Энциклопедия чувашского народа

Второе, на чём держится стол, — пӑтӑ «каша». На воде её варят в будни, на мясном бульоне — в праздник. У обрядовых каш есть имена: ака пӑтти «каша сева» варят, когда отсеялись, карта пӑтти «каша двора» — за скот и двор, никӗс пӑтти «каша закладки дома» — когда закладывают дом, вир пӑтти «пшённая каша» — на моление. Так что общий котёл на большом празднике у сувар называют кашей с именем, а не какой-нибудь похлёбкой.

Котёл: салма, ҫӑмах, шӳрпе

Самая быстрая горячая еда — салма: тесто раскатывают, режут квадратиками или лентами, а то и просто рвут руками и кидают в кипяток. Для неё нужны мука, вода и огонь, больше ничего. Поэтому салма и стала главной едой в дороге. Ҫӑмах «клёцки» из пресного теста величиной со сливу, сытнее салмы и дольше варятся. Яшка «суп» из того, что нашлось, а серте яшки «суп со снытью» едят весной и в бедности, когда больше варить нечего.

Шӳрпе «мясной навар» варят из головы, ног и потрохов, когда режут скотину. Варят его не когда захотелось, а когда пришлось резать, и потому шӳрпе в котле сразу говорит о том, что кого-то зарезали: барана к празднику, ногу сломавшую тёлку, последнюю овцу. После забоя в хозяйстве ничего не пропадает. Из кишок с салом и крупой делают тултармӑш «колбасу», кровь жарят на сковороде с крупой, внутренности заплетают в полуаршинную косу. На рыбацких селищах вместо мяса пулӑ шӳрпи «уха», и варят её те, кто тянул сеть.

Пироги и праздничная выпечка

Праздник и почёт на столе — это хуплу «большой круглый закрытый пирог» из сдобного теста на молоке и яйце. Начинку кладут слоями: крупу, мясо, сало, птицу или зайчатину. Пирог ставят на стол целым, а режет его хозяин. Кому он подаст первый кусок, тот за столом и первый. Здесь не нужно ни слова: всё сказано ножом.

Рядом с хуплу стоят и другие праздничные хлеба. Хӑпарту «пышные каравайчики» в ладонь высотой, их пекут к осеннему поминальному пиву. Пӳремеч «ватрушки с творогом», их пекут по два десятка на противне, и девчонка, которой велели считать, обязательно собьётся на четырнадцатом. Хуран кукли «пирожки из котла» — вареники с творогом и яйцом, а под осень и с толчёной репой, и подают их с топлёным маслом. Икерчӗ «блины» на промасленной сковороде, их едят стоя и обжигаясь, не дожидаясь, пока сядут. Ҫӳхӳ «тонкие лепёшки» — лакомство для детей.

Есть и хлеб, который не едят за обычным столом. Пашалу «пресную лепёшку» для обряда делают с ямкой посередине и защипами с четырёх сторон: это маленькая модель мира. Юсман «небольшие полбенные лепёшки» пекут в жертву и для почётного гостя, йӑва «сдобные шарики» — чтобы плодился скот. Когда перед молением говорят, что зерно ушло на обряд, это значит, что юмӑҫ «сказитель» испёк девять юсманов. Зерна на это уходит немного, и все понимают, куда оно пошло.

Сыр, шӑрттан и то, что едет в обозе

Чӑкӑт «сыр, запечённый в печи». Он тоже бывает обрядовым, но его главное свойство в другом: сушёный чӑкӑт не портится, а в горячей воде оживает. Тавара «мелкие сырки в форме полушария» берут с собой в дорогу и дарят детям в чужом селе. Турӑх «кислое молоко из кипячёного», а турӑх уйранӗ «кислое молоко, разбавленное водой» лучше всего утоляет жажду в июльский полдень. Его носят косцам и жнецам в долблёной кадушке.

А самая ценная еда в дороге — шӑрттан «запечённый бараний желудок с мясом». Бараний желудок вычищают, туго набивают мясом с салом, зашивают суровой ниткой и запекают. Получается что-то вроде тёмного каравая, и хранится он месяцами без погреба и льда. На третьей неделе пути, когда мясу давно неоткуда взяться, ломоть шӑрттана кажется подарком. Старейшины, провожая, дают в дорогу шӑрттан, если хотят сказать, что очень уважают уходящих.

