Энциклопедия чувашского народа

Корову зимой кормят сеном, и сена всегда впритык. Поэтому семья, которая берёт корову в дальнюю дорогу, берёт с собой ещё и её зиму, которой у неё нет.

Год скота

Рядом с годом земли, о котором шла речь в прошлой главе, у деревни идёт второй год — год скота.

В июне скот уже выгнан в общее стадо, ягнята при матках, овец стригут. Пастух у села один на всех, и забрать пастуха — значит оставить стадо без присмотра. В июле косят сено — корм на семь месяцев зимы. Потоптанный или сожжённый покос — это падёж в феврале. В августе скот пускают на жнивьё, и он нагуливает тело. В сентябре его держат ближе к дому, на ночь загоняют, и хозяева садятся считать: кого кормить зимой, а кого нечем.

А в октябре — осенний забой. Режут тех, кого не прокормить. Это не жестокость, а арифметика, и решают её всем двором вслух, загибая пальцы. Мясо идёт в шӑрттан «запечённый бараний желудок с мясом» — его набивают в бараний желудок и запекают, чтобы хранилось, — и на поминальные столы кӗр сӑри «осеннего пива».

Коня в этот счёт не ставят вообще. Его зимой кормят соломой и тем, что осталось. Не дотянет — значит, не дотянет.

Свиньи, или как скот различает народы

Самый простой способ понять, куда ты приехал, — посмотреть, какая скотина ходит по улице.

В суварском селе старой веры, у мордвы, у марийцев свиньи есть. Свинья — идеальный скот лесной деревни: пастбища ей не надо, она сама кормится желудями в дубраве и к осени даёт сало. Дубрава кормит свиней — и это ещё одна причина, почему дубы не рубят просто так.

В булгарском городе, в гарнизоне, в мусульманских сёлах свиней нет вовсе. Это видно с первого шага — по улице, по запаху, по котлу. Ещё никто не заговорил, а ты уже знаешь, где ты.

Пчёлы и знак на дубе

Мёд и воск — вместе с мехами главный товар края, который уходит и в Европу, и на Восток. Воск нужен всем: на воске стоит свет, из него льют свечи, им запечатывают письма.

Мёд здесь берут не с пасеки, а из борти. Борть — дупло в живом дереве, высоко над землёй, природное или выдолбленное человеком, в рост высотой. Такое дерево — собственность. На коре вырублено знамя — родовой знак хозяина. Лес правобережья вовсе не дикий: он весь поделён и помечен, просто метки мелкие и чужой их не видит.

Дуб стоит на отшибе, толстый, с затёсом на высоте человеческого роста, и на затёсе знак — три черты и косой крест. Гул от него слышно шагов за десять, и все, кто проходит мимо, невольно пригибают головы. Вокруг на полдня пути никого. Рядом — сухая сосна, которая отлично легла бы на засеку, и мужики уже примеряются к ней топорами. А сосна стоит так, что если её свалить, упадёт прямо на дуб.

Срубить борть значит отнять у рода доход на двадцать лет вперёд. Такое не прощают. Взять чужой мёд — воровство, и о пропаже в ближайшем селе узнают раньше, чем туда доедет вор. А кто знает здешний обычай, тот кладёт под дуб горбушку, говорит пару слов хозяину места и вырезает рядом со знаменем свою короткую метку: были, не тронули. Это язык, который здесь читают.

Мёд — единственная сладость этого мира. Им подслащивают пиво на кӗр сӑри, им лечат: повязка с мёдом на ране — старое и верное средство ведуний. Осенью пчёл «ломают» — забирают мёд, и часть семей при этом гибнет. Бортник говорит об этом спокойно и точно, как говорят о забое.

Говорит · Кужеват

Ты думаешь, лес — ничей. Идёшь и думаешь: вот дерево, вот зверь, бери. А я тебе скажу, чей тут лес. Этот дуб — рода, что за речкой, у них знак — гусиная лапа. Этот гон, где бобры, — наш, моего деда, и мой сын его возьмёт. Эта поляна, где малина, — ничья, туда все ходят, но медведь её считает своей, и с ним никто не спорит.

Кто возьмёт бобра в чужом гоне — тот не охотник, тот вор. Его не ищут. Про него просто все знают.

