний расход и дурной тон.

Собака — не член семьи. Она работник и имущество, стоит примерно как баран, и её смерть не оплакивают. Издохшую или задранную волком закапывают за огородом, без слов. Но двор без собаки — открытый двор: ночью в него войдут, скотину уведут, и все соседи это знают.

Поэтому убить чужую собаку — оскорбление хозяину, за которое положено платить. Собаку убивают только тогда, когда хотят войти во двор. Это не эпизод, а начало свары. А воин, зарубивший собаку по дороге просто так, в глазах села не страшен, а дурён. Его не боятся — его сторонятся. И через два дня в этом селе никто не помнит, где брод.

Свою собаку убивают в двух случаях. Если взбесилась — быстро и с опаской. И если в доме нечего есть — но об этом не рассказывают никому и никогда.

Есть примета, которую знает каждый, кто вырос в деревне: если пёс не лает у крайнего двора, в деревне чужие. А если разъезд подошёл к селу ночью, это узнают раньше, чем увидят огни: по лаю, который оборвался.

Крайний двор

Отряд входит в село под вечер. В это время из-под каждых третьих ворот обычно выкатывается лай — собаки провожают чужих до самой середины улицы. Сейчас ничего. Собаки есть, они видны: сидят у заборов, прижавшись, и молчат, поджав хвосты.

Следопыт впереди поднимает руку, не оборачиваясь, и колонна встаёт.

— Их сегодня уже кто-то напугал, — тихо говорит мастерица Илемпи.

Никто ей не отвечает. Все смотрят на крайние дворы.

Она идёт третий день

За колонной беженцев из сожжённого села идёт собака. Не за кем-то одним — за всей колонной сразу. Её двора больше нет, а люди пахнут прежним двором. Её не зовут и не гонят.

На третий вечер девочка отдаёт ей свою кашу. Мать бьёт девочку по руке — не за собаку, за кашу.

Утром собака всё ещё идёт.

Собака привела

Собака пришла к костру сама — некрупная, рыжая, в репьях. Взяла из руки кусок и не легла, а стала уходить и возвращаться, уходить и возвращаться, и всё в одну сторону — к оврагу. Следопыт поднялся первым, молча взял палку и пошёл за ней.

В овраге, шагах в трёхстах, под вывороченным корнем лежал человек. Свой, сувар, из тех, кого гнали из сожжённого села. Нога перебита, третий день. Он не звал — берёг голос.

Собака была его. Она легла рядом и посмотрела на следопыта так, будто теперь её работа кончилась и началась его.

Скот Корова — зима семьи

Корова — не еда. Корова — это молоко каждый день, творог, навоз на поле и телёнок раз в год. Её режут один раз в жизни, и после этого семьи, по сути, нет.

Корова того времени — не нынешняя. Молока она даёт немного, и не круглый год: перед отёлом её запускают. Из молока делают творог и чӑкӑт «сушёный сырный круг», который лежит в погребе месяцами. То есть корова кормит не сегодня, а зимой. Крестьянин вообще ест не то, что у него есть, а то, что он сумел сохранить, и вся его жизнь — про сохранение.

Цены на скот в правобережье никто не записывал, но соседняя Русь оставила таксы штрафов, по которым видны пропорции. Корова — примерно как три барана. Конь — как две с половиной коровы. Выезженный боевой конь — как восемь коров, то есть как целая деревня из восьми дворов. Когда столичный человек говорит, что его кольчуга стоит как чьё-то село, он не преувеличивает.