Что пьют

Каждый день пьют кӑвас «квас» из ржаного и ячменного солода с ржаной мукой. В дорогу его наливают в кадушку или бурдюк. Шерпет «мёдовую сыту» подают на поминках и на почётном пиру: другой сладости, кроме мёда, в этом мире нет.

Но главный напиток — сӑра «пиво». Без него почти не бывает обряда, и варят его почти в каждом доме. Хмель почитают как знак плодородия. На осеннем молении ведущий поднимает всех, отпивает из алтӑр «большого ковша», и ковш идёт по кругу. Так повторяется девять раз. Пивоварка, у которой пиво удалось, слышит об этом полгода. Говорят, что Чӗкеҫ, вдова из Сувара, помнит, чьё пиво хвалили прошлой осенью, а о тех, чьё не хвалили, говорит, что им бы квас варить.

У степняков пьют камӑс «кумыс». Сувару его подают в гостях, и выпить его — вежливость, а не удовольствие. А крепкого хлебного вина в этом мире нет: эрех «вино» здесь называют бражку из берёзового сока.

Ужин как отчёт

В обозе быстро привыкают понимать ужин без объяснений. Если три вечера подряд варят салму, значит, мука на исходе. Если сегодня ҫӑмах, мука ещё есть. Если в котле каша, есть и крупа. Если пахнет шӳрпе, стоит спросить, кого зарезали. Сыр и пиво бывают только у большого села, где можно купить. Кусок сала, брошенный в салму, меняет весь вечер, и об этом говорят коротко: «Сегодня с салом». Никто не скажет «вкусно». Скажут «с салом», и этого довольно.

Перед едой первую ложку выплёскивают в огонь, а первый глоток льют на землю и вслух называют умерших. Этот обычай зовётся хывни «возлияние», и в дороге его соблюдают так же строго, как дома.

Говорит · Курак

Меня спрашивают, сколько у нас хлеба. Я говорю: три патмана «четырёхпудовые кадки» и початая пудовка. Мне говорят: а в днях? А в днях я не считаю, я не сборщик. Я считаю, сколько вечеров та, что у котла, сыплет полную горсть, а сколько неполную. Когда сыплет неполную и мешает дольше обычного, значит, дело плохо, и тут уж мои мешки не соврут. Салма третий вечер — я сажусь пересчитывать. Шӳрпе — я иду смотреть, какой из моих баранов пропал. А если кто принёс с базара сыра, я записываю не сыр, я записываю, кто принёс. Потому что сыр съедят, а долг останется. Ахтупай мучи «дед» говорит, что я жадный. Я не жадный. Я просто хочу, чтобы в месяц юпа «столб на могиле» нам было что вылить в огонь для предков. Они тоже едят.

Двор Гроздь дворов

Суварская кил-карти «усадьба» застроена по краям двора буквой Г или П. Дом стоит к дороге боком или торцом, и дороги перед ним может не быть совсем. Суварское село не тянется вдоль улицы. Дворы стоят кучками, как им удобно: вокруг двора старшего в роду селятся сыновья и братья, и такая родовая гроздь называется курмыш. Между курмышами тропинки, овраги, огороды, а по краю околица.

Чужой человек в таком селе быстро теряется, и местным это даже нравится. Прятаться здесь можно бесконечно. Дети в прятки играют с азартом, а когда в округе ходят чужие конные, это уже не игра.

Селятся у воды: у реки, у ключа, над оврагом. Село прячут в лесу или сажают вокруг деревья, поэтому со степной дороги его не видно. Путник видит сначала дым, потом крыши между деревьями и только потом слышит собак. Собаки лают по очереди и словно передают его от двора к двору. Из-за плетня смотрит ребёнок и не здоровается, пока его не спросят, чей он.