А мех ты сейчас не покупай, если хочешь хороший. Летний зверь пустой, линялый. Тот мех, что тебе продают в Утӑ «месяц сена», — прошлогодний, из амбара, с прошлой зимы. Он кончится, и нового до снега не будет. Поэтому и дорог. А в лесу его отдают дёшево не от глупости. Хлеб нужен сейчас, а до базара мех сам не дойдёт.

Собаку мою не корми. Она при чужих не ест.

Птица во дворе

Куры, гуси, утки. Курица — единственное животное, которое режут не задумываясь. Все остальные — событие, курица — ужин. И поэтому «зарезали курицу» значит «приняли гостя всерьёз». Курица же — самая частая жертва на малом чӳке «молении с жертвой».

Гусь — другое дело. Гусь зимует, весной несётся, и двор знает своих гусей наперечёт. Забранный гусь помнится дольше забранного мешка зерна: мешков много, а гусей семь. Гуси у воды сторожат не хуже собаки и кричат куда громче. А из гусиного пера делают оперение стрел, и перед большой войной перо скупают по сёлам. Стрелы делаются из гуся.

Петух во дворе в октябре — не просто птица, а знак того, какие стоят дни: петух идёт на поминальный стол кӗр сӑри, автан сӑри «петушиное пиво».

Дикие звери и птицы Кто живёт в лесу

Лес правобережья — смесь дубрав, хвойной тайги и лесостепи. Здесь водятся волк, лисица, заяц-русак, бурый медведь, рысь, барсук, куница, лось, кабан, хорь, выдра и бобр.

Хир сысни «кабан» ходит стадом, опасен и травит поля. Его след на тропе значит, что людей здесь давно не было. Пӑши «лось» — огромная добыча: одного хватает, чтобы кормить род неделю, но бьют его вдвоём, а везут долго. Упа «медведь» — не страшилка, а сосед, которого обходят стороной. Он ломает борти и задирает скот, и с ним связано больше обид бортников, чем страха. Кашкӑр «волк» — летом почти невидим, осенью и зимой главный враг скота.

Бобр и куница — не просто звери, а деньги. Куница — лучший мех леса, мягкое золото. Бобровая струя и бобровый мех ценятся по всему северу, и за бобровые гоны роды спорят поколениями. Каждый тюк мехов, который уходит на базар, — это зима работы охотника и несколько десятков зверей.

Охота здесь не забава, а вторая половина хозяйства. Мужчины охотятся между работами, зимой всерьёз, артелями. Мордва и марийцы делают это лучше и основательнее сувар — лес для них ближе.

Волки идут следом

Волков не видно — видно, что делают кони и собаки. Второй вечер подряд кони на привязи стоят мордами в одну сторону и не едят. Следопыт обходит лагерь кругом и возвращается:

— Четверо. Идут третий день.

На людей они не нападут. Они идут за колонной, потому что за колонной остаются падаль, отставшая скотина и то, что закапывают неглубоко. Пастух, при котором десяток голов, смотрит на старшего и ждёт слова.

Старый возница говорит, что деды в таких случаях оставляли волкам павшее, в стороне от тропы, на опушке, и в этом нет позора.

— Пусть жрут своё, не наше.

К утру на месте чисто.

Птицы: как они себя ведут

Ворон не бывает стаей. Это пара, которая держит свой участок, летает низко и молча, а голос у него один — глухой. Над местом боя вороны появляются не в тот же день, а на следующий.

Грачи и галки — наоборот, стая. Они орут, кружат над пашней и над дымом. Если над лесом поднялась галочья туча, значит, там кто-то идёт. Разница между вороном и грачом — это разница между приметой и донесением разведчика.

Сорока стрекочет на чужого и не улетает. В лесу это живой сторож, и следопыты её ненавидят: сорока, стрекочущая за спиной колонны, значит, что кто-то идёт следом.

Журавли

Журавли уходят в Авӑн «месяц овина», в сентябре и в начале октября, за ними, ниже и позже, — гуси. По ним в деревне считают срок: как тӑрнасем «журавли» прошли, так и снег скоро.

Крик слышно раньше, чем видно клин. Он идёт высоко, ровно, на юг, и колонна на дороге останавливается сама — не по приказу, а потому что все задрали головы. Стоят молча. Считают. Кто-то из женщин начинает говорить вслух то, что говорят в такие дни дома, и замолкает на полуслове, потому что дома у неё больше нет. Клин уходит за лес, крик ещё слышен, а потом нет. Обоз стоит ещё мгновение и трогается дальше.

