Энциклопедия чувашского народа

Еда как радость

В дороге готовят три вещи: салму, клёцки и кашу. По ним видно, мука кончается, мука ещё есть или есть ещё и крупа. Радость в дорожной еде одна, но огромная: сало. Кусок сала в салме меняет весь вечер. Никто не скажет «вкусно». Скажут «сегодня с салом», и этого достаточно.

Один котёл на десяток человек — это не экономия, а устройство вечера. Пока варится, вокруг сидят, пока сидят, разговаривают, кто отошёл, тот вернулся. В сытом лагере никто не торопится есть. Едят медленно, по второму кругу, и кто-нибудь обязательно скребёт по дну и говорит, что там самое вкусное, и это правда.

На рыбацком селище на Энӗше рыбу варят те, кто её вытащил. Котёл ставят прямо на берегу, чистят на доске, головы и хвосты идут в первый навар и выбрасываются, во второй кладут рыбу целиком. Соли кладут много: соль у рыбаков с базара, а рыба своя. Едят из общего котла по кругу, и порядок здесь не по старшинству, а по тому, кто тянул сеть. Гордята тянул, и его сажают третьим. Он не понимает, ему объясняют, и он краснеет. Марийские рыбаки подсаживаются со своей рыбой, и котёл становится общим без всякого уговора.

Однажды на стройке зерна оказывается больше, чем нужно, и Ахтупай говорит: сегодня каждый варит по-своему. Вместо одного костра горит шесть, и три часа весь лагерь пахнет по-разному. Суварки пекут пӳремеч на противне, поставленном на камни. Марийки пекут команмелна «блины» стопкой, промазывая каждый слой, и вокруг них народу больше всего, потому что любопытно. Русичи варят кашу и кисель, и кисель местные видят впервые и пробуют с подозрением. Кипчаки жарят мясо на прутьях быстрее всех и потому первыми идут в гости. Аскизы ничего не готовят, а приносят курт «сушёный солёный творог» и меняют его на всё подряд, крупно выторговывая, и это их вклад. Хасан-бек ест только то, что ему можно, и никто вокруг этого не шумит: ему просто показывают, где баранина, а где нет. К ночи все едят чужое. Ни одна миска не осталась своей, и обозный счёт Курака в этот вечер не сходится ни в одной строке, чему Курак почему-то рад.

Хлеб в смешанном лагере режет старший, а первый ломоть отдают по очереди разные народы, и каждый по-своему. Сувар кладёт его в огонь, эрзянин выносит на порог, русич крестит каравай ножом. Три жеста подряд, и ни одного слова.

На валу на четвёртый день кончается соль. Едят несолёное и не жалуются, потому что жаловаться некому. Когда соль привозят, первый попробовавший ничего не говорит, а просто закрывает глаза.

— Ну? — спрашивает второй.

— Соль.

И к котлу выстраивается очередь, какой не было и к мясу.

Дружба в отряде

Кипчак Бачман два дня смотрит, как суварка Сарпи садится на коня. Нога у неё в стремени не с той стороны: она училась сама, потому что у сувар женщины на коня не садятся. На третий день он молча берёт её за голень и переставляет ступню. «Так. И повод не дёргай, он тебе не нитка». Она огрызается. Назавтра садится правильно и ничего не говорит. Через неделю он при всех спрашивает: «Кто её учил?» — и сам отвечает: «Она сама. Степь бы её взяла».

У аскиза Ынанчу в суме шило, дратва и запас ремешков, и он подшивает упряжь всему обозу, никого не спрашивая и ничего не беря. «Мне на порванном поводе рядом с тобой ехать. Я о себе забочусь». Курак записывает это как работу, не знает, во сколько её оценить, и злится. Когда у новой женщины в обозе теряется ложка, а своя посуда на привале — святое дело, Ынанчу два вечера режет ей ложку из липы, ровную, тяжеловатую, с зарубкой на черенке. На вопрос «сколько» отвечает: «Ложка в счёт не идёт. В счёт идёт серебро».

У костра три лепёшки на четверых. Эрзянин Виряс ломает свою пополам, половину отдаёт Тукташу, а вторую кладёт обратно: «Я днём ел. Не помню где, но ел». Он не ел. Ирсай видел это и молчит, а вечером кладёт Вирясу в туес кусок сушёного сыра. Оба делают вид, что не поняли, откуда он взялся.