Лаҫ, кӗлет и остальное

Пӳрт «изба» — сруб с печью. Через сени она соединена с кӗлет «клетью»: крепким срубом из толстых брёвен на столбах, с хорошим полом и потолком, но без окон. В клети хранят зерно, холст, сундук, приданое. На столбы её ставят от сырости и мышей, и именно эту клеть на ногах издали узнаёшь как суварский двор. Если клеть полна до весны, в доме спокойно.

Но летом живут не в избе. С весны до осени варят и едят в лаҫ «летней кухне». Это лёгкая постройка из брёвен или на столбах, с открытым очагом и без потолка, дым от неё уходит прямо в крышу. Печь в избе всё лето холодная, а дым над селом идёт из лаҫ, стелется низко и пахнет кашей. В лаҫ днём работают женщины, и мужчине, тем более чужому, туда без зова входить нельзя.

Остальное хозяйство — нӳхреп «погреб», хлев и загоны для скота, сараи для дров, телег и упряжи. На отшибе, у воды или над оврагом, стоит баня. За околицей стоит авӑн «овин», низкий сруб с ямой и очагом, где осенью сушат снопы. Ночью от него идёт красный свет, пахнет сухим зерном и горелой мякиной, и говорят там вполголоса.

Мунча

Мунча «баня» нужна не только чтобы мыться. Это место на границе: огонь и вода, живые и мёртвые сходятся тут. В бане делают то, чего не делают в доме: лечат и заговаривают, принимают роды, обмывают покойника, парят жениха и невесту перед свадьбой. Сюда собирается молодёжь. Парятся перед большим делом: перед пашней, перед дальней дорогой, а в тот год и перед боем.

В бане живёт ийе «дух бань, мельниц, хлевов и брошенных домов». Он не злой. Уважишь его, и он умножит скот, приведёт пчёл, убережёт от пожара. Обидишь, и нашлёт хворь, испортит глаза, столкнёт с полка. Ему оставляют мучное: блин, кусок хлеба, лепёшку. В бане одному не сидят, особенно ребёнку и раненому, и мать из-за двери кричит сыну: «В бане один не сиди, сказано тебе!» Ийе живёт и в овине, поэтому в овине тоже не ночуют в одиночку.

В начале лета, в неделю Ҫинҫе «неделя, когда землю нельзя трогать», когда земля «тяжела» и тревожить её нельзя, бани не топят. Зато на девятый день, когда запрет кончается, их топят всё село разом. От оврага до оврага стоит дым, пахнет мокрым камнем и распаренным веником. Первыми несут детей, за ними идут женщины, последними мужики. Потом по селу бегают мокрые, красные, счастливые люди в одном исподнем.

Хӗрт-сурт

У дома есть свой хранитель, хӗрт-сурт «дух дома». Он бережёт не двор и не скотину, а именно дом. Чаще его представляют женщиной, иногда маленьким старичком, который живёт на печи. Ему отделяют долю от любой еды. Если его забыть и не оказывать ему мелкого внимания, он обидится, и тогда в доме не будет ни лада, ни достатка. Хывни в доме — это доля хӗрт-сурта, а хывни в поле — доля предков. Огонь очага и хранитель дома связаны: если нужно перенести дом на новое место, огонь берут с собой головнёй, и хранитель переходит вместе с огнём.

Три силуэта

Путник на правобережье Волги встречает три вида поселений, и перепутать их нельзя.

Суварская деревня издали не видна вовсе: её скрывают деревья. Пахнет в ней хлевом, дымом летней кухни и солодом. Главное слово здесь за ваттисем «советом стариков». Святое место находится за околицей, в дубраве. Над могилами стоят юпа «деревянные столбы с меткой рода». Внутри деревни ничего не продают, а меняются.

Булгарский город — это прежде всего линия вала. У Хулаша три ряда валов и рвов, у Мӑн Таяпа «Большая Таяба» два. За валами посад, внутри застройка ровнее и теснее. Издали видны крыши и дым мастерских, широкий и ровный, не такой, как в деревне. Пахнет углём, кожей, навозом, обожжённой глиной. Правят наместник и кадий, дела решают сотник и купец. В городе мечеть и кладбище, где над могилами нет ни столбов, ни изображений. Продаётся всё.