Бить журавлей не принято. Мясо у них жёсткое, а стрелка потом весь вечер никто не благодарит.

Гнус

Над этим не смеются. Гнус отнимает сон, гонит скот и приносит болезни.

Комар и дымокур

Волга, Сура, их старицы и заливные луга — идеальные комариные места. Хуже всего в конце июня и в июле, у воды, на закате. Человек, ночевавший в пойме без дыма, не выспался. Конь, стоявший там же, не поел.

Средство одно, и оно работает: дымокур. Сырую траву кладут на угли с наветренной стороны, и лагерь тонет в едком дыму. Дышать трудно, глаза текут. Но дым видно издалека.

Первая ночёвка на берегу в июле. Молодой боец смеётся над возницами, которые тащат к костру вместо дров охапки сырой травы: дыма полный лагерь, глаза режет, дышать нечем. К полуночи он выходит из дыма к воде, на чистый воздух. Через минуту возвращается и садится обратно в дым, не говоря ни слова. Наутро лицо у него всё в укусах, а у возниц нет. Никто не злорадствует. Ему просто двигаются, освобождая место поближе к траве.

Вӑйӗ ҫитсен вӑрӑм туна та вӑкӑра ҫӗнӗччӗ «Хватило бы силы — и комар быка одолел бы».

Овод

Пӑван «овод» приходит в июле, в самый зной, в безветрие, к воде. Скот боится его до безумия.

Становится тихо и очень жарко, и в этой тишине слышен ровный звон. Первой срывается овца с краю, за ней три, за ними всё стадо разом — не прочь от воды, а куда попало: через кусты, в старицу, в лес. Пастухи бегут наперерез с собаками. Собрать разбежавшееся стадо — это день работы, и одну-две головы не найдут никогда: их найдут волки.

Кто водил скот, знает, как быть. В зной не идут. Днём спят под телегами в тени, держат дымокур с наветренной стороны, а выходят ближе к вечеру и идут до темноты по холодку.

Вошь и баня

Вошь заводится не от грязи, а от тесноты: там, где люди спят вповалку в одежде и не топят бани. Сначала двое перестают спать. Потом чешутся все и делают вид, что не чешутся. Потом кто-нибудь из старших женщин говорит вслух то, что никто не хотел говорить первым, и велит всем снимать рубахи и выворачивать швы. Мужики гогочут, женщины не смеются.

Вошь — не позор и не шутка. О ней говорят как о погоде: буднично и с досадой. Лагерная лихорадка, которую она разносит, в походах всех веков убивала больше людей, чем стрелы.

Средство — мунча «баня». Её топят по-чёрному, парятся по очереди, бельё выпаривают или прожаривают над огнём по швам. К вечеру лагерь пахнет мокрым дубом и дымом, и люди выглядят так, будто им вернули по три года жизни. Дешевле пира не бывает.

И вот где сходятся обряд и тело: в неделю Ҫинҫе «неделя, когда землю нельзя трогать» топить баню нельзя.

Небо от июня до октября

Погода на правом берегу портится не по прямой. Июнь неудобен, июль хорош, август лучший, сентябрь невыносим, октябрь тяжёл, но честен. Кто потерял июль, тот расплачивается в сентябре.

Ҫӗртме, июнь: духота и гроза

Первая настоящая жара, к которой ещё не привыкли. Днём душно, к вечеру воздух густеет, рубаха на спине не просыхает. Дорога сухая, и над обозом стоит пыль столбом — колонну видно за версту. Молоко и мясо киснут за полдня, поэтому в дорогу берут сушёное. Раны воспаляются быстрее, чем в любой другой месяц.

Гроза приходит с запада. Полдня было душно так, что железо казалось тёплым. Потом разом замолкают птицы, и становится слышно, как далеко за лесом идёт низкий гул. Сначала запах, потом тишина, потом ветер с пылью — и стена ливня по листве. Лучники, не дожидаясь приказа, снимают тетиву и прячут за пазуху.

Юмӑҫ «сказитель» Ярмул смотрит на небо и считает между вспышкой и ударом. Потом говорит, что гроза идёт стороной и до полуночи кончится, и что ямы надо рыть с другого края низины, где не зальёт. Так и выходит. Он не колдовал. Он видел сорок таких гроз.