Разведка не вернулась к темноте. Все спят, а Гордята сидит и подкладывает дрова. «Ложись, от тебя толку нет», — говорит Ярмул. «Толку нет. Огня больше». Разведчики приходят в третьем часу, идут на свет. Гордята ничего не говорит, только двигается, освобождая место у жара, и сам отходит в холод.

Когда обозный Курак сбивается на третьем десятке мешков и злится до слёз, Гордята садится рядом на оглоблю и считает вместе с ним, вслух, вдвое медленнее, чем надо. «Ты грамотный, что ли?» — «Нет. Я просто не тороплюсь». На следующем пересчёте Курак зовёт его сам.

Русич третью неделю учится ходить по лесу и ломает всё, что можно сломать. На четвёртой неделе Виряс останавливается и удивлённо оборачивается. «Что?» — «Ничего. Я тебя двадцать шагов не слышал». Вечером у костра Гордята как бы между делом спрашивает: «А двадцать — это много?» — «Для тебя — да». Лучшего ему не говорили с самой Калки.

Тринадцатилетнего Тукташа в строй не берут, и от него отмахиваются все. Марийская ведунья Унавий даёт ему дело: держать. Держать ногу, держать свет, держать таз. К сентябрю мальчишка знает шесть трав и умеет перевязать голень. «Он у меня руки не отдёргивает. Это редкость даже у взрослых». Хасан-бек два вечера замечает, как Тукташ ходит вокруг его писчей тетради и не решается подойти. «Стой ближе, я спиной не показываю». Выводит на клочке четыре знака: «Это ты. Справа налево». Тукташ смотрит на них дольше, чем на любое оружие в лагере. «А если сотрётся?» — «Напишешь заново. На то и буквы: их можно написать заново, а человека нельзя». А Бачман две недели отбивается от просьб научить подзывать коня свистом и наконец показывает: два пальца, губы, воздух не изо рта, а из горла. Тридцать раз у мальчишки не выходит. На тридцать первый выходит, и вся коновязь разом поворачивает головы. Бачман не смеётся. «Теперь научись не свистеть, когда не надо. Это дольше».

Перед первым боем ополченцу из пополнения страшно, и никто с ним не заговаривает. Ярмул подсаживается и спрашивает, чей он. Тот отвечает. Ярмул думает и говорит: «Твой дед возил лес в Тикаш, и у него была кобыла с бельмом. Её звали Чӑпар „Пегая“». Парень моргает: деда он не застал. Утром он стоит в строю как человек, у которого есть дед и кобыла Чӑпар.

У кобылы Бачмана сбита спина под седлом. К чужим лекарям он никого не подпускает, а тут стоит и смотрит, как марийка кладёт на холку зелёную кашицу и говорит над ней что-то своё. «Что ты сказала?» — «Что это не её вина». Через неделю спина затягивается. Бачман, который никого не благодарит вслух, приносит Унавий полную кадушку кумыса и ставит рядом, не глядя.

У буртаса Ирсая тяжёлый лук, и трое молодых по очереди не могут его даже натянуть. Ирсай не смеётся, а даёт свой запасной, полегче, и ставит шапку на шест в тридцати шагах: кто собьёт, тот её и заберёт. Шапку сбивают только на седьмой день, и сбивает её девчонка-подпаска, которая всю неделю смотрела из-за чужих спин. Ирсай отдаёт шапку без разговоров и потом ходит в чужой, суварской.

А у старого Ахтупая с августа мёрзнут пальцы. Он подходит к молодым и без спроса кладёт ладони кому-нибудь на шею сзади. Тот вопит. Старик доволен. Так повторяется раз в неделю, и к октябрю парни уже сами подставляют шею, не оборачиваясь: узнают его по шагу.

Говорит · Бачман

Сувары думают, что конь — это почти человек. Я так не думаю. Конь — это конь. Я его ем, когда надо, и они на меня за это смотрят, как на людоеда. Пусть смотрят. Но когда у меня кобыла спину сбила, я стоял возле этой марийки и молчал, как мальчишка. Она сказала кобыле, что та не виновата. Я бы так не сказал, я бы сказал, что виноват седельщик. А ей надо было сказать кобыле. Ладно. Кумыса я ей отнёс. Не пьёт. Сказала, что кислое. Все говорят, что кислое. Суварка вон тоже сначала на коне сидела, как мешок, а теперь сидит, как надо. Никто её не учил, я только ногу поправил. Если бы её в степи растили, она бы у нас в кочевье мужиков гоняла. Я ей этого не скажу. Я Ынанчу скажу, он всё равно молчит.