Марийский лесной починок — это несколько дворов у ручья, а кругом подсека: пни, между пнями рожь. Издали видны только дым и просека. Пахнет смолой и дёгтем. Через ручей переброшены мостки в одну доску, по ним ходят с полными вёдрами, не глядя под ноги. Святое место здесь — кӱсото «священная роща», в которой чужих не водят. Сувары везут сюда соль, а увозят меха и травы.

Вещи и ремёсла Соха, серп, топор

С конца X века в Булгарии пашут сохой с железным наконечником, а затем и тяжёлым плугом-сабаном, который пашет глубоко и не даёт полю зарасти сорняком. При раскопках находят железные сошники, отвалы, резцы, серпы, косы-горбуши, жернова. Железа в сохе не больше двух кулаков, но без него деревянная соха ничего не стоит. Сборщик, снявший за недоимку железо с сохи, отнимает у двора не вещь, а целый год. Люди это знают и ненавидят такого сборщика больше, чем сам налог.

Ҫурла «серп» и ҫава «коса» дали имена двум месяцам лета. Серп — орудие женское, им жнут. Косой косят мужчины. Когда говорят, что людей забрали с жатвы, забрали не рабочие руки вообще, а женщин с серпами, и на вал они уходят с теми же серпами.

Пуртӑ «топор» в доме и мастерская, и оружие. Ополченец выходит на войну с топором, а не с саблей. Так бывает не от бедности: так заведено. У следопыта на поясе висит кочедык, изогнутое плоское шило из ребра, кости или железа, которым плетут лапти. Лапти приходится чинить через несколько дней, так что кочедык всегда под рукой.

Ковши, кадушки, туеса

Самая почётная посуда — алтӑр «большой ковш» из корневища, один на всю семью. Из него на обряде пьют по кругу. Курка «малый пивной ковш» похож на ладью с высокой резной ручкой. Про него сложили загадку: «Есть у меня маленькая сношенька, и всякий входящий её целует».

Резьба на ковшах не только для красоты: по ней узнают род. Гостю в чужом селе подают ковш с чужой меткой, и вежливый гость сначала узнает, чей это род, а потом уже пьёт.

Чӗрес «долблёные кадушки» бывают разными: под квашню, под молоко, под зерно. Самая ходовая — пудовка, она же и мера. В патман и касмак «больших кадках» держат по четыре пуда мёда или зерна. Еду в поле и в дорогу носят в пурак «сшитом из бересты цилиндрическом туесе». Муку держат в такана «долблёном корытце». Глиняный горшок называется чӳлмек, пивной кувшин — кӑкшӑм.

Лапти и сапоги

Будничная обувь — ҫӑпата «лапти» из липового лыка. Мужские плетут в семь лычек, женские в девять и двенадцать. Носят их с онучами, в одних краях с чёрными, в других с белыми, или с чӑлха «шерстяными чулками». В дороге лапти снашиваются за неделю, и после долгого перехода весь лагерь садится плести. Над парнем, который сплёл себе лапти в девять лычек, смеются, что они бабьи. Он отвечает, что зато неделю проходят.

Сӑран атӑ «сапоги» и сӑран пушмак «кожаные башмаки» надевают в праздник, в город и по должности. Кто в лаптях, а кто в сапогах, видно сразу. Следопыт и ополченец ходят в лаптях. Булгарский всадник и казённый человек из столицы — в сапогах.

Мастера булгарских городов

На каждом булгарском городище находят следы металлургии, кузницы, гончарной, ювелирной, косторезной и столярной мастерских, а в Биляре и Болгаре были и медеплавильные печи. Красная круговая керамика — самая узнаваемая примета булгарского слоя в земле. Болотную руду добывают в любом лесу. Дороже всего хорошая крица и мастер, который умеет тянуть проволоку: без проволоки не сплести кольчугу.

Особой славой пользовалась булгарская кожа. Тонкую мягкую юфть на Востоке и на Западе так и называли, «булгари». Из неё шили сапоги, шапки, куртки, ремни, бурдюки и конскую упряжь. Ювелиры делали перстни, подвески, серьги и накладки. Степняки охотно брали украшения в уплату: они легче серебра, и взвешивать их не надо.