Через полчаса всё кончено, и от земли идёт пар. Первый раз за неделю легко дышать.

Утӑ, июль: жара и сенокос

Работа от света до темноты, соль на рубахе, руки в мозолях от косовища. Жажда сильнее голода. Спят мало, на возу. У воды комар.

Дорога идеальная. Кожаные ремни трескаются, ножны рассыхаются, и оружие в них болтается. Еда портится вся. На повязках раненых мухи, и отгонять их — постоянная работа ведуньи.

Июль — месяц покоса, и война, проходящая через покосы, топчет не траву, а зиму тех, кто косит.

Ҫурла, август: жатва и холодные ночи

Днём ещё жарко, а ночью уже холодно. Первая ночь, когда просыпаешься от холода, приходит обычно во второй половине августа. Роса ложится тяжёлая, и к утру мокрое всё: одежда, тетива, повязки, сено.

Дорога лучшая за год. Тетиву на ночь снимают теперь всегда, и напоминать никому не надо. Появляется новый хлеб — впервые за лето можно наесться. Раны заживают лучше, чем в июле. На рассвете трава серебряная от росы, и над полем стоит пар. Человек, лёгший в такую траву, невидим, а примятая им трава видна издалека.

Авӑн, сентябрь: дожди и распутица

Первый месяц, когда мокро не время от времени, а всё время. Никто и ничто не высыхает. Ноги мокрые с утра до ночи, и мокрые обмотки за неделю снимают с ног кожу. Над сёлами стоит дым овинов и сладковатый запах сушёного снопа.

И приходит распутица — враг страшнее любого разъезда.

Дорога перестала быть дорогой. Колея налита до краёв, колесо уходит по ступицу, кони бьются, вытягивают на полсажени и встают. В поле объезжать ещё хуже — пашня раскисла глубже. За полдня прошли столько, сколько обычно проходят за час. Люди идут рядом с повозками, по колено, и толкают. Сапоги есть у половины; у остальных онучи, которые можно выжать.

Мордва и марийцы в такую грязь рубят жерди и стелют гать — поперёк дороги, плотно, как стелют у себя дома каждую осень. Триста шагов настила — полдня работы. Зимой по этой гати пойдут люди из ближнего села и будут гадать, кто её положил.

Сентябрь — худшее время для лука. Растительная и жильная тетива впитывает влагу и тянется, лук теряет силу, а роговые накладки составного лука держатся на клее, сваренном из рыбьих пузырей, и сырости этот клей боится. Поэтому у хорошего лучника всегда несколько тетив, и он держит их под шапкой или за пазухой. Зерно подмокает. Раны заживают хуже всего: повязка мокрая, одежда мокрая, и сухого места, где перевязать, нет.

Шыв хӗрне ансан ура йӗпенмесӗр ҫук «К воде спустился — ног не замочить нельзя».

Юпа, октябрь: заморозки и чёрная земля

Утром на траве иней, в бочке лёд в палец толщиной. Днём отходит. Холод перестаёт быть прохладой и становится работой: нужны дрова, нужно сухое, нужно горячее хоть раз в день. Кто без сапог и без онучей, тот к ноябрю не ходок.

Зато гнус кончился. И мокрое перестало гнить. И еда наконец не портится — единственный подарок осени.

Утренняя дорога, схваченная морозом, — лучшая за месяц. К полудню она раскисает. Поэтому в октябре выходят до света. Ободья колёс обледенели, руки не держат вожжи, голое железо жжёт ладонь. Тетива на морозе крепче, чем в дождь, но рвётся чаще. Раненый, лежащий в повозке, мёрзнет вдвое быстрее того, кто идёт рядом.

Первый заморозок всегда застаёт врасплох. Вечером было просто холодно. Ночью вода взялась льдом, трава поседела, у всех изо рта пар. Дрова кончились вчера: шли сырым лесом, а сухостой рубить не стали, торопились. Костры чадят и не греют. Раненые лежат на холстине, и к ним не хочется идти, потому что там ещё холоднее. Спят по двое под одной овчиной. И ни одного комара.

Снег в этих местах в октябре может выпасть — во второй половине месяца бывает. Но он не ложится. Он падает, лежит в бороздах и на северных склонах и тает. Настоящий снег, который останется до весны, приходит только во второй половине ноября.