Но лучшая вещь булгарских мастеров — бронзовый замок в виде животного. Такие замки делали в Биляре: маленький баран или конь с дужкой, а по бокам кружки с точкой в середине, насечки на голове и ногах, иногда растительный узор. Замок-барашек висит на клети, а ключ от него на верёвке носит хозяйка. Говорит такой замок одно: хозяин ушёл, но вернётся. Старики говорят: «Заперто — значит, есть куда прийти».

Меры, счёт и серебро Тело как мера

У сувар все меры длины взяты с человеческого тела. Земляной вал меряют хӑлаҫами «размахами рук», ров — локтями, частокол — косыми саженями. Десятник на стройке кричит «в рост да пядь сверху», и его понимают все.

Мера Что это Примерно пӳрне палец ширина пальца ал лаппи ладонь ширина ладони шит пядь от большого пальца до мизинца чике локоть от локтя до кончиков пальцев утӑм шаг один широкий шаг хӑлаҫ размах рук рост человека чалӑш косая сажень от ступни до поднятой руки Путь, зерно и время

Крестьянин не знает вёрст. Он говорит «день пути». Ближе — «докуда голос дойдёт»: столько от околицы до края поля, и столько же должно быть между дозорными, чтобы один докричался до другого. Ещё дальше — «докуда глаз видит»: до опушки, до поворота реки. Полдня измеряют работой: «пока корову не подоят», «пока полосу не сожнёшь».

Зерно меряют не на вес, а посудой. На вопрос, сколько зерна, отвечают: «Три патмана и початая пудовка». Пӑт «пуд» — это вес мешка, который взрослый мужчина носит на плече, кӗрепенке «фунт», мӑскал «самая мелкая мера для серебра и пряностей».

Время тоже считают по работам и обрядам. Говорят «к тому, как свезут снопы», «до Ҫинҫе», «как поставят юпа». Ночь делят по петухам и звёздам, день — по солнцу в окне и по тени от клети.

В городе считают иначе: фарсахами, днями караванного пути, днями до пятницы. Один и тот же путь старейшина называет «два дня, если не польёт», а столичный чиновник — «сорок с лишним вёрст по сухому». Деревенскому человеку от этого не легче, а городскому просто удобнее.

Серебро на вес

Своей монеты в Булгарии нет уже двести лет. В начале XI века серебро с Востока перестало приходить, и с тех пор крупные сделки считают серебром и медью в слитках, а мелкую торговлю ведут на шкурки, оловянные кружочки и шиферные пряслица. На базарах Болгара и Ага-Базара у купца всегда есть весы и набор гирек, и никакой торг не начинается, пока серебро не легло на весы. Серебро называют кӗмӗл. Старые дирхемы, завалявшиеся у дедов, ходят как металл: их тоже взвешивают, как рубленый слиток.

В лесу считают шкурками. Белка — мелочь, куница — серьёзная плата. Меха считают сороками, поэтому говорят «сорок белок», а не «столько-то серебра». Скот — тоже деньги. Голова барана служит мерой дара, выкупа и долга, и в мире без монеты это никого не удивляет.

Говорит · Асия

Кладу на весы. Не хватай, милый, серебро не убежит. Видишь, чашка не встаёт. Твоё серебро легче на полмӑскала, и это твой убыток, а не мой. Кто тебе его резал? Вот этот край свежий, его подрезали, пока ты вёз. Сорок лет назад я девочкой стояла вот тут за отцом и смотрела, как он смотрит на край. Двадцать лет я стою тут сама. Меня зовут матерью базара, и не потому, что я старая, а потому, что я никого не обвесила. Суварский мужик привёз мёд и хочет серебра. Лесной человек привёз куниц и хочет соли. Русский купец хочет кожи. Булгари, милый, лучшая кожа на свете, её берут и в Хорезме, и на Руси. Весной все брали меха, а я брала кожу. Теперь вот посмотрим, кто тут мать базара.

Гость и слово Как принимают чужого

Гостя встречают у ворот и первым делом распрягают его коня: коня принимают прежде человека. Потом ведут в дом и сразу сажают за стол. О деле голодного не спрашивают, это невежливо. Женщины садятся на переднюю лавку напротив двери, мужчины — на боковую. Пиво первым подносят старикам, и пока подносят, молодёжь стоит посреди избы в поклоне. Гость сидит, а вокруг стоят люди, и он понимает, где оказался.

Сначала гостю дают хлеб и сыр, потом ковш. Режут для него то, чего не зарезали бы для себя. Отказаться нельзя. Если в доме нечего подать, подают кашу и извиняются особыми словами. Это не стыдно: так положено, и слова снимают неловкость с обеих сторон. Только после еды и первого ковша начинается разговор: чей ты, откуда и зачем приехал.

Первым говорит хозяин, он приветствует гостя и подносит первый ковш. Старший из собравшихся произносит благопожелание. Гость говорит, когда его назовут. Пришедшему по делу надо дождаться, пока ему дадут слово. Кто заговорит раньше, тот обидит хозяев.

Суварские сельчане почти никогда не зовут друг друга по имени. Старика называют мучи, старуху — кинеми, мужчину постарше — пичче, старшую женщину — аппа. У незнакомого спрашивают род и место, а имя потом. Если молодой назовёт старейшину по имени, это запомнит всё село.

Чем можно обидеть

Хуже всего отказаться от ковша. Если пить тебе не велит вера, ковш принимают, поднимают, называют своих умерших и передают дальше, не выпив. Так можно, и хозяева не обидятся.

Отказаться сесть за стол — значит сказать: «Мой дом тебе не дом». Начать прямо с дела — «Ты приехал не к нам, а за нашим». Считать вслух чужое — скот, мешки, детей во дворе — обидно, и сборщика налогов ненавидят за эту привычку не меньше, чем за сам налог. Войти в лаҫ без зова — значит вторгнуться на женскую половину. Уронить хлеб на землю — грех всегда, а в неделю Ҫинҫе тем более.

Слова, которые говорят

Самые нужные речевые формулы знает любой ребёнок.

Как говорят Что значит Когда Ырӑ кун пултӑр! Пусть будет добрый день входя в село Ырӑ каҫ пултӑр! Пусть будет добрый вечер подходя к костру Аван-и? Сывӑ-и? Хорошо ли? Здоров ли? вместо «здравствуй» Турӑ пулӑштӑр! Бог в помощь проходя мимо работающих Апачӗ тутлӑ пултӑр! Пусть еда будет вкусна войдя во время трапезы Ҫӑкӑр-тӑвар пултӑр! Хлеб-соль вам подавая гостю хлеб Чипер кай! Иди благополучно провожая Сывӑ пул! Будь здоров прощаясь надолго Тепре куриччен! До новой встречи прощаясь с надеждой Телейлӗ пулӑр! Будьте счастливы желая добра молодым

Уходя из-за стола, гость говорит слова, в которых вся вежливость этого мира:

Ҫитменнине ҫитерӗр, ытлашшине каҫарӑр! «Чего не хватило, восполните; что было лишним, простите».

Извиняются словами каҫарӑр «простите» или айӑп ан ту «не вмени в вину». Отвечают юрӗ, темех мар «ладно, не беда».

Как ругаются

Матерной брани у сувар нет. Они не чище других, просто ругаются иначе. Ругань здесь — проклятие, маленький обряд наоборот, и направлена она на духов, на род и на работу, а не на тело.

Самая лёгкая, дневная ругань касается работы. В обозе говорят «руки как лапти», «на тебе пахать — соху жалко», «тебе и серпа не доверят». Злобы в этом нет. Потяжелее ругань через нечистых: «чтоб тебя арҫури „злой лесной дух“ увёл». Того, кто приносит беду, называют эсрел «ангел смерти», по его имени. Самое страшное пожелание касается памяти: «Пусть тебе юпа поставить некому будет». Оно значит, что по тебе никто не отслужит поминки и не назовёт тебя в огонь. Такое говорят раз в жизни и при окончательном разрыве.

Булгарин-мусульманин ругается через закон: «беззаконник», «не знающий счёта», «нечистый». Русский ругается через веру. Если в обозе ссорятся трое из разных народов, ругань звучит на три лада, и каждый слышит чужую как непристойность.