Поэтому октябрь здесь не белый. Он чёрный. Серое небо, чёрная мокрая пашня, прихваченная ночью и раскисшая днём, снежная крупа в колеях и пар изо рта. Кто в такую осень уходит в дорогу, уходит по чёрной земле.

Тело в долгом походе

Никто не жалуется. Это главное правило, по которому живут люди в долгой дороге. Усталость видна не по словам, а по тому, что люди делают меньше и говорят короче.

Жажда и дурная вода

Жажда страшнее голода и приходит быстрее. Летом человек в пути выпивает несколько кувшинов в день, конь — вёдра. Пересохший родник — не мелкое неудобство, а беда.

Но хуже жажды — больная вода. Стоячая вода из старицы. Вода ниже по течению от лагеря. Вода из ручья, выше по которому стоит скот. От такой воды слабеют, мучаются животом и лежат по многу дней. Главная смерть долгого похода приходит не со стрелой, а с ковшом.

Защищаться умели и тогда. Воду берут выше лагеря. Отстаивают. Кипятят. Копают ямку в песке у реки, и она наполняется чистой водой. И пьют пиво и квас: они безопаснее воды, и это, а не пьянство, причина, по которой их пьют все.

Говорит · Унавий

Когда люди не встают, я спрашиваю не про людей. Я спрашиваю: где брали воду.

Мне отвечают — там, ниже, там спуск удобный. Я иду и смотрю, что выше по реке. И всегда что-нибудь есть. Чужое стадо стояло у воды неделю. Или свои кони. Или сами же вы, вчера, мылись выше, чем черпали. Никто не проверил, потому что все устали. Усталый человек пьёт там, где ближе.

Я варю горькое, и я заставляю пить. Лежать не даю — пусть ходят. К утру встают почти все. Кто не встал, встанет к вечеру и будет помнить об этом всю дорогу. А я забуду, мне некогда помнить.

Скажу одно, и повторять не буду. Воду брать выше лагеря. Выше скота. Выше того места, где вы моете ноги. Это не лес вам говорит и не духи. Это я говорю.

Ноги, зубы, сон

Пехота гибнет от ног. Мокрые онучи, стёртые пятки, ноготь, сходящий после долгого перехода. Правило похода всем известно и никем не соблюдается: сушить ноги важнее, чем ужинать. А всадник за долгую дорогу стирает бедро до крови.

Больной зуб выводит человека из строя вернее раны, и сделать с ним можно только одно — вырвать.

Дозор в три смены значит, что за ночь никто не спит целиком. Через неделю человек засыпает стоя и делает глупые ошибки. Часовой, который не проснулся, — самое обычное объяснение ночного налёта.

С октября приходит обморожение: пальцы, уши, нос. Хуже всего тем, кто едет, а не идёт, и тем, кто лежит раненый.

Третий месяц

Где-то к концу августа, на третьем месяце пути, отряд меняется. Люди перестают чинить то, что сломалось не до конца. Едят молча. Спорят о мелочах и не спорят о важном. Забывают имена новичков. Начинают верить приметам сильнее, чем в июне.

Это видно по мелочам. Человек третий вечер подряд начинает сматывать онучи и засыпает на середине. Возница забыл затянуть чеку, и колесо лежит в канаве. Вокруг одного и того же котла в июне разговаривают, а в октябре едят.

Лекарство от этого одно — дневка: баня, горячая еда, день без дороги. Оно стоит дня, а дней всегда нет.

Но вот что важно. Усталые люди не становятся хуже. Они становятся молчаливее, точнее и суевернее. К октябрю отряд работает лучше, чем в июне, — просто из него ушло всё лишнее. И на это больно смотреть.

Чем пахнет и как звучит этот мир Запахи

Обоз на марше пахнет конским потом, дёгтем из ступиц, мокрой холстиной, зерновой пылью и немытыми людьми, а поверх всего — навозом.

Овин в сентябре — горячей пылью, дымом и подсыхающим снопом: сладко и душно, дышать нечем. Сгоревший овин — мокрой головнёй и горелым зерном, и этот запах горелого хлеба помнят всю жизнь.

Кузница пахнет окалиной, угольным дымом и горелым рогом — когда куют коня, копыто дымит. Дым костра у каждого дерева свой: ольха горчит, сосна отдаёт смолой, сырая трава дымокура ест глаза. Сумка ведуньи пахнет полынью, багульником, дёгтем и мёдом. Мокрая овчина под дождём — самый домашний и самый противный запах осени.

Пиво кӗр сӑри пахнет солодом, хмелем и дрожжевой кислинкой. Это запах поминок.

Осенний лес после дождя пахнет грибной прелью и палым дубовым листом, горьковатым, ни на что не похожим.

Место, где был бой, через день пахнет не кровью. Воздух становится тяжёлым и сладковатым, и чувствуешь его раньше, чем видишь поле.

А первый морозный воздух не пахнет ничем. Мир вдруг перестаёт пахнуть, и это само по себе ощущение.

Звуки

Ночь в лесу: капель с листьев ещё час после дождя, сова, треск, который может быть кабаном, хруст, после которого вся тишина становится другой, — и потом ничего.

Ночь в степи: ветер в траве, сверчки, фырканье коня на привязи и далёкий лай собак, который значит, что село ближе, чем казалось.

Обоз: скрип ярма, шаг сотен ног, кашель в колонне и несмазанная ступица, визг которой в ночном переходе запрещён — ступицы мажут дёгтем. Дождь по натянутой холстине повозки и дождь по шлему — два очень разных звука.

Ручной жёрнов по утрам в каждом доме — звук, по которому понимаешь, что деревня жива. Лук в сырую погоду скрипит тетивой при натяжении, а стрела в щит бьёт не звонко, а тупо.

И самый тихий час — лагерь перед рассветом. Кто-то раздувает угли. Кто-то кашляет. Кони переступают с ноги на ногу. Скоро вставать.

Правда и вымысел

• Лесная и степная лошадь, их рост, корм и болезни, фауна края, бортничество Волжской Булгарии со знаменем на дереве, поведение овода и перегон скота описаны по научным и справочным источникам; связь местной лошади XIII века с вятской породой — научная гипотеза.

• Сроки первого снега и устойчивого снежного покрова на Средней Волге — климатические данные: снег в октябре выпадает и тает, ложится во второй половине ноября.

• Пропорции цен на скот взяты из такс «Русской Правды» — это штрафы соседней Руси, а не булгарские рыночные цены.

• Запрет сувару поднимать нож на коня при том, что конину едят, — решение автора, носителя чувашского языка; клички и масти по-чувашски, имя-оберег у коня и отношение к собаке во дворе — поздняя этнография, перенесённая в XIII век.

• Кӑвак, его история и нрав, все сцены с Кураком, Илемпи, Ярмулом, Унавий и Кужеватом, собака из оврага и волки за колонной придуманы автором.

Часть II. Как живут

Глава 3. Дом, стол и дорога

Юлташпа ҫул кӗскелет «С товарищем дорога короче».

— чувашская пословица

Война приходит в мир, где люди прежде всего едят, топят печь, чинят лапти и считают зерно. О битвах этого лета будут говорить ещё долго, а о том, что в тот вечер варили в котле, не вспомнит никто. Но человек 1223 года сразу скажет, как идут дела, если услышит, что на ужин опять салма «лапша-обрывки в кипятке». Чтобы понимать людей правобережья, надо сначала понять, что у них на столе, во дворе, в руках и в кошеле.

Эта глава о материальной стороне года: о хлебе и пиве, о бане на краю оврага, о ковше с меткой рода, о серебре, которое кладут на весы, и о дороге, где ночлег выбирают по трём простым словам. Всё это кажется мелочью, пока оно есть. Уходя, люди потом вспоминают не мелочи вообще, а вот эти.

Что стоит на столе Хлеб и каша

Основа стола — зерно и молоко. Мясо здесь бывает по особому случаю, а едят каждый день хлеб да кашу. Поля Волжской Булгарии засевают пшеницей, просом, ячменём, чечевицей, горохом и полбой. Пӑри «полба» — зерно старое и уважаемое: из полбенной муки пекут обрядовый хлеб, и хозяйка, у которой есть полба, может не бояться праздника.

Главный хлеб — хура ҫӑкӑр «чёрный хлеб»: ржаной каравай на закваске, кислый, тяжёлый, на всю неделю. Тесто ставят с вечера, утром сажают в печь деревянной лопатой, а когда вынимают, корка ещё долго потрескивает, остывая. О хозяйке судят по хлебу. «У неё хлеб хорош» значит, что и в доме у неё порядок, и соседки говорят это не для красного словца. Молодуха, чей хлеб вышел как камень, слышит у колодца, что за год научится. Или не научится.